Бывшие. Реалити-шоу

Глава 1

Я слышала, как открывается дверь — два оборота, щелчок, скрип петель, затяжной и негромкий. Потом шаги в прихожей. Тяжёлые. Медленные. Он не торопился, и это было самым плохим знаком.

Я стояла у плиты. Котлеты шипели в раскалённом масле, мелкими брызгами пачкая фартук. Я перевернула их лопаткой и посмотрела в окно. За стеклом сгущалась осенняя тьма. Уличные фонари зажигались один за другим, их жёлтый свет размывался во влажном воздухе, превращаясь в грязные пятна. Там, за этими пятнами, существовала другая жизнь. Нормальная. Та, в которой от звука ключа в двери не сжимается желудок.

— Вика.

Его голос донёсся из прихожей. Ровный. Спокойный. Но я знала этот тон. Под этой бархатной гладкостью всегда скрывалась сталь.

— Я на кухне, — отозвалась я.

Голос предательски дрогнул на последнем слоге. Я сглотнула ком, подкативший к горлу. Нельзя. Страх нужно хоронить глубоко внутри, под слоем обыденности. Он чуял его с первого вздоха, как акула – кровь в воде.

Шаги приблизились, отдались гулко по плитке прихожей. Он замер в дверном проёме. Я почувствовала его взгляд у себя на спине — тяжёлый, пристальный, почти осязаемый. Он сканировал меня. Искал малейший изъян: небрежно подобранные волосы, слишком обтягивающую домашнюю кофту. Любую зацепку.

Я не обернулась. Уткнулась взглядом в сковороду. Первая котлета. Вторая. Третья. Перевернуть. Следить за равномерностью прожарки. Хотя какая, в сущности, разница? Они могли сгореть дотла — это ничего бы не изменило.

— Ты не встретила меня, — констатировал он, входя на кухню. Я услышала, как на кухонный стол ложится что-то тяжёлое. Потом — отчётливый, звенящий стук стекла о дерево. Бутылка. Значит, день был действительно тяжёлым.

— Прости, Тим, не услышала, — я заставила себя обернуться, изобразила на лице что-то, напоминающее улыбку. Губы не слушались, растягиваясь в напряжённую, безжизненную линию. — Ты ведь голоден? Ужин почти готов. Я приготовила котлеты. Твои любимые, с грибами и сыром.
Он стоял у стола, прислонившись к столешнице. Костюм — дорогой, итальянский — был помят. Галстук болтался на расстёгнутой рубашке. Лицо носило отпечаток усталости, но глаза... Глаза были живыми. Чёрными, блестящими, с тем самым холодным, изучающим блеском, который появлялся после первой рюмки.

На столе стояла бутылка водки, полупустая. Он уже начал. В машине. Или в баре у редакции.

— Трудный день? — спросила я, соблюдая осторожную, почтительную дистанцию в тоне.

Он промолчал. Просто смотрел. Взгляд его скользил по моему лицу, задерживался на губах, на глазах. Внутри всё медленно и неотвратимо сжималось в тугой, ледяной ком. Сердце принялось глухо, учащённо биться где-то в основании горла. Ладони стали влажными. Хотелось опустить глаза, спрятаться — но это было бы ошибкой. Прятаться — значит признавать вину.

Он прошёл мимо.

В гостиной щёлкнул телевизор, и пространство заполнил приглушённый, монотонный гул футбольного матча.

Я повернулась обратно к плите. Края котлет почернели, издавая горький, едкий запах гари. Я машинально перевернула их, глядя на обугленные корочки. Сердце всё ещё колотилось, сбивая ритм, пропуская удары, словно спотыкаясь в пустоте.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле духовки. Бледное лицо. Потухшие глаза. Сжатые губы. Я живу в красивой квартире. У меня есть муж, карьера, всё, что положено. И я несчастна. Это осознание пришло внезапно, как удар. Чёткое.

Неоспоримое. Я несчастна. И это — не временно. Это моя жизнь. Вопрос только один: как долго я ещё буду это терпеть?

Из гостиной доносился нарастающий гул трибун, перекрываемый голосом диктора. Звук был выставлен на максимум. Я знала это не по слуху, а по лёгкой, нервной дрожи стеклянной полки над раковиной.

«Он просто устал, — зашептала я себе под нос, в такт шипению жира. — На работе аврал. Редактор достал. Пробки. Просто чёрная полоса. Не цепляйся к нему».

Холодильник открылся с тихим щелчком. Струя холодного, застоявшегося воздуха ударила в лицо, пахнула пластиком. Я крошила сыр — холодный, скользкий. Руки дрожали. За дверью шаги Тимура становились громче.

— Вика.

Тимур стоял в дверном проёме кухни, заслоняя свет из гостиной. В его левой руке лежал мой телефон. Розовый чехол – его же подарок – казался дешёвой игрушкой в его ладони.

— Да? — я не подняла головы. Лезвие ножа продолжало резать. Зелень превращалась в однородную, влажную массу.

Внутри всё медленно и неотвратимо сжималось. Сердце начало отбивать частый ритм где-то в основании горла. Ладони стали влажными.

— Где ты была сегодня? — спросил он наконец.

— Дома.

— Весь день? — он сделал маленькую, почти незаметную паузу.

— Да.

— И никуда не выходила?

— Нет.

Он прищурился. В уголке его рта дёрнулась тонкая, скептическая ниточка.

— Врёшь.

— Не вру.

— Врёшь, — повторил он, и в бархатной глухоте голоса зазвенела сталь. — Я проверил историю геолокации. В четырнадцать ноль три ты была на Тверской.

Глава 2

Его лоб, твёрдый и массивный, со всей силы ударился о мой.
Мир не потемнел. Он взорвался ослепительной, белой, немой болью. Не удар — именно столкновение. Что-то хрустнуло у меня в носу. Я не закричала. Воздух вылетел из лёгких со свистящим хрипом. Я отлетела назад, ударилась спиной и затылком об острый косяк двери, и тогда вторая волна — тупая, разлитая, всепоглощающая — накрыла первую, смыла сознание в красную мглу.

Я осела на пол, сползла по косяку. В глазах плыли и лопались радужные круги, в ушах стоял звон. По лицу, от переносицы к губам, потекла струйка чего-то тёплого, солёного. Я коснулась дрожащими пальцами — кровь, алая и густая.

Он стоял надо мной, слегка расставив ноги. Дышал ровно, лишь чуть учащённо. Смотрел, как я, судорожно вздрагивая, пытаюсь вдохнуть через забитые кровью ноздри.

— Встань, — сказал он безразлично.

Я попыталась опереться на локоть. Пол под ладонью был холодным. Мир качнулся, поплыл. Я поднялась, держась за стену, оставляя на обоях кровавый отпечаток пальцев. В висках стучало. Кровь капала с подбородка на белую, почти стерильную плитку пола — яркие, алые капли, медленно расплывающиеся.

Он шагнул ко мне. Взял за руку выше локтя, там, где была тонкая кожа. Его пальцы впились в плоть, обещая синяк. Поволок. Мои ноги, ватные и непослушные, волочились по полу, цепляясь носками за стыки плитки. Он протащил меня через прихожую, мимо кухни, где на плите по-прежнему шипели забытые котлеты, наполняя воздух запахом гари, в спальню.

Я пыталась сопротивляться. Но он был сильнее. Намного.

Он швырнул меня на кровать. Я упала на спину, и холодная, гладкая простыня прилипла к коже. Я попыталась встать, но он навис надо мной, придавив меня к матрасу, вытеснив из лёгких остатки воздуха.

— Не надо, — выдохнула я, и это было слово, которое я поклялась себе больше никогда не произносить. – Пожалуйста.

Но оно вырвалось само. Он не услышал. Или услышал, и это лишь его подстегнуло. Он расстёгивал ремень. Металлическая пряжка звякнула. Его лицо было спокойным, даже сосредоточенным. Брови слегка сведены, губы поджаты. Как будто он выполнял важную, рутинную работу по дому.

— Ты моя, — сказал он негромко, наклоняясь так, что его дыхание обожгло моё лицо. — И я напомню тебе об этом. Чтобы ты не забывала.

Он вытянул ремень из шлёвок, сложил его вдвое, провёл по ладони. Медленно. Проверяя гибкость кожи.

Я закрыла глаза. Внутри всё оборвалось, провалилось, и осталась только знакомая, леденящая пустота. То самое тёмное, тихое место, куда я научилась уходить, когда боль и унижение становились невыносимыми.
И страх. Чистый, животный, парализующий страх, от которого холодели конечности и сводило живот.

— Открой глаза, — приказал он. Голос был тихим, но в нём не было места неповиновению.

Я открыла. Сквозь пелену слёз.

Он смотрел на меня. Изучал. Будто искал что-то на моём лице. Следы раскаяния. Искренний ужас. Мольбу. Любую эмоцию, которая подтвердила бы его власть.

Но я смотрела пусто. Потому что внутри, в той самой темноте, уже ничего не осталось. Только отточенный до автоматизма механизм выживания: не двигайся, не дыши, стань невидимкой.

Он усмехнулся уголком рта.

— Вот так-то лучше, — произнёс он. — Когда ты, наконец, понимаешь, где твоё место.

Он поднял сложенный ремень.

Я сжалась всем телом, втянула голову в плечи, приготовилась к жгучему, рвущему прикосновению. Но его не последовало.

Он просто держал ремень навису. Смотрел на меня. Ждал. Наслаждался этим моментом ожидания, этой мучительной неизвестностью. Это было в тысячу раз хуже любого удара.

— Скажи, что ты моя, — произнёс он тихо, почти ласково.
Я молчала. Сжала челюсти так, что заныли виски. Внутри, в самой глубине того ледяного убежища, что-то мелкое и твёрдое сопротивлялось. Последний осколок чего-то, что когда-то было мной.

— Скажи.

— Я твоя, — прошептала я. Звук был сиплым, чужим.

— Громче. Я не расслышал.

— Я твоя.

— Ещё раз. Чтобы я поверил.

— Я ТВОЯ! — крикнула я, и голос сорвался в надрывный, беззвучный визг.

Слёзы, которые я сдерживала, хлынули потоком. Они текли по вискам, горячие и солёные, капали на хлопковую наволочку, смешиваясь с алым пятном от крови из носа.

Он медленно опустил ремень. Провёл тыльной стороной ладони по моей щеке, вытирая слёзы. Движение было странно нежным.

— Вот и хорошо, — сказал он мягко. — Я же не хочу тебя наказывать. Ты понимаешь? Это ты сама меня вынуждаешь. Своим враньём.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Его губы были сухими, тёплыми. Почти такими же, как в тот далёкий день в загсе, когда он целовал меня после слов «объявляю вас мужем и женой».

Последующее было лишено даже видимости близости. Это был акт утверждения права собственности. Быстрый, грубый, беззвучный. Я лежала, уставившись в потолок, на белую пластиковую люстру в виде закрученной спирали. Считала её витки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять... Дышала ртом, короткими, поверхностными глотками, потому что нос был забит сгустками крови. Тело было отдельным, деревянным, отданным на поругание. Я не стонала. Не шевелила ни одним мускулом. Просто ждала. Когда он насытится. Когда отпустит.

Визуал Вики

Дорогие мои, пристегните ремни покрепче!

Добро пожаловать в новую историю. Готовы к шоу, где главный приз — не деньги, а право на собственную жизнь? Тогда смело закидывайте эту книгу в библиотеку. А если душа запросит продолжения — жмите на звёздочку, не стесняйтесь!

Итак, встречайте наших «героев» звёздного эфира:

Виктория Савельева в девичестве Ларина — блогер с тысячами подписчиков и идеальной картинкой в ленте. Её блог «Записки счастливой жены» — эталон семейного счастья. Вот только за каждой строчкой о любви скрывается драма, за каждой улыбкой — слёзы. Она мастер по созданию глянца…

Визуал Тимура

Тимур Савельев — успешный журналист, красивое лицо с обложки. Для зрителей — харизматичный мужчина и оклеветанный муж. Он верит в свою правоту.

А теперь — главный поворот! Их болезненный развод вынесли на публику в формате жёсткого реалити-шоу «Битва бывших». Тимур уверен: это его триумф. Он готовится к лёгкой победе.

Но на шоу свои правила. И карты могут ложиться непредсказуемо.

Готовы увидеть, как падают маски? Как ложь борется с правдой в прямом эфире?

Тогда включайтесь. Прямой эфир уже начался.

«Бывшие. Реалити-шоу» — ваш билет в самое жёсткое шоу этого сезона.

Глава 3

Он вышел не оглянувшись. Через минуту из гостиной донёсся привычный гул телевизора, смех ведущего ток-шоу. Обычный вечер.

Я лежала, прислушиваясь к боли. Она пульсировала в такт замедлившемуся сердцебиению — глухая, ноющая — в висках, в распухшей переносице, глубоко внизу живота, где было сыро и липко. Потом, как автомат, медленно поднялась. Ноги дрожали и не слушались. Я оперлась о стену, прошла к зеркалу в тяжёлой, тёмной деревянной раме. Моё отражение было бледным. Разбитая, опухшая губа. Тёмно-багровая дорожка запёкшейся крови от носа до подбородка. Глаза, огромные и пустые, смотрели на меня, как глаза незнакомой, напуганной девочки.

