Глава 1
Дорогие мои!
Добро пожаловать в мою новинку — историю, которая не оставит вас равнодушными.
Вам предстоит пережить всё: от ослепляющей страсти до ледяной ярости.
Заглянуть в самую суть отношений, давших трещину, и пройти через все стадии крушения — от боли до холодной ненависти.
Это история о том, что остаётся, когда любовь заканчивается. И о том, на что способны два сильных человека, чтобы уничтожить друг друга.
Готовы к испытанию чувствами? Тогда вперёд.
Александр Громов. (Настоящее время)
Мой мир состоит из нескольких незыблемых истин. Цемент застывает по законам физики. Деньги правят миром. А сильный всегда берет своё. Сегодня я пришёл забрать.
Я спокойно и уверенно вдыхаю запах дорогой кожи, выдержанного виски и лёгкой ноты чужого успеха, который я вот-вот сотру с лица этого зала.
«Изумрудный зал». Слишком пафосно. Но для объявления победителя тендера века – самое то.
- Любимый, это так долго, – томный голос справа режет слух.
Вероника. Два месяца. Рекорд для неё. Длинноволосая блондинка с телом, от которого умирают мужчины и которым восхищаются пластические хирурги. Она сияет в красном платье, которое стоило как месячная зарплата моего зама. И пуста, как этот бокал до того, как его наполнили.
- Когда уже назовут твое имя? Я хочу танцевать.
- Помолчи, – приказываю, не глядя на неё.
Лениво провожу взглядом по толпе. Акулы. Все знакомые морды.
У одних – в глазах надежда, у других – покорная зависть. Они уже знают. И просто ждут формальности.
Мой проект – шедевр. Моя команда – отточенная машина. Мои «благодарности» в нужных карманах – то, от чего никто не в силах отказаться. Всё просчитано до мелочей. Я уже чувствую вкус этой победы, горьковатый и пьянящий, как этот янтарный напиток в бокале. Поднимаю его, будто чокаясь с самим собой.
За триумф. За победу. Я достоин ее как никто другой.
И тогда, когда я с улыбкой на лице, пребывая в приятном ожидании, поворачиваю голову, вдруг вижу хрупкую… до боли знакомую фигуру. Прямую, как клинок, в этом платье-футляре, которое подчеркивает каждый изгиб тела.
Моего тела.
Когда-то.
Жадно смотрю. На черный сияющий под светом люстр шелк. На волосы, собранные в строгий узел, открывающий ту самую шею, которую я когда-то целовал, чувствуя пульс на губах.
Анастасия.
Не «Настя». Теперь только Анастасия. Холодная и отдаленная, как вершина, которую уже не покорить. Она стоит в двух десятках шагов, и весь зал, кажется, выдыхает в ее сторону. Самцы. Они поворачивают головы. Улыбаются. Ловят ее взгляд.
Она не замечает.
- Ой, смотри, это же твоя бывшая, – Вероника ядовито тянет гласную. – Выглядит… старательно. Наверное, думает, что еще может кого-то зацепить.
Поворачиваю голову в сторону временной любовницы и смотрю на нее. Молча. Так, чтобы она почувствовала лед в моих глазах. Она тут же сжимается и отворачивается, делая вид, что увлечена своим маникюром. Глупая декорация. Которая уже надоела.
Раздражение подкатывает к горлу горячим комом. Что Анастасия здесь забыла? Мы давно поделили все пополам. Чек, бизнес, жизнь. Я слышал, она долго зализывала раны и все это время сидела тихо. Не лезла в большие игры. Зачем соваться туда, где ее перемелют и выплюнут…
Ко мне, нервно поправляя галстук, подходит Дима. Мой зам. Его лицо – привычная маска деловой невозмутимости, но я, зная его не первый год, прекрасно вижу, как в глубине серых глазах мелькает что-то тревожное.
- Босс, всё готово для пресс-релиза. Ждём только официального…
- Дим, – перебиваю я его, не отрывая глаз от Анастасии. Голос звучит тихо, но с таким давлением, что даже Вероника впечатляется. – Объясни мне. Почему она здесь? Ты же отслеживал всех участников.
Дмитрий кашляет в кулак.
- Компания «Вертикаль» была в списке с самого начала как одна из формальных заявок. Мы… мы не считали ее серьезным конкурентом. Твоя бывшая супруга год же ничего не брала, команду распустила…
- «Не считали», – повторяю я с ледяной усмешкой. – Теперь посчитай. И узнай, с кем она пришла. Мне нужны все детали. Вчера.
- Сашенька, не сердись на него, – вкрадчиво вставляет Вероника, касаясь моей руки. – Кто эта твоя бывшая против тебя? Она же просто…
Выдергиваю руку.
- Я же сказал помолчать. Вообще забудь на этот вечер, как говорить. Пока я не разрешу. Усекла?
Вероника краснеет и закусывает губу.
Прекрасно. Наконец-то тишина.
Бывшая жена так ни разу и не посмотрела в мою сторону. Это бесит больше всего. Как будто я пустое место. Как будто не было пяти лет, тысячи ночей и того сокрушительного финала, который она же и устроила, не сумев простить мне «мелкие шалости». А ведь сама же и виновата. Ушла в быт, стала предсказуемой, скучной… А теперь вот стоит там… Красивая, сучка. Такая же, как в самом начале.
Внутри что-то сжимается. Темное и уродливое. Ревность. Глупая, иррациональная, но слишком острая, чтобы ее не чувствовать.
Моя. Мысль звучит в голове без моего согласия. Эти взгляды…
Я подавляю в себе желание встать и загородить собой.
Смешно.
Скорее бы все это уже закончилось.
Громкая музыка стихает. На сцену выходит председатель тендерного комитета Гордеев.
- Ой, начинается! – Вероника забывает обиду и хлопает в ладоши, как ребенок в цирке.
Зал мочит… в воздухе витает томительное, напряженное ожидание.
- Уважаемые коллеги, после долгого и тщательного рассмотрения… – несмотря на нетерпение голос Гордеева ощущается белым шумом. Я не могу оторвать глаз от бывшей жены. Она наконец поворачивает голову. Не ко мне. К сцене. Я вынужденно любуюсь ее холодным и совершенным профилем.
До сих пор цепляет. Хотя давно думал, что отпустило.
Глава 2
Год назад. Настя.
Сжимаю в руке телефон. Дорогой и бесполезный.
На экране – последний исходящий вызов, брошенный в пустоту. Как и десять до этого. Красный значок «отклонено» режет глаза до слез.
«Насть, я на совещании, перезвоню». СМС двухчасовой давности.
Он не перезвонил. Он уже давно не перезванивает.
В темном окне машины, кусая губы до боли, всматриваюсь в свое отражение и не узнаю себя. Под глазами – синева, которую не скрыть тональным кремом. Это не усталость. Это эрозия души.
«До чего ты себя довела» – эхом звучит его утреннее, полное раздражения замечание. Брошенное на ходу, когда я попыталась напомнить ему о визите к врачу.
Он прав. Нервничать теперь мне нельзя. Совсем. Это понимание висит на мне тяжелым грузом, сотканным из врачебных запретов и его вздохов.
Кладу ладонь на еще плоский живот. Там тихо. Никаких толчков. Но я уже знаю – там целая вселенная. Долгожданная. Вымоленная у небес, у судьбы, у своего изможденного тела.
Странно: мысли о малыше совсем не греют. Вместо тепла – ледяная тяжесть. Где-то под сердцем, в той точке, где раньше гнездилась радость. Эйфории нет. Ее методично, день за днем, съедает пустота, что растянулась между мной и тем, кто должен был быть здесь. Чья рука должна была сжимать мою, а не висеть безответно в чертовом телефоне.
Сегодня Сашка должен был поехать со мной. Я просила. Не требовала. Именно униженно просила, ловя его внимание между душем и выбором галстука.
Он кивал, не глядя мне в глаза. По привычке целовал в макушку:
«Конечно, солнце. Обязательно. Вызвони».
И забыл. Сто процентов. Забыл, как забывает о выключенном утюге или о нашей годовщине.
И я сама виновата. Сама три года назад все отдала. Фирму «Вертикаль», которую собирала по кирпичику, выгрызая зубами первые тендеры. Которая была скорее не бизнесом, а продолжением моего «я». Моим творением. Гордостью.