Я пошла в ванную, по дороге стащив с тумбочки в прихожей свой телефон. Умылась ледяной водой, которая обожгла кожу, но смыла липкую кровь. Вода в раковине закружилась, окрашиваясь в грязно-розовый цвет, и с бульканьем утекла в слив. Боль от холода была острой, чистой, почти целительной. Она затмевала другую, сокровенную боль.

«Ты должна уйти, — голос Ленки звучал в голове навязчиво, как заезженная пластинка. — Собрать вещи и уйти. Пока он тебя не убил».
Но как? Как уйти, когда он контролирует каждый рубль, каждый шаг? Когда у меня даже нет банковской карты, только его дополнение к счёту, по которому он видит все транзакции?

Я достала из шкафчика над унитазом аптечку — белую пластмассовую, с красным крестом. Перекись водорода зашипела на ватном диске, когда я приложила его к носу. Пластырь на разбитую губу. К синяку на лбу, который уже наливался синевой, я приложила кусок льда, завёрнутый в тонкое кухонное полотенце. Холод проникал сквозь ткань, обжигал кожу, но я терпела. Считала. Десять. Двадцать. Тридцать секунд.

Потом опустилась на холодный край акриловой ванны. Достала телефон. Руки тряслись так, что я едва удерживала устройство. Разблокировала экран.

Открыла камеру. Переключилась на фронтальную. Посмотрела в объектив.

Разбитое лицо. Заплывшие, красные глаза. Багровый след на лбу. Кровь в уголках губ.

Я сделала снимок. Сохранила в скрытую папку, защищённую паролем, которую создала месяц назад. Пароль — дата, когда мы познакомились.
Потом сфотографировала руку — предплечье, где его пальцы оставили чёткие, тёмные отпечатки на бледной коже. Пять будущих синяков.
Сохранила.

Доказательства. Маленькие улики.

А в голове сквозь панику мелькнула мысль, от которой по спине пробежал холодок:

«Если однажды я решусь рассказать правду — эти фотографии станут моим оружием. Не против него. Против его лжи».

Я встала. Ещё раз посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной.

— Ты выберешься, — прошептала я губами, которые плохо слушались. — Обещаю.

Голос сорвался на полуслове, дрожал. Но сами слова, выходя наружу, казалось, обретали вес, твёрдость. Я повторила их про себя. Снова. И ещё раз.

Глава 4

Я вернулась на кухню. Котлеты на сковороде превратились в чёрные, дымящиеся угольки. Я выключила конфорку, дотронувшись до ручки тыльной стороной ладони. Сковороду с её зловещим содержимым отнесла к мусорному ведру и вытряхнула, услышав глухой стук о дно пластика. Достала из холодильника новый, холодный фарш. Принялась лепить новые котлеты. Руки дрожали теперь сильнее. Фарш лип к пальцам, плохо держал форму. Я лепила одну, вторую, третью — механически, без единой мысли.

Досолила салат, перемешала. Попробовала на кончике ножа. Соль въелась в разбитую губу, вызвав новую, острую вспышку боли. На вкус всё было одинаково.

— Вика! — его голос донёсся из гостиной, перекрывая шум телевизора.
Я замерла на месте. Сердце, только-только успокоившееся, снова ухнуло куда-то в пятки.

— Да?

— Принеси мне воды. Холодной. Со льдом.

Я налила в его любимый гранёный стакан воды из фильтра, щипцами бросила три кубика льда. Они зазвенели о стекло. Пошла в гостиную.
Он полулежал на диване, в той же позе. Пустой стакан из-под водки стоял на его груди, мерно поднимаясь и опускаясь вместе с дыханием. Телевизор гудел. На нём шла запись футбольного матча — игроки в яркой форме бегали по зелёному полю.

Я поставила стакан с водой на журнальный столик. Он протянул руку, взял его, не отводя взгляда от экрана. Сделал несколько больших глотков. Лёд стукнул о зубы.

— Спасибо, — пробурчал он. — Ты у меня молодец.
Я кивнула, беззвучно. Развернулась, чтобы уйти.

— Вика.

Я обернулась, застыв в пол-оборота.

Он наконец оторвал взгляд от телевизора. Смотрел на меня. Его глаза были мутными от алкоголя. И в этой мути читалось что-то похожее на смущение. На туманное, пьяное раскаяние.

— Я люблю тебя, — сказал он хрипло. — Ты же знаешь?

Я кивнула.

— Скажи.

— Знаю.

— Нет. Скажи, что любишь меня.

Я сглотнула ком, вставший в горле. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Но губы, тренированные месяцами, сами сложились в нужные слова:

— Я люблю тебя.

Фраза вышла плоской, но его лицо озарила слабая, довольная улыбка. Он кивнул.

— Вот и хорошо, — прошептал он, и его взгляд снова поплыл к экрану.

— Тогда всё и будет хорошо. Правда?

— Правда, — эхом отозвалась я.

Я вернулась на кухню. Села на стул у стола, положила голову на сложенные на столешнице руки. Закрыла глаза. Запах гари ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырого фарша и зелени.
И я думала.

О том, что у меня в блоге — восемьдесят три тысячи подписчиков. Восемьдесят три тысячи человек, которые каждый день читают мои посты о счастливом браке, о вкусных и простых рецептах «для любимого мужа», о маленьких радостях семейного быта. Они ставят лайки, пишут комментарии: «Какая вы идеальная пара!», «Какое счастье — иметь такую жену!».
О том, что среди этих восьмидесяти трёх тысяч человек должна найтись хотя бы одна рука, которая сможет протянуться через экран и вытащить меня из этой красивой ямы.

О том, что я найду способ сбежать. Потому что альтернатива — остаться здесь, в этом холодном, красивом доме с высокими потолками и огромными окнами. С этим человеком, чья любовь пахнет кровью. А это — тихая, ежедневная смерть при жизни. Хуже любой, самой страшной, мгновенной.

Рука сама потянулась к браслету на запястье. Тонкому, серебряному. Пальцы нащупали гравировку на внутренней стороне, стёршуюся от времени: «Ты моя». Кожа под металлом была тёплой от тела.

Я вспомнила день, когда он подарил его мне. Ровно год спустя после той встречи в кофейне на Тверской. Воздух там был густым от запаха корицы и свежемолотого кофе, а бариста выводил пенное сердечко на поверхности моего капучино. Я сидела у окна с ноутбуком, правила очередной пост. Тогда мой блог только начинал жить, на меня подписаны были от силы пять тысяч человек, и каждый новый лайк казался маленькой, но важной победой.

— Это место свободно?

Я подняла глаза. Передо мной стоял мужчина — высокий, в тёмно-синем пальто, с кашемировым шарфом, небрежно перекинутым через плечо. Волосы слегка взъерошены. Улыбка уверенная, без намёка на сомнение. Красивый. Неприлично красивый.

— Свободно, — кивнула я на стул напротив.

Он сел, поставил на стол крошечную чашку эспрессо, снял пальто. Под ним оказался простой серый свитер, джинсы, часы на запястье — без вычурности, но с той сдержанной элегантностью, которая дороже любого логотипа.

— Работаете? — он кивнул на мой ноутбук.

— Пытаюсь. А вы разве не видите, что мешаете? — улыбнулась я, чтобы слова не прозвучали резко.

— Вижу. Поэтому и решил отвлечь. Работа — это скучно. Жизнь — куда интереснее.

Я рассмеялась — слишком громко, так что бариста обернулся. Мужчина лишь улыбнулся чуть шире, уголки глаз собрались в мелкие, приятные морщинки.

— Тимур, — протянул он ладонь.

— Вика.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была тёплой, сухой и очень крепкой. Его пальцы сомкнулись вокруг моих на долю секунду дольше, чем нужно.

Глава 5

Я не помню, когда именно решила уйти. Не было такого момента — щелчка, озарения, точки невозврата. Решение вызревало медленно, как синяк под кожей. Сначала желтоватое пятно сомнения, потом лиловый кровоподтёк страха, и наконец — тёмно-фиолетовая, почти чёрная уверенность, которая пульсировала в висках одним словом: Уходи.

Но между «уходи» и «смогу» зияла пропасть. Её ширина измерялась тремя годами совместной жизни, восемьюдесятью тремя тысячами подписчиков блога «Записки счастливой жены» и обнулённым балансом на счёте.

Я открыла глаза. На тёмном экране телефона всплыло уведомление — новый комментарий к утреннему посту про сырники.

«Викуля, вы волшебница! Мой муж съел всю тарелку и попросил добавки».

Я провела пальцем по экрану, удаляя уведомление. Потом открыла калькулятор. Начала считать.

Реклама в сторис — пятнадцать тысяч. Интеграция в пост — двадцать пять. В месяц выходило три-четыре рекламных поста. Итоговая цифра мерцала на экране: около ста двадцати тысяч. Из них двадцать процентов забирала комиссия платформы. Оставалось девяносто шесть.

Все эти деньги оседали на общей карте. Той, к которой у Тимура был доступ. Той, с которой он оплачивал счета, покупал продукты, снимал наличные на свои нужды.

«Мы же семья, — сказал он три года назад, когда предложил объединить финансы. — Зачем нам эти игры с раздельными счетами? Ты что, мне не доверяешь?»

Я доверяла. Тогда ещё доверяла.

Теперь у меня не было ни копейки, которую он не мог бы отследить.

Из гостиной донёсся рёв трибун — кто-то забил гол. Тимур что-то проворчал, стукнул стаканом о столик.

Я быстро заблокировала телефон и сунула его в ящик стола. Звук дерева по дереву показался невыносимо громким.

Думай, Вика. Думай.

Первое — деньги. Мне нужен тайный счёт. Карта, о которой он бы не знал. Её я открыла сегодня днём, именно поэтому я ездила на Тверскую в банк.

Сердце ёкнуло от одного воспоминания. Как я стояла в очереди, сжимая в руке паспорт. Как дрожали пальцы, когда подписывала документы. Как консультант — девушка лет двадцати пяти с ярко-розовыми губами — улыбалась мне и говорила: «Поздравляю! Ваша карта будет готова завтра. Доставим курьером по указанному адресу».

— Нет, — я перебила её слишком резко. — Я заберу сама. В отделении.

Розовые губы дрогнули в удивлении.

— Конечно, как вам будет удобно.

Как мне удобно. Боже, если бы она знала.

Я вышла из банка и сразу удалила СМС с кодом подтверждения. Потом зашла в настройки телефона и отключила уведомления от банка. Потом стёрла историю браузера. Забыла только геолокацию, за что и поплатилась.

Второе — документы. Паспорт, свидетельство о браке, медицинский полис, даже мой диплом — всё лежало в его сейфе в кабинете. Код я не знала.

Он никогда не говорил мне его. «Зачем тебе? — удивился он, когда я однажды спросила. — Там только важные бумаги. Если что-то понадобится — скажешь, я достану».

Но я знала, где он записал код.

Тимур был уверен в своей памяти, но не настолько, чтобы не подстраховаться. Полгода назад я случайно увидела, как он листает старый ежедневник — тот, что лежал на верхней полке книжного шкафа, за томами Достоевского, которые он купил для солидности и ни разу не открывал. Я знала это точно, потому что когда протирала пыль, заглянула внутрь — страницы были девственно-чистые и пахли типографской краской.

Там, на внутренней стороне обложки ежедневника, мелким почерком: цифры. Шесть цифр. Я запомнила, как они выглядели, хотя не успела прочитать. Запомнила наклон цифр. Запомнила нажим ручки. Запомнила, что ежедневник лежал третьим слева. Я запомнила всё. Это был мой единственный шанс.

Третье — куда идти. Вот тут всё рассыпалось в прах.

К родителям? Мама после инсульта жила в Туле, у младшей сестры. Она едва ходила, с трудом говорила. Я не могла свалиться к ним с такой проблемой. Мама не поняла бы. Я знала, что она бы сказала, потому что уже говорила с ней, когда намекнула, что у нас с Тимуром не всё гладко: «Все мужики такие, Викуль. Надо терпеть. Ради семьи. Ради детей». Хотя детей у нас нет. Тимур не хотел. Говорил, рано. Говорил, сначала нужно сделать карьеру, потом купить квартиру, а лучше дом, а потом уже можно думать о детях. Три года он так говорил.

Мама сама терпела отца двадцать лет, пока он не ушёл к другой. И что? Счастлива ли она была? Нет. Она была сломленной, уставшей женщиной, которая разучилась улыбаться.

Подруги.

Лена вышла замуж, родила двойню и жила в Подмосковье в коттеджном посёлке. Мы не общались года два. Последний раз виделись на её дне рождения — Тимур тогда весь вечер дулся, потому что я «слишком много пила» (два бокала вина) и «слишком громко смеялась» (просто смеялась). На обратном пути он молчал, сжимая руль. Дома сказал: «Ты опозорила меня. Вела себя как базарная баба». Я больше не звонила Лене.

Старшая сестра Света уехала в Питер. Мы переписывались раз в полгода дежурными фразами, типа «как дела» и «всё отлично». Она присылала фотографии Невы, я — фотографии блинчиков. Мы обе врали, что у нас всё хорошо.

Глава 6

Из гостиной донеслось:

— Вика! Иди сюда!