Отдала с глупой, наивной мыслью: «Пусть он будет главным. Пусть сияет. Он мужчина, ему нужен масштаб. А я… я буду его тихой гаванью. Той, в которую всегда можно вернуться».
И погрузилась в быт, как в теплую трясину. В меню, счета, в выбор оттенка затирки для плитки в гостевом санузле. Не заметила, как потеряла самое главное – его особенный, волчий, голодный взгляд. Тот, с пожаром внутри, от которого подкашивались колени и хотелось завоевывать для него мир.
Куда делся этот пожар? Когда он сменился рассеянной привычкой? Не знаю. Пропал где-то между стопкой безупречно выглаженных рубашек и графиком его все более поздних возвращений с «деловых ужинов».
Новость о ребенке должна все изменить. Это же клей. Цемент. Стальные канаты.
Должна же?
- Что-то мне не нравится твой настрой.
Голос Ольги, подруги детства, резкий и реальный, выдергивает меня из трясины мыслей. Она не оставила. Приехала, поддерживала всю дорогу, пока я погружалась в свой ад.
- Ты сейчас по меньшей мере должна плакать от счастья. Сколько вы с Сашкой планировали? Что за странное молчание? Ты же вымолила этого малыша! Мечтала!
Мечтала. Безумно. До истерик в ванной. До ночных ссор из-за пустяков. До его усталого, выгоревшего: «Насть, перестань. Не накручивай. Все будет, но в свое время».
Сашка и правда стойко терпел мои гормональные бури, груды тестов, истеричные звонки врачу. Терпел.
С одним отличием: раньше я чувствовала поддержку. Уверенность, что если упаду – он поймает.
Теперь, когда чудо случилось, что-то внутри меня противится этой радости.
Сжимается в холодный, тугой узел.
Интуиция или скорее дурное предчувствие, что бьет набатом в висках.
- Не знаю, Оль, – говорю тихо, отворачиваясь к окну.
За стеклом мелькают серые дома. Яркие, бессмысленные щиты. Чужие жизни.
- Объяснить не могу. Просто камень на душе. Дышать тяжело. Отвези меня домой.
- Хорошо.
Снова смотрю на немой телефон. Свидетеля моего поражения.
Раньше вот так, с головой, уходила в работу я. А Сашка, тогда еще способный помощник и неутомимый любовник, стоял рядом. Приносил обеды, злился, если я не ела. Сидел со мной над чертежами и проектами. И его глаза блестели нашим общим, разделенным пополам азартом победителей.
Теперь он возглавил фирму. Мою фирму. С моим названием, моей репутацией. И словно забыл, кому обязан этим взлетом.
Нет, мне не обидно. Обида – чувство теплое, живое. Мне же холодно и страшно. От этой тишины между нами. От растущей пропасти.
Что теперь?
Четкая безрадостная картина: я, одна, в стерильно-идеальной квартире, качаю колыбель под эхо собственных шагов. А он… будет отдаляться. Увязать в новых проектах.
Нет. Так думать нельзя. Он же мечтал о сыне. О дочери. Мы оба мечтали, глядя на чужих детей. Он будет замечательным отцом.
Должен быть.
Иначе… зачем всё это?
- Может, заскочим в нашу кондитерскую? – пытается расшевелить меня Оля.
«Наше место». Со школы мы всё – и хорошее, и плохое – отмечали там тортами.
- Возьмем «Прагу»? Или безе? Тебе глюкозу поднять надо.
- Подожди.
Эта последняя попытка дозвониться до него кажется единственным шансом сохранить лицо. И снова короткие гудки. Тогда, нервно сжимая губы, набираю другой номер, который знаю лучше своего.
- Аленочка, привет. Это Анастасия.
- О, Анастасия Геннадьевна! – голос бывшей секретарши звучит неестественно бодро. – Как вы? Мы по вам скучаем! В офисе пусто без вас…
- Всё нормально, Ален. Скажи, а Александра Викторовича на месте нет? Не могу дозвониться. Дело срочное.
- Он же… – осекается.
Пауза на том конце густеет, наполняясь сочувствием и неловкостью. Целая пропасть.
- Так вы разве не знаете? Он с командой уехал на базу «Лесная гавань». Утром. Праздновать…
- Праздновать? – переспрашиваю я, пока пальцы сжимаются в кулак.
- Новый проект подписали, «Северную корону»… Всю неделю ночевали в офисе. Ну и сегодня… победа. Банкет.
Новый проект. Крупный.
А он не обмолвился. Не принес домой шампанского.
Раньше он врывался с блеском в глазах, хватал на руки, кружил, выкрикивая цифры и имена. Победа была общей.
Теперь о работе только обрывистое «всё нормально», «мелочи», «не твоя забота». Диалоги свелись к редким репликам, брошенным в пространство: «Молоко купила?», «На ужин макароны».
Глава 3
Парковка перед массивными воротами. Из-за забора – приглушенный бас музыки, взрывы смеха.
Берусь за ручку. Ольга хватает меня за запястье.
- Настя, не ходи. Не надо этого.
Мотаю головой. Хотя и понимаю, что она права. Мне сейчас меньше всего нужны новые потрясения… но не могу… делаю шаг в сторону гостевого коттеджа… и замираю… потому что вижу его.
Он выходит из-за угла в той самой темной рубашке, что я гладила утром. В дорогих брюках, что покупали когда-то вместе.
Не один. В обнимку с девушкой. Длинноногой, в узких джинсах и сапогах. С волосами цвета спелой пшеницы.
С лицом куклы из рекламы.
Она кокетливо запрокидывает голову. Он что-то шепчет ей на ухо, и она заливается смехом.
Потом он вдруг наклоняется. И целует.
Не для чужих глаз – для себя. Долгим, властным, забывшим обо всем на свете поцелуем. Прижимает ее к себе, интимно скользя рукой по спине.
Боже… Закрываю глаза. Дышу через нос, стараясь взять себя в руки. И не могу…
Я знаю… вернее еще помню, каково это таять в его руках… Громов… что же ты наделал…
К страстно целующейся парочке подходят трое мужчин. Узнаю в одном своего финансового директора. Он хлопают Сашу по спине, подмигивает. Сует ему бокал.
Все знают… кроме меня.
Предатели.
Сашка отрывается, берет бокал и выпивает его залпом.
Сияет. Той самой, дикой, безудержной энергией. Той «искрой», которой я не видела года три.
Он счастлив. Здесь и сейчас. С ней.
Во мне ничего не рвется. Не кричит. Не болит.
Все замирает. Замерзает, превращаясь в гладкий, прозрачный, абсолютный лед.
Рука сама поднимает телефон.
Увеличиваю. Делаю снимки: его профиль, склоненный к ней; ее руки в его волосах.
Переключаю на видео. Записываю. Десять секунд. Крупным планом.
Неопровержимые доказательства. Холодные, цифровые улики.
- Настя… – дышит рядом Ольга.
Опускаю телефон. Внутри – хрустальная, режущая ясность.
- Что будешь делать? – ее голос пропитан жалостью. От которой тошнит.
Не хочу жалости. Ничьей.
Делаю глубокий вдох. Морозный воздух обжигает легкие, пробивая лед внутри.
- Много чего, – говорю почти шепотом, глядя туда, где он празднует жизнь без меня. – Но ты права. Не пойду. Не стану той истеричной женой, что устраивает драму на корпоративе. Не дам им зрелища. Не доставлю ему удовольствия.
Смотрю на экран. На застывшем кадре он смеется.
В сумочке лежит снимок УЗИ, еще теплый от принтера. Маленькое пятнышко, похожее на фасолинку.
Две вселенные. Одна – там, в свете фонарей, в дыму, в чужих объятиях. Другая – здесь, в темноте, в тишине. Во мне.
- Поехали домой, – говорю твердо, захлопывая дверь. – Через кондитерскую. Купим «Прагу». Целиком. И коробку безе. Всё, что есть.
- Ты уверена?
- Абсолютно.
Откидываюсь на сиденье, закрываю глаза. За веками пляшут огненные пятна, смешиваясь со светом фонарей.
- Я подожду его. Дома.
Да. Буду ждать. Спокойная. Холодная. Смертельно тихая.