Я вздрогнула. Руки автоматически разгладили футболку. Проверили волосы — не растрепались ли. Лицо. Нужно сделать лицо. Спокойное. Покорное. Готовое услужить.

— Иду!

Я встала. Ноги, затёкшие от неподвижности, кололи иглами. Прошла в гостиную.

Тимур сидел на диване, откинувшись на спинку. Ноги широко расставлены, одна рука на подлокотнике, другая держала пульт. Пустой стакан стоял на журнальном столике. Рядом — почти пустая бутылка водки. Глаза красные, веки тяжёлые, взгляд расфокусированный.

— Принеси ещё воды, — он ткнул пальцем в стакан, даже не глядя на меня. — И когда уже будет готов ужин?

— Сейчас принесу.

Я развернулась, пошла на кухню. Завтра. Завтра он уезжает в семь утра.

Мне нужно встать раньше. В шесть. Проводить его. Поцеловать на прощание — в щёку, не в губы, он не любит с утра в губы. Помахать рукой из окна, когда он будет садиться в машину.

А дальше?

Я налила воды, поставила на поднос тарелку с овощами и котлетами, украсила веточкой петрушки. Понесла поднос с ужином в гостиную.

Тимур взял тарелку, даже не взглянув на меня. Впился зубами в котлету. Жевал, глядя в телевизор, челюсти двигались мерно, механически. На экране мелькали фигуры в яркой форме, мяч летал из стороны в сторону, комментатор захлёбывался от восторга.

— Останься, — сказал он неожиданно. — Посиди со мной.

Я замерла.

— Посмотрим вместе, — он похлопал рукой по дивану рядом с собой. — Помнишь, мы раньше всегда смотрели футбол вместе?

Я помнила. В первые месяцы нашего знакомства я действительно садилась рядом, прижималась к его плечу, делала вид, что понимаю, что происходит на поле. Он обнимал меня, целовал в макушку, объяснял правила. Мне было всё равно на футбол, но я любила эти моменты близости, тепла, простого человеческого контакта.

Потом что-то изменилось. Теперь его прикосновения вызывали только напряжение. Каждый жест, каждое слово я автоматически просчитывала — что за ним последует? Ласка или упрёк? Комплимент или обвинение?

Но я села. Потому что отказ был опаснее согласия.

Он обнял меня за плечи, притянул к себе. Я почувствовала запах водки, пота, его одеколона. Моё тело инстинктивно напряглось, но я заставила себя расслабиться, прижаться ближе.

— Вот так хорошо, — пробормотал он, уткнувшись носом мне в волосы. — Моя девочка. Моя хорошая девочка.

На экране игроки бегали туда-сюда. Комментатор что-то возбуждённо кричал. Тимур что-то говорил — о пенальти, о судье, о тренере. Я кивала, бормотала что-то невнятное в ответ.

А сама думала.

О том, что завтра у него съёмки на выезде. Он уедет в семь утра, вернётся не раньше девяти вечера.

Потом нужно будет подождать пятнадцать минут. Убедиться, что он точно уехал, что не вернётся за забытым телефоном или документами.

Потом пройти в кабинет. Достать ежедневник с верхней полки. Открыть сейф. Взять документы — паспорт, свидетельство, полис, диплом.

Потом позвонить в банк, узнать, готова ли карта. Если нет — подождать. Если да — поехать, забрать.

Потом зайти в блог. Написать пост. Обычный, ничем не примечательный пост про то, как я провела утро. Фотография круассанов на красивой тарелке. Улыбающееся селфи. Хештеги. Сердечки. «Доброе утро, мои хорошие! Сегодня балую себя французским завтраком. Жизнь прекрасна, когда умеешь радоваться мелочам». Он прочитает это в обед. Улыбнётся. Подумает, что я дома, что всё под контролем.

Потом...Я не знаю, что потом.

Снять гостиницу? Или комнату? На карте пока всего двадцать тысяч. Хватит на неделю, может, на две, если экономить жёстко. Хостел. Дешёвый хостел на окраине.

Я прикрыла глаза. Сердце билось ровно, спокойно. Впервые за долгое время я чувствовала не страх, а что-то другое.

Надежду. Тонкую, хрупкую, как первый лёд на луже. Но она была. И этого пока хватало.

Глава 7

— Иди спать, — пробормотал Тимур сонно, и его рука на моём плече ослабла. — Я досмотрю и приду.

Я встала. Взяла пустую тарелку. Пошла к двери.

— Вик.

Я обернулась.

Он смотрел на меня. Серьёзно. Трезво, несмотря на выпитое.

— Ты ведь никогда меня не бросишь? Правда?

Сердце ухнуло вниз.

— Правда, — выдохнула я.

— Потому что если бросишь... — Он замолчал. Усмехнулся. — Ладно. Неважно. Ты не бросишь. Ты умная девочка.

— Спокойной ночи.

— Угу.

Я вышла из гостиной. Прикрыла дверь. Постояла в коридоре, прислушиваясь к гулу телевизора, который доносился из-за двери.

Прошла на кухню. Помыла тарелку, вытерла, убрала в шкаф. Протёрла столешницу. Выключила свет. Потом пошла в ванную комнату.

Телефон завибрировал в руке. Я вздрогнула, чуть не уронив его.

Сообщение. Незнакомый аккаунт без фото профиля, ник из случайных букв и цифр.

Я открыла.

«Вика, я не знаю, что с тобой происходит, но если нужна помощь — напиши».

Сердце ёкнуло. Остановилось. Забилось снова, часто и больно.

Я перечитала текст ещё раз. Потом ещё. Пальцы задрожали так сильно, что я едва держала телефон.

Кто это?

Я посмотрела на дверь спальни. Прислушалась. Из гостиной по-прежнему доносился гул телевизора. Тимур не выходил. Не шёл сюда.

Быстро, пока он не пришёл, я начала печатать ответ.

«Кто вы?»

Стёрла.

Написала снова:

«Спасибо, но у меня всё хорошо».

Стёрла.

Что, если это ловушка? Что, если это он проверяет меня? Создал фейковый аккаунт, пишет от чужого имени, смотрит, как я отреагирую?

Но что, если нет? Что, если это реальный человек?

Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Набрала:

«Кто вы?»

Нажала «Отправить».

Ответ пришёл почти мгновенно. Будто человек сидел и ждал.

«Твоя сестра».

Света.

Значит, она всё-таки заметила. Сквозь мои идеальные посты про счастливую семейную жизнь. Сквозь улыбки на фотографиях. Сквозь тщательно выверенные подписи о любви и гармонии.

Она увидела.

Слёзы обожгли глаза. Я зажмурилась, сжала телефон в руке так сильно, что заболели пальцы.

Света. Моя старшая сестра. Та, с которой я перестала общаться два года назад, потому что Тимур сказал, что она плохо на меня влияет. Что она феминистка, мужененавистница, что ей просто завидно наше счастье. Что она хочет разрушить нашу семью.

Я перестала отвечать на её звонки. Перестала писать. На Новый год отправила дежурное поздравление — открытку с ёлочкой и короткое «С праздником».

Она не ответила, а теперь пишет.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Начала печатать, быстро, пока не передумала:

«Света, это правда ты?»

«Да. Я разговаривала с мамой. Она сказала, что у вас с Тимуром проблемы. Я уже давно видела, что что-то с тобой происходит. Ты похудела. У тебя синяки под глазами. Ты улыбаешься, но глаза грустные. Вика, пожалуйста. Если тебе нужна помощь — скажи».

Я читала, и слёзы текли по щекам, капали на экран.

«Я не знаю, что делать».

Написала и сразу пожалела. Стереть? Нет, поздно, она уже видела, что я печатала.

«Ты хочешь уйти?»

«Да».

«Когда?»

«Завтра. Он уезжает на съёмки».

«Куда пойдёшь?»

«Пока не знаю».

Пауза. Света печатала.

«Приезжай ко мне в Питер. Я куплю тебе билет на поезд. Завтра вечером. Ты успеешь?»

Я смотрела на экран. Перечитывала. Не верила.

«Света, я не могу. У меня нет денег. Я не могу быть обузой».

«Ты не обуза. Ты моя сестра. Приезжай. Поживёшь у меня, пока не встанешь на ноги. У меня двушка, места хватит. Вика, пожалуйста. Не оставайся с ним».

Из гостиной донеслось:

— Вика! Где ты там?!

Я вздрогнула. Быстро вытерла слёзы.

— Сейчас!

Пальцы летали по экрану:

«Он зовёт. Мне нужно идти. Света, спасибо. Я подумаю. Я напишу завтра».

«Хорошо. Я буду на связи весь день. Вика, ты справишься».

Я заблокировала телефон. Сунула в корзину с бельём – туда о никогда не заглядывает. Вытерла лицо. Глубокий вдох.

Глава 8

Я проснулась от звука ключа в замке. Резкий, металлический лязг — два оборота, щелчок ригеля, скрип петли.

Сердце рванулось вверх, ударившись о грудную клетку, и застряло где-то в горле, огромное и колючее. Руки сами впились в шершавую ткань диванного пледа. Дыхание перехватило — короткое, рваное, как у загнанного зверя.

Света. Это Света. Она же говорила, что вернётся к десяти.

Но тело помнило другое: полгода назад такой же звук ключа в замке означал конец света. И теперь, даже спустя сто восемьдесят дней свободы, оно реагировало раньше разума — превращая меня в добычу задолго до того, как мозг успевал сказать: «Ты в безопасности».

Я зажмурилась. Сосчитала до пяти, чувствуя, как отсчёты успокаивают внутреннюю дрожь. Разжала онемевшие пальцы.

Прошло полгода. Сто восемьдесят дней я дышала воздухом Питера, жила в светлой, немного пустой двушке на Васильевском острове. Здесь пахло свежемолотым кофе и лавандовым освежителем из «Фикспрайса». Здесь по утрам не слышно тяжёлых, отмеренных шагов в соседней комнате. Здесь никто не кричит. Но тело, похоже, не верит в перемены. Оно живёт по старым законам. Звук ключа всё так же превращает меня в загнанное, затравленное животное, готовое либо к бегству, либо к немой, парализующей обороне.

— Вик, ты дома? — голос сестры донёсся из прихожей, звонкий, ничем не приглушённый. Обычный голос человека, который вернулся домой.

Я сглотнула. Отодвинула ноутбук, на экране которого замер черновик нового поста — что-то бодрое о «силе утренних ритуалов». Встала с дивана, и мышцы ног заныли от долгого, скованного сидения. Я расправила плечи и натянула на лицо привычную маску — лёгкая, чуть отстранённая улыбка.

— Да, я тут.

Света ввалилась в гостиную, неся два тяжёлых пакета из ближайшего супермаркета. Щёки пылали румянцем от колючего питерского ветра, пряди тёмных волос выбились из-под объёмной вязаной шапки и прилипли ко лбу и вискам.

— Привезла гостинцы! — она поставила пакеты на пол, и что-то внутри звонко звякнуло. — Твой сыр с плесенью, от которого весь холодильник потом воняет. Хлеб ржаной, с тмином. И вина. Сегодня же пятница, в конце концов. Имеем полное моральное право на маленький праздник без повода.

Я кивнула, наклонилась и подняла пакеты, ощутив приятную тяжесть в руках. Отнесла на кухню, стала выкладывать покупки на стол из светлого дерева: сыр в благородной восковой обёртке, круглую, почти чёрную буханку, коробочку алых помидоров черри, прозрачный пакетик с руколой.

Света сбросила куртку на спинку стула, прошла за мной следом. Прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди.

— Как прошёл твой день? — спросила она, и в её голосе был не просто интерес, а заинтересованность, с которой она смотрела на меня последние два месяца. — Плодотворно?

— Угу, — я пожала плечами, избегая её взгляда. — Дописала пост. Про то, как правильно начинать утро, чтобы весь день был продуктивным. Полная дичь, но аудитории нравится. Запланировала на понедельник.

— Покажешь перед публикацией?

— Конечно, — я кивнула, начиная распаковывать сыр. Воск крошился под ногтями.

Света присела на высокий кухонный табурет, поджав под себя ноги. Она не отводила от меня взгляда — тёплого, внимательного, проницательного.

— Вика.

— М-м? — я сделала вид, что полностью поглощена изучением этикетки на бутылке вина.

— Ты опять не ела. Я утром, уходя, оставила тебе на столе тарелку с овсянкой и ягодами. Она так и стоит в холодильнике. Нетронутая.

Я пожала плечами с наигранной лёгкостью, чувствуя, как под её взглядом закипает раздражение, смешанное со стыдом.

— Забыла. Втянулась в работу, время пролетело незаметно.

— Вик... — в её голосе зазвучала знакомая, терпеливая настойчивость.

— Свет, пожалуйста, — я обрезала фразу резче, чем планировала. — Не надо.

Она замолчала. Но её молчание было красноречивее любых слов. Оно висело в воздухе между нами — плотное, тёплое, полное непрошеной заботы.

Я резко развернулась к раковине. Рывком открыла кран. Струя холодной, почти ледяной воды ударила по пальцам, заставив вздрогнуть. Я схватила помидоры и принялась яростно мыть их под напором воды, словно пытаясь удалить с глянцевых красных бочков какую-то невидимую грязь.

— Ты записалась к тому психологу? — её вопрос прозвучал у меня за спиной, тихо, но с такой чёткой артикуляцией, что его нельзя было проигнорировать.

— Записалась.

— На когда?

— На среду. На пять вечера.

— И ты пойдёшь?

Я выключила воду. Резким, почти отрывистым движением вытерла руки о висевшее на крючке полотенце. Потом обернулась, чтобы встретить её взгляд.

— Пойду.

Света кивнула. Медленно, оценивающе, будто взвешивая не только мои слова, но и тень, лежащую под моими глазами, и слишком острые ключицы, выпирающие под футболкой. Потом она встала, подошла ко мне и обняла. Нежно, но крепко. Без той сдавливающей, удушающей силы, от которой моё тело всё ещё инстинктивно съёживалось. Её объятия были другим — укрытием, а не клеткой.

Глава 9

Позже, ближе к ночи, мы устроились в гостиной. Света, уже в мягких домашних штанах и растянутом худи, устроилась в углу дивана, подложив под себя подушку. В её руке мерцал бокал тёмно-рубинового вина. У меня в руках был такой же, но я лишь изредка подносила его к губам, почти не отпивая. Она включила телевизор, нашла какой-то бесконечный, яркий сериал про блистательных врачей, которые спасали жизни и запутанно любили друг друга в стерильных коридорах суперсовременной клиники. Я смотрела на мелькающие кадры, но взгляд мой скользил по поверхности, не цепляясь за сюжет, не различая лиц. Я была здесь, в этой безопасной комнате, но какая-то часть сознания оставалась там, настороже, сканируя тишину за дверью.

— Вик, — Света дотронулась до моего локтя, и я вздрогнула.

— А?

— Ты вообще смотришь? — она кивнула на экран, где героиня в белом халате страстно целовала коллегу в операционной.

— Смотрю, — ответила я автоматически.

— Врёшь. О чём думаешь?

Я сделала глоток вина. Оно было терпким, с кислинкой, и обожгло горло, напомнив о том, что я могу чувствовать вкус, а не только страх.

— О блоге, — сказала я, глядя на тёмную жидкость в бокале. — Нужно продумать стратегию на следующий квартал, договориться о новых интеграциях...

— Опять соврала, — она мягко, но твёрдо забрала у меня бокал и поставила его на журнальный столик рядом со своим.

Я усмехнулась, но звук вышел плоским, безжизненным.

— Ты меня слишком хорошо изучила за эти месяцы.

— Я тебя знаю с того дня, как тебя принесли из роддома, — сказала она серьёзно, поворачиваясь ко мне всем корпусом. — Ты орала так, что у меня, семилетней, закладывало уши. Я тогда решила, что ты будешь проблемой. И как видишь, не ошиблась.

Она устроилась поудобнее, поджав под себя ноги, всем видом показывая, что никуда не торопится, что у неё есть всё вечернее время, весь запас терпения в мире.

— Так. Говори. Что на самом деле?

Я молчала, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы сами собой сплелись в тугой, болезненный замок. В комнате было тихо, только приглушённые голоса актёров доносились из телевизора.

— Я боюсь, — прозвучало наконец. Слово вышло тихим, но отчётливым, как стёклышко, упавшее на кафель.

— Я знаю. Чего именно? Сейчас, в эту секунду?

— Что он найдёт. Что всё это — этот переезд, эта конспирация, эти запретительные бумажки — всё это фикция. И он всё-таки найдёт.

Света нахмурилась, её прямые брови сдвинулись к переносице.

— Вика, у тебя есть для него официальный судебный запрет на приближение. Он внесён в базы. Это не просто бумажка, которую можно порвать, это...

— Это бумажка, — я перебила её, и в моём голосе прозвучала горечь, которая, казалось, должна была остаться в московской квартире. — Ты думаешь, его когда-нибудь останавливали бумажки? Законы? Правила приличия? Для него всё это — просто шум, помеха на пути к цели. А его цель...

Я не договорила, лишь сжала губы, чувствуя, как подкатывает тошнота.

— Если он нарушит запрет, его задержат. Быстро. У тебя есть заявление.

— Если его заметят. Если я успею что-то понять, набрать номер и назвать адрес. Если полиция приедет быстрее, чем он успеет... — голос снова сорвался. Я откинула голову на спинку дивана, уставившись в потолок. — Он сильнее.

Света молча накрыла мою сведённую судорогой ладонь своей — тёплой, сухой, крепкой.

— Он не знает, где ты. Ты сменила всё: номер, город, круг общения. Ты не отмечаешься в соцсетях с геолокацией, не выкладываешь фонов, по которым можно вычислить дом. Ты осторожна. И ты не одна. Я тут.

— Он журналист, Свет. Не районной газетёнки. У него связи, источники, знакомые в разных конторах. Он умеет копать, выуживать информацию. Он умеет искать. И он... он зол. По-настоящему зол на меня. А злые люди очень, очень находчивы.

— Возможно. Но ты умнее. И осторожнее. И ты не даёшь ему ни одной ниточки.

— А я чувствую себя как беженец в своём же доме! — голос вырвался сдавленным, надтреснутым криком. — Я боюсь выйти в магазин, который в двух шагах, если не вижу там камер. Я планирую маршруты, чтобы идти только по людным, освещённым улицам. Каждый мужчина в тёмной куртке, каждый звук шагов, затихающих за моей спиной... это он. У меня просто... сносит крышу от этого постоянного ожидания. Понимаешь? Я будто ношу свою тюрьму с собой.

Я замолчала, давясь комом, вставшим в горле. Света не стала ничего говорить. Не стала убеждать, что всё это ерунда. Она просто обняла меня. Притянула к себе, дав возможность уткнуться лицом в мягкую ткань её худи, спрятаться от мира. И я сидела так, недвижимая, слушая её ровное, спокойное дыхание, и пытаясь заставить своё собственное биться в том же, размеренном ритме.

— Это займёт время, — наконец прошептала она мне в волосы. Её голос был тихим, но в нём не было сомнений. — Год, два, пять. Но это пройдёт. А потом и вовсе забудется. Поверь мне.

Я не ответила. Не могла. Я просто кивнула, прижавшись лбом к её плечу, и изо всех сил пыталась в это поверить.

______________________________________________________

Глава 10

Ночью мне снова снился Тимур. Точнее, не сон, а та же кинематографичная, выверенная пытка, которую мой мозг воспроизводил с пугающей регулярностью.

Он стоял в дверном проёме нашей старой спальни в Москве. Не входил. Просто стоял. Заполнял собой весь проём, блокируя свет из коридора. Смотрел на меня. Молчал. В его глазах не было ни злости, ни ярости. Только холодная, спокойная уверенность хозяина, вернувшегося в своё владение.

Я лежала в кровати, в той самой широкой кровати, которую выбирал он. Паралич сна сковал тело — тяжёлый, недвижимый панцирь. Я не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд, не могла издать ни звука. Только наблюдать, как он медленно, с театральной неспешностью, делает первый шаг внутрь. Затем — второй шаг.

— Думала, сбежишь? — его голос прозвучал тихо, почти ласково. — Думала, я позволю тебе просто взять и исчезнуть?

Я попыталась открыть рот, чтобы крикнуть, чтобы молить, чтобы сказать хоть что-то. Но горло было пережато невидимой рукой, и только беззвучный воздух вырвался в тишину комнаты.

Он подошёл к самой кровати. Наклонился. Его лицо, знакомое до каждой морщинки, до каждой поры, оказалось в сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание — тёплое, ровное, пахнущее мятой и чем-то металлическим. Его глаза, казалось, вбирали в себя всё светлое из комнаты, оставляя лишь чёрную, вязкую пустоту.

— Ты – моя, — прошептал он, и это не было угрозой. Это была констатация закона природы. — Навсегда. Ни расстояния, ни время, ни эти твои глупые бумажки ничего не изменят. Ты — часть меня. И я найду тебя.

Я проснулась от собственного крика. Он вырвался наружу как осколок, разбив тишину питерской ночи.

Я села на кровати, согнувшись вдвое, судорожно хватая ртом воздух, которого катастрофически не хватало. Сердце колотилось где-то в районе горла, дико, бешено, его удары отдавались болью в висках и в кончиках пальцев. Комната плавала в предрассветных сумерках, знакомые очертания шкафа, стула, окна казались чужими, враждебными.

Дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Света влетела внутрь, сонная, с перекошенным от ужаса лицом, вскинув перед собой, как щит, толстую книгу, которую она, видимо, схватила с тумбочки в коридоре.

— Вика! Что случилось?! — её голос был хриплым от сна и адреналина.

Я лишь смотрела на неё широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова, продолжая ловить ртом воздух со звуком, похожим на рыдание.

Света, мгновенно оценив ситуацию, швырнула книгу на пол и бросилась ко мне. Села на край кровати, обняла за плечи.

— Сон? — спросила она уже мягче, её ладонь тёплым пятном легла мне на спину, сквозь тонкую ткань ночной рубашки.

Я смогла лишь кивнуть, уткнувшись лицом в её плечо.

— Всё, дыши. Слушай меня. Глубокий вдох. Через нос. Давай.

Я попыталась. Воздух со свистом ворвался в лёгкие.

— Теперь медленный выдох. Через рот.

Я выдохнула, и тело слегка затряслось.

— Ещё раз. Вдох. Выдох.

Мы сидели так несколько минут — она размеренно дирижировала моим дыханием, а я, как послушный робот, следовала её командам. Постепенно ледяные тиски вокруг грудной клетки ослабли. Бешеный галоп сердца сменился на просто учащённый, но уже не панический ритм. Мир вокруг приобрёл чёткость.

— Лучше? — Света осторожно отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Лучше, — я прохрипела.

Она погладила меня по волосам, долгим, успокаивающим движением.

— Хочешь чаю? С мёдом.

Я кивнула.

Мы пошли на кухню, босиком по холодному ламинату. Света щёлкнула выключателем, и мягкий свет люстры залил знакомое пространство. Она поставила на плиту чайник, достала из шкафа две керамические кружки — толстые, неказистые.

Я села за кухонный стол, обхватив себя руками, пытаясь согреться, хотя озноб шёл изнутри. За окном было темно, лишь вдали угадывалось первое просветление неба над Невой.

— Каждую ночь, — выдохнула я, глядя на пар, поднимающийся из носика чайника. — Он приходит. Почти каждую ночь. Иногда просто смотрит. Иногда говорит. Как будто... как будто часть его вселилась в меня и не хочет уходить.

Света поставила передо мной кружку. Аромат мятного чая с мёдом окутал лицо тёплым облаком. Она села напротив, завернувшись в свой клетчатый домашний халат.

— Психолог в среду, — сказала она без предисловий. — Она как раз работает с ПТСР. С такими вот... непрошеными гостями.

— Может быть, — я обхватила кружку ладонями, впитывая тепло. — А может, они со мной навсегда. Как шрамы.

— Поможет, — настаивала Света. Её взгляд был твёрдым. — Вик, послушай меня. Ты смогла уйти. Ты это сделала. Ты собрала вещи, села в поезд и уехала. Это поступок самой сильной женщины, какую я знаю. А с призраками справиться проще, чем с живым тираном. Ты справишься.

Я подняла на неё глаза. При свете кухонной лампы я впервые за сегодня разглядела её по-настоящему. Усталое, осунувшееся лицо. Фиолетовые, нездоровые тени под глазами, которые она обычно тщательно скрывала тональным кремом. Ту самую книгу, которую она швырнула — это был толстенный том по архитектуре Петербурга, её работа.

Глава 11

Тимур

Я проснулся от звука сирены где-то внизу, на улице. Пронзительный, рвущий утреннюю дремоту вой. Открыл глаза. Потолок. Белая, ровная лепнина — когда-то я искренне гордился этой квартирой. Показывал гостям, ловил их восхищённые взгляды.

Москва. Трёхкомнатная в Хамовниках, на высоком этаже. Широкий паркет, положенный мастером-краснодеревщиком, высоченные потолки, панорамные окна, из которых открывается вид на изгиб Москвы-реки и сталинские высотки в дымке. Квартира, которую я снял на пике карьеры, когда контракты сыпались как из рога изобилия, а имя Тимура Савельева значило что-то в медийном мире. Теперь я едва могу себе её позволить.

Я повернул голову на подушке. Посмотрел на часы на тумбочке. Одиннадцать утра.

Будний день.

Встал. Босиком по холодному паркету прошёл на кухню. Включил кофемашину — итальянскую, массивную, за двести тысяч. Достал из холодильника молоко. Скисло. Выплеснул белые хлопья в раковину, с отвращением глядя, как они оседают на нержавейке.

Значит, сегодня будет чёрный. Горький.

Я сел за кухонный стол из чёрного дуба. Взял телефон. Разблокировал. Палец привычно нашёл иконку банковского приложения. Нажал. Вдохнул. Выдохнул.

Баланс: триста восемьдесят семь тысяч четыреста пятьдесят два рубля восемнадцать копеек.

Триста восемьдесят тысяч.

Месяц назад было пятьсот с лишним. Ещё месяц назад — около семисот.

Аренда — семьдесят пять тысяч. Коммуналка с учётом отопления — под двадцать. Машина — сорок пять в месяц. Еда, такси, стирка белья в прачечной, потому что содержать домработницу слишком дорого...