Посмотрим, что он скажет, когда придет, пахнущий дымом, алкоголем и чужими духами. Посмотрим, во что превратятся наша жизнь, наша «любовь» теперь, когда рухнула последняя иллюзия.
А потом… когда отшумят первые, самые тяжелые слова, я начну.
Не плакать. Не умолять.
Строить.
Отстраивать свою вселенную заново. Из руин. Из пепла.
Из этой ледяной ясности, что поселилась внутри.
Уже одна.
Но для двоих.
Книга участвует в литмобе "Война бывших" https://litnet.com/shrt/U9Zz
Глава 4
Я жду.
Ольга ушла, хоть и не хотела. Я настояла.
- Это наша война, – говорю ей, и мой голос звучит непривычно твердо даже для моих собственных ушей. – Наша личная. И в ней не может быть третьих лиц. Даже лучших.
Первым делом звоню Илье Геннадьевичу. Моему юристу, человеку с лицом бухгалтера и душой самурая.
- Анастасия Геннадьевна, – его ровный голос не выражает ни удивления, ни вопроса. Лишь подчеркнутая готовность.
- Илья Геннадьевич. Мне нужен полный пакет. Тот самый, который вы со мной обсуждали еще до свадьбы.
Короткая пауза. Слышу щелчок зажигалки.
- Документы будут у вас через час. Все ли пункты «спецоперации» актуальны?
- Все. И добавляю еще тот, про тендерный сговор. У меня появились… доказательства.
- Понимаю. Час.
Ровно через шестьдесят минут курьер приносит плотный конверт. Бумаги пахнут свежей печатью, чернилами и безвозвратностью. Раскладываю их на кухонном столе, как раскладывают карты перед крупной игрой. Сажусь напротив. Жду.
Не сплю. Не двигаюсь. Просто смотрю в синеву за окном, где ночь постепенно сдается зимнему рассвету. В голове, освобожденной от иллюзий, мысли струятся с пугающей, почти машинной четкостью. Я вспоминаю себя. Не ту, что еще вечера грустила и ждала его у окна, а ту, что с одного взгляда на смету видела подвох. Ту, что на ходу могла снести аргументы трех оппонентов и выиграть аукцион на понижение. Эта женщина вернулась. И она больше не знает жалости.
Ключ поворачивается в замке в пятом часу утра. Звук такой знакомый, такой домашний, что на миг внутри все сжимается. Я подавляю это. Сильнее вцепляясь пальцами в колени.
Боль помогает. Я выпрямляю гудящую от напряжения спину.
Он входит, что-то там напевая себе под нос. Неуверенно, фальшиво, но с той особенной интонацией, что бывает у очень довольных собой людей.
- Настя?.. Ты чего не спишь? – звучит его удивленный хриплый голос.
Конечно, он думал, что я давно сплю. Так было всегда. На протяжении последних трех лет. Я ни разу не просыпалась, уверенная, что мой любимый муж никогда не ударит в спину.
- И тебе доброе утро, – отзываюсь я ровно, не оборачиваясь.
Он заходит на кухню. Включает свет, который яростно бьет мне в лицо. Я щурюсь, но с места не двигаюсь.
Что-то, видимо, щелкает в его не самом трезвом сознании. Взгляд фокусируется. Вся развязность мгновенно слетает.
Он отодвигает дорогой итальянский стул и садится рядом.
Шустро он взял себя в руки. Молодец.
- Что случилось? – спрашивает муж, и в голосе звучит такая искренняя тревога.
Если бы я сейчас не знала правду, то обязательно бы впечатлилась. Нет, Громов… больше ты меня не проведешь.
- Ничего особенного. Для тебя – точно.
Он делает шаг ко мне, инстинктивно тянется, чтобы взять за руки. Я убираю их со стола, кладу на колени. Не хочу. Противно даже это мимолетное прикосновение.
Его взгляд скользит по столу, цепляется за стопку бумаг. На верхнем листе жирным шрифтом выделено: «ИСКОВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ».
- Что это? – голос мужа становится чуть глуше.
- Читай. В твоем состоянии, наверное, сложно. Но постарайся. Это важно.