Я сжал телефон в ладони, почувствовав, как холодное стекло вдавливается в кожу. Посчитал в уме, как привык считать бюджеты на съёмках. Ещё три месяца. Максимум четыре. Если совсем затянуть пояс.

А потом что? Снимать комнату на окраине? Продавать машину, которую уже почти выплатил, и ездить на метро?

Раньше было не так. Раньше деньги текли рекой, пусть и не широкой, но стабильной. Моя зарплата ведущего и редактора на телеканале — хорошая по меркам обывателей, но не космическая. А вот Викин блог... Викин милый, домашний блог «Записки счастливой жены» давал в три, а то и в четыре раза больше.

Реклама. Спонсорские долгосрочные контракты. Она улыбалась в камеру, держа в руках баночку крема или новую сумку, говорила заученные, милые фразы — и на наш общий счёт капало. Сто тысяч. Двести. Триста за один пост.

Я вёл переговоры с брендами. Я выстраивал стратегию, торговался за каждую копейку. Я изучал аналитику, подбирал тренды. А она просто... фотографировалась. Сидела в идеально убранной кухне и улыбалась.

И деньги шли на наш общий счёт. На нашу общую жизнь. На эту квартиру. На машину. На её курсы, на её фотоаппаратуру. На всё.

А потом она ушла.

И закрыла доступ. Равнодушно, как отключают электричество за неуплату.

Сменила все пароли. Открыла новый, отдельный счёт. И перевела туда всё.

Я нанял юриста, самого дорогого из тех, на кого хватило остатков. Он, покрутив в руках распечатки, сказал: «Формально это её доход. Она вела блог от своего имени, на её имя оформлены все договоры. Доказать, что вы существенно участвовали в создании контента и развитии проекта — стратегически, финансово — будет очень сложно. Можно попробовать через суд о разделе совместно нажитого, но... это её интеллектуальная собственность. Тяжба займёт год. Может, полтора. И нет никаких гарантий. Плюс судебные издержки, мои гонорары...»

Год. Суд. Нервы. Деньги на адвокатов, которых у меня уже нет.

А у меня на счету — триста восемьдесят семь тысяч.

Я швырнул телефон на стол. Он звякнул о холодный каррарский мрамор столешницы, подпрыгнул и замер.

Тварь.

Она забрала всё. Всё, что было нашим. Всё, что я считал общим фундаментом. Просто взяла и выдернула из-под этого фундамента самую ценную балку — деньги. Деньги, которые я, по сути, заработал для нас. Которые должны были быть нашей страховкой, нашим будущим.

А теперь она, наверное, сидит где-то в своём уютном Питере, строит из себя «свободную женщину, нашедшую себя», постит в блоге про «осознанность» и «новую жизнь» — и живёт на мои деньги.

На. Мои. Деньги.

И тогда я впервые подумал о том, что нужно не просто вернуть её. Нужно заставить её признать свою вину перед всеми. Пусть весь мир увидит, какая она на самом деле лживая. Не эта «сильная женщина» из её постов, а лживая дрянь.

***

Вика, Питер, тот же вечер

Я проснулась от холода. Рука выскользнула из-под одеяла и лежала на простыне, обнажённая. И в этот момент мне приснилось — или почудилось — что кто-то касается моего запястья – там, где когда-то оставались синяки от пальцев Тимура. Лёгкое, почти нежное прикосновение. Я рванула руку к себе, прижала к груди. Сердце колотилось. За окном — тишина. Но я уже не могла уснуть. Потому что знала: где-то там, в Москве, он тоже не спал.

____________________________________________________

Глава 12

Кофемашина прогудела, возвестив о готовности. Я налил в тяжёлую керамическую кружку чёрный, обжигающе горький эспрессо.

Телефон на столе завибрировал, задвигался по мрамору. Сообщение всплыло на экране.

От Кости. Моего бывшего продюсера.

«Тим, звони. Срочно. Есть одно предложение. Серьёзное».

Я уставился в экран, будто мог прочитать между строк. Костя. Тот самый, который месяц назад, во время тяжёлого разговора в баре, сказал: «Тимур, ты чертовски талантливый журналист. Но с тобой сейчас невозможно работать. Ты нестабилен. Пей меньше. Разберись наконец с головой, с этой своей историей. Потом поговорим».

И вот — «есть предложение». «Срочно».

Я набрал его номер. Он ответил почти сразу, после второго гудка.

— Тим! Наконец-то вышел на связь.

— Я тут. Слушаю, — мой голос прозвучал хрипло. От кофе. Конечно, от кофе.

— Как дела, вообще?

— Костя, — я перебил его, — ты звонишь не для того, чтобы спросить, как мои дела. Говори.

Он на секунду замолчал, потом коротко, нервно засмеялся.

— Прямо в точку. Хорошо, не буду ходить вокруг. Слушай. Есть проект. Новый, горячий. Реалити-шоу. Название рабочее — «Битва бывших».

Я отпил кофе, давая языку ощутить жгучую горечь. Промолчал.

— Суть вот какая, — продолжил Костя, и в его голосе зазвучали знакомые продюсерские нотки — быстрые, убедительные. — Берём несколько пар, которые когда-то были вместе, а потом разошлись. И сводим их снова. На месяц. На закрытой площадке, типа загородного комплекса. Задания, испытания, совместные и на выбывание, всё под камерами двадцать четыре на семь. Драма, эмоции, выяснение отношений — золото для эфира. Кто в итоге победит — пара, которая лучше всех справится, — получает три миллиона рублей на двоих. И плюс контракт на год с каналом на ведение рубрики.

Три миллиона.

Я медленно поставил кружку на стол. Звук керамики о мрамор прозвучал оглушительно в тишине кухни.

— Продолжай.

— Нам нужны пары. Яркие. С историей. Не скучные офисные разводы, а с драмой, с незажившими ранами, с потенциалом для взрыва. И я, — он сделал паузу для эффекта, — я сразу подумал о тебе.

— Обо мне? — я процедил.

— О тебе и Вике.

Её имя ударило по воздуху из динамика и тут же вонзилось в солнечное сплетение, холодным, острым лезвием.

Я сжал телефон так, что хрустнул пластик корпуса.

— Откуда ты знаешь про Вику? Про то, что мы...

— Тим, — голос Кости стал снисходительно-деловым, — я продюсер. Это моя работа — знать. Вы развелись, по слухам, не слишком мирно, полгода назад. Она уехала из Москвы, кажется, в Питер. Ты остался здесь, в этой твоей крепости в Хамовниках. Идеальная история. Успешный телевизионщик и его блогер-жена, которая решила стать независимой. Народ это сожрёт.

— Она не согласится, — выдохнул я, глядя в окно на серую ленту реки.

— А ты уверен? — Костя почти прошипел от азарта. — Три миллиона, Тим! Это серьёзные деньги даже для неё. Плюс пиар колоссальный. Её блог, который она так лелеет, взлетит до небес. Её узнают все. Это предложение, от которого не отказываются.

Я встал. Прошёлся по кухне. Подошёл вплотную к панорамному окну. Внизу Москва-река была свинцовой, холодной, неживой. Вика. На камеру. Рядом со мной. Двадцать четыре часа в сутки. Целый месяц.

Вика, которая сбежала под покровом ночи, пока я был в командировке.

Которая сменила номер телефона, заблокировала меня во всех соцсетях и мессенджерах.

Которая отгородилась от меня непроницаемой стеной из запретов и юридических бумаг.

Вика, которая забрала мои деньги.

— Когда старт? — спросил я, не отрываясь от вида за окном.

— Через месяц. Съёмки в Подмосковье, на закрытой территории. Если ты принципиально согласен — мы выходим на неё. Официально, через кастинг-агентство. Всё по-взрослому.

— А если она откажется?

— Тогда будем искать другую пару. Но, Тим, поверь моему чутью, она не откажется. У неё тоже амбиции. И тоже, я уверен, не всё так безоблачно в её новом «свободном» мире. Три миллиона решают многие проблемы.

Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Тёмные, глубокие круги под глазами. Небритые щёки, проступающая седина у висков. Помятая футболка, в которой я спал.

Триста восемьдесят семь тысяч на счету.

И три миллиона. Плюс годовой контракт. Плюс возвращение в эфир.

Плюс... месяц. Целый месяц, когда Вика будет рядом. Не сможет спрятаться за судами и запретительными ордерами. Не сможет отмалчиваться и прятаться.

Месяц, чтобы напомнить ей, кто я. Кто мы. Как сильно я её... любил.

Месяц, чтобы показать всем — и ей в первую очередь — какую ошибку она совершила. Что всё, что у неё есть, она получила благодаря мне. И что забрала то, что по праву принадлежало нам обоим.

Глава 13

Вечером того же дня, после нескольких часов бесполезного шатания по пустой квартире, я открыл ноутбук. Зашёл в банковское приложение. Снова, в который раз, уставился на цифры.

Триста восемьдесят тысяч.

Я открыл историю операций. Пролистал назад, в прошлое, в то время, когда цифры радовали. Полгода назад. Год назад.

Вот — крупный перевод со счёта «Виктория Савельева». Двести двадцать тысяч. Описание: «Оплата по договору номер... за рекламную интеграцию (детское питание)».

Вот — ещё один. Триста пятьдесят тысяч. «Спонсорский контракт. Косметический бренд».

Вот — сто восемьдесят. Двести сорок. Триста десять.

Я начал считать. Не в уме, а на листке бумаги, который валялся рядом. Выписывал цифры, складывал столбиком, с педантичной яростью бухгалтера, обнаружившего растрату.

За последний, самый успешный год работы её блога — с моего активным участием — на общий счёт поступило четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч рублей.

Четыре. Миллиона. Восемьсот. Семьдесят.

Половина из этого — моя. По справедливости.

Я строил карьеру в большом медиа пространстве, она развивала блог, а всё, что зарабатывали, — наше общее.

Но юрист сказал: «Сложно доказать ваше непосредственное участие в творческом процессе и управлении».

Я сжал кулаки. Её блог. А кто находил эти бренды? Кто составлял контракты, выбивал максимальные ставки, торговался за каждый пост?

Кто платил за эту квартиру, за свет, за еду, пока она «находила свой стиль» и «формировала аудиторию»?

Кто купил ей ту самую профессиональную зеркалку за двести с лишним тысяч?

Я сказал: «Это тебе, любимая, на день рождения». А она поверила. Не поняла, что это инвестиция.

Кто оплатил курсы по продвижению в соцсетях и мастер-классы у топовых блогеров?

Я.

Я дал ей всё. Я создал для неё условия. Я сделал из милой девочки с ноутбуком в кофейне бренд.

Той самой девочки, которая три года назад робко показывала мне свои первые посты и спрашивала: «Как думаешь, это интересно?»

Да, она снимала. Монтировала. Писала тексты. Отвечала на комментарии до трёх ночи. Но разве это было бы возможно без моей поддержки?

А она взяла деньги — мои деньги, вложенные в этот бренд, — и ушла. Словно я был просто расходным материалом.

Я захлопнул крышку ноутбука. Резко, с громким, сухим щелчком.

Встал. Прошёлся по огромной, теперь казавшейся бесконечной, квартире.

Гостиная — диван итальянский, за триста тысяч, телевизор с диагональю в полстены, за двести. Спальня — кровать с ортопедическим матрасом, которую мы выбирали вместе. Ванная — отделанная мрамором, с душевой кабиной и джакузи, в которую мы так ни разу и не полезли вместе.

Всё это — куплено на мои деньги. На наши деньги, которые теперь она считала своими.

А теперь я здесь один. И эти стены, и этот вид, и вся эта показная роскошь стремительно превращаются в ловушку. И деньги, как песок, утекают сквозь пальцы.

Я подошёл к стойке домашнего бара. Достал бутылку шотландского виски, почти полную. Налил в тяжёлый гранёный стакан. Двойную порцию. Не разбавляя.

Выпил залпом. Огненная дорожка прожгла горло, ударила в голову, на мгновение притупив остроту мыслей.

Телефон на барной стойке завибрировал. Сообщение.

От Кости.

«Договор отправил на твою почту. Посмотри внимательно, особенно разделы четыре, семь и девять. Завтра в одиннадцать созвонимся, обсудим детали».

Я открыл почту на телефоне. Скачал файл. Пролистал длинный, убористый текст.

Условия участия. Сроки съёмок. График. Гонорар: три миллиона рублей победившей паре, плюс процент от рекламной выручки шоу. Контракт с каналом на 12 месяцев с фиксированным ежемесячным платежом.

И — пункт семь точка три: «Участники обязуются находиться на территории съёмочного комплекса на протяжении всего периода реализации Проекта. Самовольное покидание территории без согласования с Руководителем проекта запрещено и влечёт за собой немедленную дисквалификацию, штрафные санкции и возмещение всех понесённых Производителем убытков. Досрочное прекращение участия возможно исключительно по состоянию здоровья, подтверждённому заключением медицинской комиссии, назначенной Производителем».

Я усмехнулся. Сухо, беззвучно.

Тридцать один день. Вика не сможет уйти. Не сможет повернуться и просто уехать, как она сделала это тогда.

Она будет рядом. Каждый день. Каждую ночь (в соседней комнате, конечно, но всё же). Она будет вынуждена со мной разговаривать, взаимодействовать, быть на виду.

И я покажу ей. Покажу всем этим зрителям, которые будут жадно следить за «драмой».

Покажу, что без меня она — ничто. Красивая картинка, пустышка, которая умеет только улыбаться в камеру.

Три миллиона... Это только начало. Первый взнос.

Глава 14

Я налил ещё виски. Уже не залпом, а медленно, растягивая каждый глоток, словно пытаясь утопить в нём то, что грызло изнутри. Сел в кресло напротив огромного, чёрного экрана выключенного телевизора.

Потом взял телефон. Пальцы сами, без команды скользнули по экрану. Зашёл в соцсети. Набрал в поиске её имя — как делал это уже сотни раз.

Вика Савельева. Теперь — просто «Вика Ларина». Взяла свою девичью фамилию обратно, стёрла всё, что связывало её со мной, словно я был грязным пятном её безупречной биографии.

Аватарка — действительно новое фото. Короткая, стильная стрижка, открывающая шею — ту самую шею, которую я сотни раз целовал и сжимал в руках. Лёгкая, едва уловимая, но уверенная улыбка. Глаза — ясные, смотрящие прямо в объектив. Живые. Слишком живые для той сломленной женщины, которой, как я думал, она стала без меня. Для той, что должна была рыдать в подушку, умоляя о возвращении.

Я пролистал ленту. Последние месяцы.

Посты о «себе настоящей». О «смелости отпускать». О «психотерапии как инвестиции в себя». О «новых, здоровых границах». Ни одного намёка на прошлое. Ни одного упоминания о браке, обо мне. Как будто её жизнь началась полгода назад. Как будто я был просто неудачным черновиком, который она вычеркнула из своей истории.

Комментарии под постами: «Вика, ты невероятна!», «Ты даёшь надежду таким, как я!», «Как ты нашла в себе силы?», «Хочу быть такой же сильной и свободной!». Целый хор восторженных дур, превозносящих её как какую-то святую мученицу, вырвавшуюся из лап чудовища.

Я читал. И внутри, под действием виски и накопившейся ярости, что-то медленно, необратимо сжималось. Горячий, тёмный, вязкий ком ненависти. Он рос, заполняя грудную клетку, подступая к горлу, грозя задушить.

Она играла роль. Играла её мастерски, сука. Роль жертвы, которая стала победительницей. Рассказывала красивую, чистенькую, выверенную до каждого слова историю о «женщине, нашедшей себя после тяжёлых отношений». О «токсичном партнёре». О «психологическом насилии».

Но она не писала, что я содержал её три года, пока её жалкое «дело» не встало на ноги. Что она жила в моей квартире, ела за моим столом, носила то, что я покупал.

Не писала, что я выбивал для неё контракты, которые она сама никогда бы не получила. Что я звонил, давил, договаривался, унижался ради неё перед людьми, которых терпеть не мог.

Не писала, что «здоровые границы» — это на самом деле бегство с чужими деньгами.

Она просто фотографировала своё новое лицо. Улыбалась в камеру, строила из себя независимую. Ставила хештеги, а деньги капали на счёт. На наш счёт. Который она в один прекрасный день объявила исключительно своим. Как будто имела на это хоть какое-то право.

Я отпил виски. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Поставил стакан так резко, что он звякнул о стеклянную столешницу. Прокрутил ленту до самого последнего поста.

Фотография: Вика в уютном, светлом кафе, явно не в Москве. Чашка с капучино, сверху идиотское сердечко из пенки. Она сидит у окна, задумчиво смотрит куда-то в сторону, лёгкая полуулыбка тронула губы — эта её новая, отработанная улыбка «женщины, познавшей себя». Подпись: «Иногда счастье — это просто тихое утро. Чашка хорошего кофе. Отсутствие необходимости отслеживать чьё-то настроение. Просто ты. Твой выбор. Твоя тишина».

Пятьсот лайков. Двести восторженных комментариев.

Счастье.

Тишина.

Её выбор.

Она купила себе это «счастье» и эту «тишину» на мои деньги. И теперь постит об этом, как о каком-то личном достижении. Как о победе. Как будто она сама всего добилась, сама себя вытащила, сама построила эту новую жизнь.

А намёк в посте? «Отсутствие необходимости отслеживать чьё-то настроение»? Это обо мне, да? Это я, значит, был тираном? Я, который вкалывал как проклятый, чтобы обеспечить ей безбедное существование, пока она играла в бизнес-леди?

Ярость хлестнула так, что на мгновение потемнело в глазах.

Я швырнул телефон на мягкое сиденье соседнего кресла. Он бесшумно утонул в ткани, и это отсутствие звука, отсутствие разрядки только разозлило ещё больше. Допил виски до дна — горло горело огнём. Налил ещё — уже не считая, плевать на завтрашнее утро, плевать на съёмки, плевать вообще на всё.

Руки дрожали. От злости. От бессилия. От того, что она там, в своём уютном мирке, улыбается в камеру и собирает лайки, а я здесь, в пустой квартире, жру виски и схожу с ума от несправедливости всего этого.

Но скоро. Скоро всё изменится.

Скоро она вернётся. Вернётся туда, где её место. Рядом со мной. Не по своей воле — нет, эти времена прошли. Я заставлю. Я сделаю так, что у неё не будет выбора.

И перед камерами, перед всей страной, перед всеми этими её восторженными поклонницами, я аккуратно, методично, с наслаждением сниму с неё этот глянцевый, фальшивый лак «сильной и свободной». Покажу изнанку. Покажу всем, кто она на самом деле.

Лгунья. Предательница, прикрывающаяся модными словами о «саморазвитии» и «границах». Манипуляторша, которая использовала меня, выжала всё, что могла, а потом выбросила, как использованную тряпку.

Я покажу им правду. И пусть попробуют тогда ставить свои лайки под её постами. Пусть попробуют восхищаться её «силой».

Глава 15

Вика

Я стояла у окна своей маленькой съёмной квартиры в старом питерском доме и смотрела на дождь. Он начался внезапно, словно небеса решили смыть с асфальта всю накопившуюся городскую пыль и горечь.

Капли стекали по запотевшему стеклу медленно, лениво, оставляя за собой извилистые, кривые дорожки. Они напоминали слёзы. Только я уже отучила себя плакать — по крайней мере, так часто, как это было в первые месяцы.

Полгода назад, в тот самый момент, когда поезд Москва–Петербург тронулся с платформы и знакомые очертания моего прошлого начали таять, я сказала себе: слёзы — это признак слабости, а слабость — то, что привело меня в ту самую московскую квартиру с панорамными окнами и непроглядным ужасом за её красивыми стенами.

За моей спиной, на кухонном столе лежала визитка. Небольшой прямоугольник плотного, бархатистого на ощупь картона с тонким тиснением золотой фольгой. «Марина Кольцова. Исполнительный продюсер. Телеканал «Премьер-TV». Я не оборачивалась, не хотела снова видеть эти выдавленные буквы, этот символ вторжения внешнего мира в моё хрупко выстроенное убежище. Но она была там. Она жгла мне затылок одним своим присутствием, физическим напоминанием о выборе, который нужно было сделать, и о прошлом, которое, казалось, намертво вцепилось в меня, не желая отпускать.

***

Марина появилась в моей жизни неделю назад. Совершенно неожиданно.

Я работала в маленьком книжном магазинчике недалеко от Спаса-на-Крови. Тихое место. Запах старой бумаги и воска для паркета. Идеальное убежище для невидимки.

Я как раз расставляла новые поступления на полке с детективами, аккуратно выравнивая корешки, когда услышала за спиной отчётливый, уверенный звук каблуков. Не стук, а именно звук — чёткий, принадлежащий обуви, которая не знает, что такое асфальтовые ямы и зимний реагент.

Я обернулась.

В дверях магазина, слегка склонив голову, чтобы не задеть низкий дверной косяк, стояла женщина лет сорока. Строгий серый костюм, распахнутое бежевое пальто. Волосы собраны в безупречный пучок. Она пахла дорогими духами и выглядела так, будто случайно зашла не в тот мир.

— Виктория Ларина? — спросила она. Голос был низким, приятного тембра, абсолютно деловым и лишённым всякой суеты.

Я замерла. Книга, которую я держала в руках, — какой-то скандинавский нуар — выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим, приглушённым шлепком упала на старый, потёртый паркет.

Никто здесь не знал моего имени. В этом городе я была просто Викой. Без фамилии. Без тяжёлого багажа прошлого.

— Я... — я сглотнула, пытаясь выдавить из пересохшего горла хоть какой-то звук. — Вы, вероятно, ошиблись.

Женщина улыбнулась. Улыбка была мягкой, даже участливой, но в уголках её глаз читалась непоколебимая, стальная настойчивость.

— Не ошиблась, — она произнесла эти два слова очень спокойно. Затем она плавным, отработанным жестом достала из тонкой кожаной сумки визитницу и, вынув оттуда одну карточку, протянула её мне. — Марина Кольцова. Исполнительный продюсер телеканала «Премьер–TV». У меня к вам деловое предложение.

Я не взяла визитку. Мои руки, повинуясь какому-то древнему инстинкту самосохранения, остались прижатыми к груди. Я просто стояла, вжавшись спиной в твёрдый деревянный торец стеллажа, и смотрела на эту женщину, как на привидение.

— Я не понимаю, — наконец выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Какое предложение? Я... я не имею никакого отношения к телевидению.

Марина не опустила протянутую руку. Она продолжала держать между пальцами тот маленький прямоугольник картона, терпеливо ожидая, будто знала, что мне потребуется время, чтобы преодолеть первый шок.

— Виктория, я знаю, кто вы, — сказала она, и её голос стал чуть тише. — И я прекрасно понимаю, что сейчас вы пытаетесь начать новую жизнь. — Она сделала короткую, но выразительную паузу, давая словам осесть. — Но ваше прошлое вас нашло. Ваш бывший муж, Тимур Савельев, подписал контракт на участие в нашем новом проекте. Это реалити-шоу. Называется «Битва бывших».

_________________________

Дорогие читатели!

Продолжаю раздавать подарки.

Дарю промики на свою книгу "Измена. Ты больше не мой грех"

Есть чувства, которые лучше не трогать. Не впускать шторм в свою тихую гавань. Для Агаты Костя стал таким ураганом — ослепительной вспышкой света и дерзким криком свободы в мире лжи и жестокости. Их встреча — искра, от которой вот-вот вспыхнет пожар. Украденные ночи, в которые исчезает весь мир.

Он готов ради неё сжечь все мосты. Она готова бежать из-под власти жестокого мужа. Но когда об её измене станет известно, страсть превратится в смертельную игру. Какую цену придётся заплатить за глоток свободы?

cNj2-L8d

LgslfrJC

Глава 16

Имя, вылетевшее из её уст, ударило по мне с такой силой, словно это была пощёчина.

Тимур.

Комната внезапно качнулась, поплыла. Края полок, корешки книг, пыльный луч света из окна — всё смешалось в мутное пятно. Я судорожно ухватилась за край стеллажа, впиваясь пальцами в шершавое дерево, чтобы не рухнуть на пол.

— Как... — я прошептала, и губы почти не слушались. — Как вы меня нашли?

Марина, наконец, опустила руку. Но она не убрала визитку обратно. Вместо этого она аккуратно положила её на стопку новых, ещё не распакованных книг, лежавших на прилавке рядом.

— Это моя работа — находить людей, — её тон снова стал деловым, почти бесстрастным. — Но, Виктория, выслушайте меня, пожалуйста. Я пришла, чтобы дать вам выбор. Полноценный, осознанный выбор.

Я не могла говорить. Только смотрела на неё, как загнанный зверь.

Марина огляделась по сторонам, её взгляд скользнул по тесному пространству магазина. Она заметила старый венский стул, стоявший в углу у кассы. Подошла к нему, подвинула ко мне.

— Присядьте. Пожалуйста.

Я послушно опустилась на стул. Ноги подкашивались.

И тогда Марина сделала неожиданный жест. Она не села напротив. Она присела на край прилавка рядом со мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Тимур Савельев, — начала она ровно, без эмоций, — человек публичный. Известный журналист. Харизматичный, обаятельный, умеющий располагать к себе зрителя. Две недели назад на встрече с продюсерами он рассказал нам... очень трогательную историю. Историю о том, как его любимая жена, женщина, которую он боготворил, в одно прекрасное утро просто собрала вещи и ушла. Без объяснений. Без прощальной записки. Прихватив с собой все их общие сбережения. Исчезла, оставив его одного с разбитым сердцем.

Я сжала кулаки так сильно, что коротко подстриженные ногти впились во влажные ладони.

— Это ложь, — прохрипела я.

— Я знаю, — Марина кивнула одним коротким, уверенным движением головы. — Я изучила вашу историю, Виктория. Прежде чем прийти сюда, я поговорила с вашими бывшими соседями, с коллегами Тимура, с дежурными врачами из травмпункта, куда вы обращались дважды за последний год вашего брака. Один раз — с травмой запястья, похожей на перелом. Второй — с сотрясением мозга. В обоих случаях в карточке значилось: «Упала дома». «Поскользнулась в ванной». «Неудачно встала с кровати».

Она замолчала. Подняла на меня свой прямой, пронизывающий взгляд. В её карих глазах не было ни жалости, ни осуждения.