Он нехотя берет верхний лист. Вглядывается. Медленно, строчка за строчкой, пьяный мозг вязнет в сухом юридическом языке. Я вижу, как напряжение постепенно ползет по его плечам, как сжимаются скулы. Он пролистывает страницу, берет следующую… Его лицо меняется. Глаза, еще недавно мутные, наливаются холодной яростью.
- Ты с ума сошла? – вырывается у него хриплый выкрик. Он швыряет бумаги обратно на стол. – Что это за бред, Настя? Что на тебя нашло?
- Сейчас я, как никогда, в здравом уме и твердой памяти.
- Ты… ты хочешь ОБРАТНО? – он фыркает, пытаясь вернуть себе уверенность. – Да у меня все схвачено! Тебе нечего переживать…
- Нет, – перебиваю я тихо. – Не вернуться. Ты уходишь.
Он замирает и смотрит на меня так, будто видит впервые.
- Как? Настя, ты чего… что случилось-то? – снова появляется та самая особая нотка в его голосе, которым он обычно успокаивал мои истерики. Но теперь-то я понимаю, что это всего лишь фальшивая, дешевая забота.
Из меня вырывается короткий, сухой смех.
- Как давно это продолжается? За моей спиной?
Он бледнеет. До него начинает доходить. Медленно, но верно.
- Настя…
- Нет. Молчи. Я поражаюсь своей же глупости, – говорю я почти задумчиво. – Боже… Я так тебе доверяла. А ты… – смотрю прямо. – Фу. И много их у тебя было, этих блондинок? Сколько, Саш?
Маски сброшены. Между нами больше не пропасть. Между нами – выжженная земля, вселенная, ледяная и мертвая.
Он меняется в лице. Но не так, как я, может быть, подсознательно ждала – не с раскаянием, не с мольбой. Нет. Словно все это время он старательно держал лицо, играл роль примерного, слегка уставшего мужа. А теперь, когда игра раскрыта, можно больше не притворяться. Напряжение спадает. Взгляд становится откровенно оценивающим, циничным. И то, что он говорит дальше, бьет по мне не хлыстом, а тупым обухом, оставляя в душе рваные, гноящиеся раны.
- Ты сама виновата, – он откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу. – Понимаешь… Я мужик. Охотник. Ты должна это понимать. Да, я на тебе женился. Но вспомни, какой ты была! Я умирал возле тебя, боялся сделать лишний шаг, слово не то сказать… А теперь? Вечное нытье. Эти твои настроения… Мне по горло, до блевоты, честно, надоели твои разговоры про беременность! Мне легкости хочется, понимаешь? Легкости и красоты. А ты… – его взгляд скользит по мне с холодным, уничтожающим все внутри презрением. – Ты и внешне изменилась. Стала… бабой какой-то. Ты когда последний раз у парикмахера была? У косметолога? Про фитнес я вообще молчу. Так нельзя, Насть. Меня нужно радовать. Чтобы я горел. Чтобы хотелось возвращаться.
Он выдыхает, будто сбросил тяжкий груз. Но, видимо поняв, что сказал слишком много, делает резкое движение, словно хочет встать и подойти. Старая привычка – замять скандал объятиями.
Глава 5
Не с первой попытки, но у меня получается расцепить глаза. В сетчатку моментально бьет ослепительно белая резь. Она пронизывает. Вгрызается. Я жмурюсь в попытке укрыться в темноте. Но она уже не спасает. Потому что вместе со светом возвращаются и воспоминания…
И тогда – обвал. Память наваливается не картинками, а одним сплошным ледяным комом в груди. Предательство. Теплый пол под щекой. Липкий холод после. И пронзительная физическая пустота там, внизу живота.
Мой ребенок.
Слова обжигают изнутри. Я резко сажусь. Шуршащая простыня… капельница, привязанная к моей руке. Игнорирую слабость, которая плетью бьет по ногам, и тупую тянущую боль там, где еще утром была жизнь.
Еще не верю… не хочу верить.
Дверь в палату приоткрывается. На пороге появляется молодая медсестра.
В ее глазах, прямо на поверхности, не скрытой за профессиональной броней, необходимой для выживания в этом месте, той самой равнодушной сталью, от которой пациентов бросает в холод, лежит все: растерянность, профессиональная собранность и, самое главное, щемящая, неподдельная жалость. Я вглядываюсь в ее лицо сухим, выжженным взглядом.