— Но мы с вами оба хорошо знаем, что вы не падали.

Я резко отвернулась, уставившись в пыльную полку, стараясь не моргать.

— Зачем вы пришли? — спросила я глухо, почти шёпотом. — Чтобы устроить публичное шоу из моего кошмара? Получить рейтинги на моих синяках?

— Нет, — Марина покачала головой, и в её голосе впервые прозвучала твёрдая, почти жёсткая нота. — Я пришла именно для того, чтобы у вас был выбор.

Она выпрямилась.

— «Битва бывших» — это не ток-шоу с криками и разборками. Это проект, где бывшие партнёры встречаются в нейтральной, контролируемой студийной обстановке. И говорят. Каждый — свою версию того, что произошло. Публично. Без цензуры. Без заранее написанных сценариев. Зрители, сидящие в зале и перед экранами, становятся свидетелями и, в каком-то смысле, судьями. В финале они голосуют, кому из участников они верят больше. Победившая сторона получает денежный приз — три миллиона рублей. И... — она снова сделала ту же многозначительную паузу, — моральное удовлетворение.

— Моральное удовлетворение, — я повторила эти слова с горькой, беспомощной усмешкой. — Это вы серьёзно?

— Виктория, — Марина наклонилась ко мне, опираясь на прилавок, — Тимур идёт на этот проект. С вашим участием или без него. Контракт уже подписан, аванс получен.

Я вздрогнула.

– Через две недели он выйдет в студию, сядет в удобное кресло, на него направят мягкий свет, и он начнёт рассказывать о том, какой вы были женой.

Её слова падали на меня, как камни.

– Как вы умело манипулировали его чувствами, его деньгами, его репутацией. Как использовали его связи для роста своего блога. Как в один день, когда он, по его словам, был на грани профессионального выгорания, вы просто взяли и бросили его, ограбив до нитки.

Она наклонилась ко мне ближе, и от неё снова повеяло дорогими духами и холодной решимостью.

— И знаете, что самое страшное? Ему поверят. Ему поверят, потому что он умеет говорить. Он умеет играть на эмоциях. Он знает, куда смотреть в камеру, как понизить голос в нужный момент, как вызвать у зрителя сочувствие. А вас... вас там не будет. Вы будете отмалчиваться где-то здесь. И это молчание будет истолковано однозначно: как признание вины. Как подтверждение всех его слов.

Я закрыла лицо руками. Ладони были холодными и влажными. За веками пульсировала знакомая, давящая боль.

— Я не могу, — прошептала я сквозь пальцы. — Вы не понимаете... Я полгода складывала себя заново, как разбитую вазу. Я только-только научилась снова дышать полной грудью, не оглядываясь через плечо. Спать, не просыпаясь каждый час в холодном поту. Выходить на улицу без этого постоянного, тошнотворного страха, что из-за угла, из-за витрины, из толпы на меня смотрит он. Я не могу добровольно вернуться в этот ад.

Глава 17

Я моргнула, и видение книжного магазина, пыльных лучей и синей папки рассеялось. Я снова стояла у окна своей квартиры. Дождь за окном усилился, теперь он уже не накрапывал, а стекал по стеклу сплошной, зыбкой пеленой. Визитка всё так же лежала на кухонном столе.

Семь дней я думала. Семь бессонных ночей ворочалась в постели, вглядываясь в потолочную трещину, взвешивая все «за» и «против». И всё это время, словно злая насмешка, на мой телефон приходили сообщения. Сначала с незнакомого номера, потом ещё с одного, потом ещё. Все — от него. Тимура.

«Вика, нам нужно поговорить. Это важно».

«Ты что, ребёнок? Игнорируешь меня?»

«Я знаю, что ты в Питере. Давай обсудим всё цивилизованно».

Каждое сообщение было маленьким ударом тока, напоминанием, что убежище — иллюзия, что стены — бумажные, что прошлое не похоронено, оно лишь притаилось, выжидая.

В этот момент телефон, лежавший на широком деревянном подоконнике, завибрировал. Коротко, сухо, один раз.

Я медленно обернулась. Взглянула на экран.

СМС. Опять с незнакомого номера. Всё внутри разом провалилось в ледяную пустоту.

Я открыла сообщение. Текст был обрывистым, без знаков препинания, будто набран в порыве гнева или нетерпения:

«Вика хватит дурачиться нам нужно поговорить Тимур».

Телефон выскользнул из онемевших пальцев. Упал на пол, на поскрипывающий старый паркет, издав при падении глухой, костяной стук. Я даже не вздрогнула. Я просто стояла у окна, упираясь ладонями в ледяное, запотевшее стекло, и смотрела сквозь него в серое, низкое, абсолютно безучастное питерское небо.

Я подняла телефон. Не чтобы ответить. Не чтобы умолять. Я открыла галерею. Нашла скрытую папку — ту самую, с фотографиями синяков полгода назад. Сделала скриншот его сообщения. Сохранила в ту же папку.

– Доказательство, – прошептала я. – Ещё одно доказательство. И только потом позволила страху накрыть меня.

А в голове, вытесняя все мысли, все сомнения, весь тот хрупкий покой, что я с таким трудом собирала по крупицам, звучал только один голос. Тот самый, что приходил ко мне в кошмарах. Настойчивый, властный, абсолютно чёткий: «Ты – моя».

Я не знаю, сколько времени простояла так, застыв от ужаса. Минуту? Пять? Десять?

Дыхание сбилось, стало поверхностным. Комната поплыла перед глазами, края предметов потеряли чёткость, расплылись в мутных пятнах. Я судорожно схватилась за широкий подоконник, впиваясь в него пальцами, чтобы не рухнуть на пол.

Какая же я была наивной, глупой девочкой, если думала, что полгода молчания, смена города, номера, фамилии что-то изменят. Что он успокоится. Что он отпустит. Что забудет.

Тимур никогда ничего не забывал. И никогда никому ничего не прощал.

Телефон на полу ожил. Ещё одно сообщение. Я не наклонилась, чтобы поднять его. Не могла. Мои ноги были словно прикованы к полу, мышцы живота сведены судорогой.

Ещё одна вибрация. И ещё.

Он писал. Снова и снова. Настойчиво, как дятел, долбящий по стволу моего спокойствия.

Я зажмурилась. Как ребёнок, который прячется от грозы под одеялом, веря, что оно защитит от молний. Но гроза не уходила. Она стучала в мой телефон. Снова и снова.

— Вика?

Глава 18

Голос из коридора. Света. Моя старшая сестра. Та, к которой я, полуживая, приехала в Питер шесть месяцев назад с одним потрёпанным чемоданом и пустыми глазами. Та, что открыла дверь своей двушки, увидела моё лицо — бледное, искажённое страхом, и не задала ни одного вопроса. Она просто обняла меня – так крепко, будто пыталась своими руками склеить обратно мои осколки.

— Вика, ты чего там?

Шаги по коридору. Света появилась в дверях гостиной. Она была в своём домашнем халате с медвежатами, с большой чашкой крепкого чая в руках. Волосы, всегда непослушные, были растрёпаны после сна. Глаза — ещё сонные, но уже внимательные.

— Что случилось? — Она мгновенно оценила моё лицо. Отставила чашку на комод и бросилась ко мне, схватив за плечи. — Вика, ты вся белая. Что произошло? Дыши!

Я не могла говорить. Горло было пережато. Я лишь глазами показала на пол. На телефон.

Света нахмурилась, опустилась на одно колено и подняла его. Взгляд скользнул по экрану.

Её лицо, обычно такое живое, в одно мгновение окаменело.

— Этот ублюдок... этот чёртов ублюдок никак не оставит тебя в покое, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и в её тихом голосе звучала такая ненависть, что мне стало почти страшно.

Она прокрутила сообщения. Их было уже больше десятка, все с разных номеров, но одинаковые по сути.

«Я знаю, ты читаешь».

«Не игнорируй меня, как последняя дура».

«Это важно для нас обоих».

«Ответь. Вика».

«Ты что, не взрослый человек?»

Света с силой швырнула телефон на диван. Затем она обхватила моё лицо ладонями, заставила посмотреть на себя, оторвав мой взгляд от пола.

— Дыши. Слышишь меня? Глубоко. Вдох. Выдох.

Я попыталась. Вдох получился судорожным, рваным, больше похожим на всхлип.

— Ещё. Не торопись.

Ещё один вдох. Чуть глубже.

— Молодец. Вот так. — Света не отпускала моё лицо. Её руки были тёплыми, шершавыми от домашней работы, и это простое, человеческое тепло медленно начало пробиваться сквозь лёд паники. — Его здесь нет. Ты понимаешь? Он где-то далеко. Он пишет на телефон. И всё. Ты в безопасности. Ты со мной.

— Он нашёл меня, — выдохнула я, и голос наконец-то прорвался, хриплый и сдавленный. — Света, он знает, как до меня дотянуться.

— И что? — Сестра отпустила моё лицо, но тут же взяла за руки, сжала мои холодные пальцы в своих тёплых. — Пусть пишет. Пусть звонит на все телефоны города. Ты ему ничего не должна.

— Ты не понимаешь! — голос мой сорвался, и впервые за полгода в нём прозвучала не мольба, а ярость. — Он не просто пишет! Он тренируется перед шоу. Каждое сообщение — это репетиция. Он проверяет, отзовусь ли я. А потом выйдет в эфир и скажет зрителям: «Я умолял её поговорить со мной, а она молчала». И все ему поверят!

Света замерла. В её глазах мелькнуло что-то новое — не только страх за меня, но и понимание.

— Ты не понимаешь. Он не остановится. Он...

— Я понимаю, — Света оборвала меня резко, и её голос стал жёстким. — Я прекрасно всё понимаю, Вика. Я видела, в каком состоянии ты приехала. Жёлто-зелёные синяки под рёбрами, на бёдрах. Ты вздрагивала каждый раз, когда на лестничной площадке раздавался мужской голос. Просыпалась ночью с криком, который застревал у тебя в горле, и потом сидела, обхватив колени, до самого утра. Как ты три недели не могла заставить себя выйти из квартиры даже за хлебом, потому что тебе мерещилось, что он ждёт тебя в подъезде.

Она замолчала. Сглотнула. В её глазах, таких похожих на мамины, блеснули слёзы, но она резко моргнула — и они исчезли, уступив место сухой, яростной решимости.

— Вика, ты только-только перестала вздрагивать, когда я вставляю ключ в замок. Только-только начала спать целую ночь, не просыпаясь в поту. Только-только начала улыбаться. Настоящей улыбкой, а не этой... этой страшной, натянутой маской, которую ты носила первый месяц.

Я опустила взгляд. Света была права. Я помнила те первые недели, помнила с пугающей, болезненной отчётливостью. Как лежала на её диване... Как мир сжался...

Ту ночь, когда я проснулась от собственного крика. Света влетела в комнату, включила свет, села на край кровати и просто держала мои ледяные, трясущуюся руку в своих тёплых ладонях.

— Я знаю, — прошептала я, глядя на наши сцепленные пальцы. — Знаю, Светка.

Глава 19

— Тогда объясни мне, ради всего святого, — Света отпустила мои руки, отошла к окну, обхватила себя руками, будто ей внезапно стало холодно. — Почему ты вообще рассматриваешь это дурацкое шоу? Вика, это чистейшее безумие. Ты это понимаешь? Ты собираешься добровольно встретиться с человеком, который три года методично ломал тебя. Который...

Она осеклась, будто споткнулась о собственные слова. Развернулась ко мне, и в её глазах читалась такая боль и такой страх за меня, что у меня снова сжалось сердце.

— Который чуть не убил тебя.

Эти слова, тихо произнесённые в полумраке комнаты, повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

Я закрыла глаза. И меня накрыло. Не памятью — ощущением. Я снова почувствовала ту самую, последнюю неделю перед побегом.

Тимур пришёл домой глубокой ночью. Пьяный. Он сорвался на меня из-за чего-то совершенно незначительного — я уже даже не помнила, из-за чего. Из-за холодного ужина? Из-за мокрого зонта в прихожей? Не важно.

Он схватил меня за горло. Одной рукой. Прижал к стене в прихожей, к той самой, где висело зеркало в золочёной раме.

Я не могла дышать. Не могла крикнуть. Я только царапала его руку, пыталась вырваться, но его хватка была железной.

А он смотрел на меня. И в его взгляде не было той привычной, опьяневшей ярости. Там было нечто гораздо более страшное. Он знал, что делает. Потом отпустил.

Я рухнула на пол, на холодный кафель, и лежала, судорожно хватая ртом воздух, который обжигал лёгкие, кашляла, задыхаясь.

А он развернулся и ушёл в спальню. Молча. Как будто только что вынес мусор.

Утром он проснулся как ни в чём не бывало. Поцеловал меня в лоб, пока я не могла пошевелиться. Сказал своим обычным, тёплым, бархатным голосом: «Прости, солнышко. Я вчера перебрал. Ты же знаешь, я не хотел тебя обидеть. Я люблю тебя».

Я знала.

Он никогда не хотел. Но всегда делал.

— Вика? — Голос Светы, пробивающийся сквозь толщу тех воспоминаний, вернул меня в настоящее. — Ты слышишь меня?