И всё понимаю. Абсолютно. Без слов, без объяснений.
Надежды нет…
Медсестра, не выдержав моего взгляда, направленного на нее, даже вздрагивает. Слегка бледнеет, а после резко ретируется, исчезая за дверью, оставляя меня в совершеннейшем гулком одиночестве, которое грузом в тысячу тонн ложится на плечи и силой давит на грудную клетку, вытесняя воздух. Тело вытягивается в тугую, негнущуюся струну. Мышцы лица сводит судорогой. Губы растягиваются в беззвучном оскале. Пока из глубины души рвется крик, выползая наружу тихим хрипом, будто во мне проделали дыру и я вся просто вытекаю в никуда.
Накатывает холод. Он идет прямо из сердца и растекается ледяными ручьями по венам. Я дрожу мелкой, неконтролируемой дрожью.
Инстинктивно поджимаю под себя ноги. Обхватываю их руками. Начинаю качаться. Вперед-назад, вперед-назад. Ритмично, монотонно. Как маятник. Как ребенок, которому приходится укачивать себя самому, потому что больше некому.
Но согреться не получается.
Я качаюсь и замерзаю. Замираю и качаюсь.
Не знаю, сколько это длится. Время сжимается в крохотную точку. Где-то на самых задворках сознания мелькает бледная, слабая мысль: это ненормально. Так не бывает. Люди кричат. Рвут на себе волосы. Плачут навзрыд. А я словно булыжник. Тяжелый, холодный, немой. Застрявший в реальности, где нет ни чувств, ни боли. Есть только эта всепоглощающая, оглушающая тишина.
Именно это понимание заставляет меня двигаться дальше. Не из-за силы, а из-за ее полного отсутствия. Просто потому, что иначе нельзя. Потому что, если остаться здесь, в этой койке, я исчезну.
Навсегда.
Медленно, будто преодолевая гравитацию чужой планеты, спускаю ноги на холодный линолеум. Нахожу в шкафу-тумбочке сложенные аккуратной стопочкой мои вещи. Юбку, свитер, белье. Кто-то бережно сложил. Рядом моя сумка. Одеваюсь. Движения механические. Мир вокруг плывет в густом молочном тумане.
Выхожу в коридор. Оглядываю белые стены, синие двери. Вдыхаю запах антисептика и боли. Да, оказывается боль тоже обладает особым терпким запахом, от которого кружится голова.
- Девушка, вы куда? – окликает меня постовая медсестра.
Я медленно поворачиваю голову.
- Мне нужен мой лечащий врач, – говорю ржавым, скрипучим голосом.
На меня смотрят как на призрака. Да и выгляжу я соответствующе. Ловлю свое отражение в тусклом зеркале, висящем здесь же, на стене с облупившейся краской. Бледная, с синяками под глазами, с застывшей на лице нечеловеческой маской.
Меня нехотя ведут по длинному, бесконечному коридору.
- Зачем вы встали? – журит меня высокий усталый врач. – Вам необходим покой. Физический и эмоциональный. Вы пережили серьезный стресс и…
- Я… физически в норме, – перебиваю.
- Более-менее, – поправляет он, качая головой. – Но организму нужно время на восстановление. А нервной системе, поверьте, еще больше. Нельзя так…
- Я хочу домой.
- Я не могу вас отпустить в таком состоянии, – в его голосе прорывается раздражение, смешанное с беспомощностью.
Я делаю шаг к его столу. Мои пальцы упираются в холодный пластик.
- Я. ХОЧУ. ДОМОЙ.
Врач смотрит на меня долго. Потом вздыхает, откидываясь на спинку кресла, и устало проводит рукой по лицу.
- Хорошо. Это ваше право. Напишете отказ от госпитализации. И… можете идти. Но я настоятельно рекомендую…
Поджимаю сухие губы. Сейчас мною движет только одно – как можно скорее уйти. Вырваться из этого места. Из этих стен, пропитанных чужими страданиями и моим личным адом. Из помещения, где в тишине, под мерцание аппаратов, умер мой ребенок. Просто вышел. Оставив внутри меня эту ледяную, безвоздушную, зияющую пустоту.