Я с силой открыла глаза, будто вынырнула из ледяной воды.

— Слышу.

— Тогда скажи мне. Честно. — Сестра подошла, села рядом со мной на широкий подоконник. — Зачем тебе это? Зачем тебе снова видеть его лицо? Слышать его голос? Находиться с ним в одном помещении, пусть даже и под охраной? Объясни.

Я посмотрела на неё. На свою старшую сестру, которая всегда была для меня и защитницей, и лучшим другом. Которая была на пять лет старше и, казалось, на целую жизнь мудрее. Она защищала меня в школе, когда надо мной издевались из-за моих рыжих веснушек. В институте, когда первый парень бросил меня, оставив с разбитым сердцем.

Но от Тимура она не смогла меня защитить. Не потому, что не хотела. А потому что я сама не дала.

Я скрывала. Врала, что всё в порядке. Отталкивала её, когда она пыталась помочь. Я улыбалась в телефон, говоря, что у меня всё прекрасно. Что Тимур — идеальный муж, внимательный, заботливый, успешный. Что я безумно счастлива. А дома Тимур проверял мой телефон, читал переписку, требовал отчётов о каждом слове, сказанном в разговоре. И если находил что-то, что ему не нравилось — намёк на жалобу, на шутку…

Я сглотнула, чувствуя, как по горлу снова ползёт тот самый, знакомый спазм.

— Он идёт на это шоу, — сказала я. — Тимур уже подписал контракт. Он выйдет в эфир. И он будет рассказывать свою версию нашей истории.

Света нахмурилась, её прямые брови сошлись к переносице.

— И что? Пусть рассказывает. Слово — не синяк. Оно не оставляет следов.

— Оставляет, — я встала, высвободив свою руку. — Оставляет следы в головах людей. Разница в том, что он собирается рассказать, будто я его использовала. Украла деньги. Бросила его в самый трудный момент, когда он якобы нуждался в поддержке. Будто я — расчётливая, холодная стерва, которая выжала из него всё и выбросила, как использованную салфетку.

— Вика...

— И люди ему поверят! — голос мой сорвался на высокой ноте, в нём зазвучала отчаянная убеждённость. — Потому что он — мастер своего дела. Потому что говорить, убеждать, создавать образы — это его профессия. Его талант, за который ему платят деньги! Он сможет убедить кого угодно в чём угодно! А я... я буду просто молчать. Я буду где-то здесь. И все, кто увидит ту передачу, все его коллеги, знакомые, даже, может, наши бывшие общие друзья, решат, что он прав. Что я и вправду такая. И это... это будет ещё одним насилием. Публичным. От которого я не смогу спрятаться.

Я замолчала. Посмотрела на Свету. На её испуганное, но такое родное лицо. Потом — на телефон, лежащий на диване. На экран, где всё ещё горело его последнее сообщение.

И вдруг поднялась. Подошла к столу. Взяла визитку Марины. Провела пальцем по золотому тиснению — медленно, будто прощаясь с той Викой, которая боялась каждого звука.

— Он думает, что я буду молчать, — сказала я тихо, но чётко. — Думает, что я снова стану той, кем была три года. Но он ошибается.

Глава 20

Света долго молчала. Её взгляд был тяжёлым.

— Ты хочешь... доказать, что он не прав? Ты хочешь оправдаться перед незнакомыми людьми у телевизоров?

— Я хочу, — я сжала кулаки, чувствуя, как ногти снова впиваются в ладони, — чтобы правда была сказана. Не его выдуманная, удобная ему версия. А правда. Чтобы её услышали. Чтобы если уж эта история станет публичной, то люди знали не красивую сказку о брошенном герое, а грязную, уродливую правду о том, что на самом деле происходило за стенами нашей «идеальной» квартиры.

— Вика, — Света встала, подошла ко мне вплотную, — ты не обязана никому ничего доказывать. Ты ушла. Ты спасла себя. Это — главное. Это — единственное, что имеет значение. Всё остальное — суета.

— Нет, — я покачала головой, и в движении была уже не детская беспомощность, а решимость взрослой, не сломленной женщины. — Недостаточно. Потому что если я промолчу сейчас, он победит.

Я подошла к дивану, отыскала в складках пледа свой телефон и подняла его.

На экране — ещё два новых сообщения. Я показала Свете.

— Видишь?

Света взяла из моих рук. Прочитала. Её лицо стало каменным.

— Заблокируй все эти номера.

— Он найдёт другие, — я забрала обратно, прижимая к груди. — Зарегистрирует новые сим-карты, попросит кого-то из своих, воспользуется служебными. Света, ты же знаешь его. Он не остановится. Никогда. Пока не получит то, что хочет.

— А чего он хочет?

Я посмотрела на Свету.

— Он хочет, чтобы я испугалась. Чтобы я вспомнила, как это было. Чтобы я снова стала той, кем была рядом с ним. Послушной. Тихой. Удобной.

Я подняла взгляд на сестру, и в моих глазах, наверное, читалось то же отчаяние, что и полгода назад на её пороге.

— И если я не приду на это шоу, не выйду к нему лицом к лицу, он просто расскажет свою красивую ложь миллионам зрителей. И я ничего не смогу сделать. Только сидеть здесь и смотреть, как он снова уничтожает меня.

Света очень долго молчала. Потом тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся её усталость, вся её тревога, вся её бесконечная любовь ко мне.

— Вика, я так боюсь за тебя. Боюсь, что это сломает тебя снова.

— Я тоже боюсь, — Голос дрогнул. — Но я больше боюсь того, что будет, если я промолчу.

Сестра обняла меня. Крепко. Так же крепко, как тогда, в тот первый вечер, когда я стояла на пороге её дома с чемоданом и пустыми, ничего не видящими глазами, не в силах вымолвить ни слова.

— Если ты решила, — прошептала она, и в её голосе слышалась та же тревога, — я буду рядом. Что бы там ни было. На всех съёмках, если нужно. В коридоре студии. Я не оставлю тебя одну.

Я кивнула, уткнувшись лицом в знакомую ткань её халата, вдыхая запах родного человека.

— Спасибо.

Потом Света отстранилась. Вытерла тыльной стороной ладони слёзы. Посмотрела мне прямо в лицо.

— Только пообещай мне одно. Самое главное.

— Что?

— Если там станет невыносимо — ты уйдёшь. Плюнешь на все контракты, выключишь микрофон и выйдешь из студии. Обещай!

Я сглотнула, чувствуя, как в горле снова встаёт тот самый ком. Но я кивнула.

— Обещаю.

Света кивнула в ответ. Вытерла глаза уже окончательно, её лицо снова стало решительным, привычно-строгим.

— Ладно. Тогда пошли завтракать. Нельзя воевать на голодный желудок. — Она развернулась и направилась на кухню.

Я осталась стоять у окна. Посмотрела на телефон, всё ещё зажатый в моей руке.

На эти последние сообщения от Тимура.

Медленно, не давая себе ни секунды на раздумья, я открыла клавиатуру и набрала ответ.

«Не пиши мне больше. Всё, что нужно сказать друг другу, мы скажем в студии».

Нажала «отправить».

Затем открыла настройки, нашла все недавние номера и по одному, с холодной методичностью заблокировала каждый.

Выдохнула.

Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в районе горла, учащённо и громко. Но внутри, сквозь этот привычный, липкий страх, пробивалось и набирало силу что-то другое. Холодное. Твёрдое. Незнакомое.

Решимость.

Я повернулась к кухонному столу. Взяла в руки тот самый, бархатистый, плотный прямоугольник.

«Марина Кольцова. Исполнительный продюсер. Телеканал «Премьер–TV».

Подняла свой телефон. Набрала номер, отпечатанный золотым тиснением. Длинные гудки. Один. Два. Три.

— Марина Кольцова слушает, — ответил знакомый голос.

Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Это Виктория Ларина. — Я сделала паузу, собираясь с духом. — Я согласна на участие в вашем проекте.

Пауза на том конце провода была недолгой, но ощутимой.

Потом:

Глава 21

Офис телеканала «Премьер–TV» располагался в стеклянной башне в Москва-Сити. Я вышла из такси, подняла голову — здание уходило вверх, в низкое небо, сливаясь с ним где-то на тридцатом этаже. Ветер с набережной бил в лицо, путал волосы. Я поправила сумку на плече, крепче взялась за ручку. Внутри лежал паспорт, телефон и та самая визитка Марины Кольцовой, уже помятая, с загнутым уголком.

Я не спала всю ночь. Лежала в темноте, слушала, как Света возится на кухне, готовя завтрак заранее, чтобы я не ушла голодной. Думала о том, что сейчас, в эту самую секунду, Тимур, наверное, тоже не спит. Готовится. Репетирует фразы, которые скажет в камеру. Подбирает рубашку — ту самую, голубую, в которой он всегда выглядел чуть уязвимым. Зрители это любят.

Я знала его приёмы. Все до последнего.

Охранник в холле проверил мои документы, выдал бейдж для посетителей. Лифт взмыл вверх бесшумно, быстро, и я прижала ладонь к животу, чувствуя, как там всё сжимается в тугой узел. Четырнадцатый этаж. Двери разъехались.

Коридор. Светлый, широкий, пахнущий дорогим кофе и новой мебелью. По стенам — постеры с лицами ведущих, логотипы программ. Я прошла мимо, не глядя. Нашла нужную дверь — на ней золотыми буквами: «М. Кольцова. Исполнительный продюсер».

Постучала – коротко, решительно.

— Входите, — донеслось изнутри.

Марина Кольцова сидела за массивным столом, залитым светом из панорамного окна. На ней был строгий серый костюм, волосы убраны в низкий пучок. Она подняла глаза, и на её лице мелькнула улыбка — профессиональная, тёплая ровно настолько, насколько нужно.

— Виктория. Проходите, садитесь. — Она указала на кресло напротив. — Кофе? Чай?

— Нет, спасибо, — я опустилась в кресло, положила сумку на колени. Пальцы сами собой вцепились в ручку.

Марина откинулась на спинку стула, сложила руки на столе. Изучала меня. Долго. Внимательно. Я выдержала взгляд, хотя внутри всё дрожало.

— Вы хорошо выглядите, — сказала она наконец.

Я сглотнула.

— Я научилась держать лицо.

— Это важный навык. — Марина придвинула ко мне папку. Толстую, с логотипом канала. — Контракт. Можете прочитать сейчас или забрать с собой, показать юристу. Но подписать нужно до пятницы. Съёмки начинаются с понедельника.

Я открыла папку. Буквы поплыли перед глазами. Цифры. Пункты. «Участник обязуется...», «Канал гарантирует...», «В случае нарушения условий...».

— Сколько нас будет? — спросила я, не поднимая головы.

— Шесть пар. Двенадцать человек. — Марина взяла со стола планшет, провела пальцем по экрану. — Вы с Тимуром Савельевым. Илья Сомов с бывшей женой Дарьей. Ещё две пары из шоу-бизнеса, одна — бизнесмены, одна — блогеры. Все громкие имена. Все с историей.

Илья Сомов. Я слышала это имя. Актёр. Театральный, редко снимается в кино. Избегает интервью и светских мероприятий. Года два назад в жёлтой прессе мелькали заголовки про его развод — что-то про измены, про скандалы, но подробностей не было. Он не комментировал. Молчал.

— Почему он согласился? — спросила я.

Марина усмехнулась.

— У каждого свои причины. — Она отложила планшет, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на иронию. — И вообще, правда — понятие растяжимое, Виктория. Особенно в нашем бизнесе. Кто-то ищет оправдания, кто-то — мести. А кто-то... просто лучший ракурс для камеры.

Я молча кивнула, усваивая информацию.

— А Тимур? — Я подняла глаза. — Он знает, что я согласилась?

— Пока нет. — Марина улыбнулась. — Мы объявим полный состав участников в пятницу, на пресс-конференции. Сюрприз.

Я представила лицо Тимура на пресс-конференции, когда он услышит моё имя. Как дёрнется его челюсть, как сузятся глаза. Как он будет улыбаться в камеры.

— Хорошо, — сказала я. — Я подпишу.

Марина кивнула, и в её глазах мелькнуло удовлетворение.

— Отлично. Тогда давайте я расскажу, как всё будет устроено.

Следующий час она говорила. Я слушала, кивала, делала пометки в телефоне. Съёмки пройдут в павильоне на окраине Москвы. Четыре недели. Каждая неделя — новое задание, новая тема. Первая неделя — знакомство, рассказ своей истории. Потом — совместные задания с бывшими партнёрами. Психологи. Камеры. Зрительское голосование.

— Вы будете жить в отеле отдельных номерах, — объясняла Марина. — Но на съёмочном павильоне будут общие зоны — гостиная, кухня, терраса, двор — под камерами круглосуточно. Можете общаться с другими участниками, можете держаться особняком. Это ваш выбор.

— А если будет невыносимо? — спросила я тихо. — Если я не выдержу?

Марина посмотрела на меня долго.

— У вас будет кнопка вызова психолога. Нажмёте — придут сразу. Уведут в отдельную комнату, без камер. Поговорят. Но, Виктория... — Она наклонилась вперёд. — Если вы уйдёте раньше времени, контракт будет расторгнут. Деньги не получите. А история Тимура останется единственной версией в медиа.

Я сжала челюсти.

— Я не уйду.