Мне суют бумагу, ручку. Я не вижу строчек. Белый лист нещадно расплывается перед глазами. Просто вожу стержнем, оставляя какие-то закорючки. Подпись. Потеря.
- Можно… попросить вас вызвать такси? – обращаюсь к медсестре. – Телефон я… оставила дома.
Она слабо кивает, но выполняет мою просьбу.
В свой сумке, на дне, под платком, нахожу паспорт и связку ключей.
Значит кто-то из бригады скорой, забирая меня без сознания, позаботился. Маленькая капля человечности в этом бесчувственном потоке горя.
Я цепляюсь за нее как утопающий за соломинку.
Хватает ровно на две секунды, на два вдоха – и снова анестезия.
Такси приезжает быстро. Дорога домой – размытое пятно за окном. Вот мой дом. Подъезд. Лифт. Мой этаж.
Дверь в квартиру… не заперта.
Захожу внутрь. В воздухе витает запах туалетной воды предателя и знакомый сладковатый.
В квартире кто-то есть…
Иду на звук приглушенных голосов из гостиной.
И застываю не в силах поверить увиденному…
Моя Оля…
Та, которая знала обо всем на свете. Всегда была рядом. Видела все. Держала мою руку, когда мир рушился. А теперь она стоит здесь, в луче света от торшера.
Глава 6
Я разворачиваюсь. Не смотрю больше. Не в силах вынести этот театр абсурда с участием главных людей в моей жизни. Ноги сами несут меня прочь из гостиной. По коридору, мимо зеркала, в котором мелькает бледное пятно моего лица с огромными пустыми глазами.
Видимо, я делаю это слишком шумно, потому что в спину врезается испуганный, тонкий крик Ольги:
- Настя! Подожди! Ты всё не так поняла!
Не так поняла. Слова отскакивают от сознания. Мой мозг, еще полчаса назад находившийся в состоянии оцепеневшего шока, начинает с бешеной скоростью подкидывать другие кадры: слишком частые визиты. Особенно в последние месяцы. Ее вопросы о Саше, сказанные с легкой, будто бы небрежной жалостью. Ее объятия, которые длились чуть дольше, чем нужно. Как я могла не видеть? Как я была так слепа? Или видела, но отгоняла мысли, потому что мы же «подруги детства»? Идиотка. Наивная, глупая идиотка.
Мысли сбиваются в бешеный, унизительный рой. Я ничего не собираюсь слушать. Не хочу и не желаю давать этим двоим возможность сочинить новую, удобную для них правду, очередное оправдание, которое заставит меня чувствовать себя виноватой. От одной мысли находиться с ними под одной крышей, дышать этим воздухом, пропитанным запахом их близости, у меня начинает сводить желудок. Меня сейчас вырвет прямо на этот паркет, который я в прошлом с такой любовью выбирала.
Вылетаю из квартиры. Не оглядываясь. Не захлопнув за собой дверь. Да. Пусть ветер гуляет. Пусть всё выдует. Избавит меня от этих людей.
Лестничный пролёт проплывает мимо в серой мгле. Я почти не касаюсь ступенек, перескакиваю через две, цепляюсь за холодные перила, лишь бы не упасть. Горький, ядовитый адреналин заглушает все: остаточную слабость, тупую, ноющую боль внизу живота, зияющую пустоту в груди. Есть только одна команда, которой я подчиняюсь. БЕГИ.
Выскакиваю на улицу. Ночной колючий февральский воздух наотмашь бьет по лицу, врывается в легкие, выжигает изнутри. Я бегу. Не важно куда. Лишь бы подальше. Дворы превращаются в темные тоннели, арки глотают и выплевывают меня в новые лабиринты, пустынные детские площадки с сиротливо раскачивающимися качелями. Все это мелькает смазанными пятнами. Я никогда в жизни так не бегала. Сердце колотится, ноги подкашиваются, но остановиться – значит согнуться пополам от этой внезапной, всесокрушающей физической боли, которая идет из самой глубины души, и умереть прямо здесь, на грязном, посыпанном реагентами асфальте.
Когда силы окончательно покидают меня, я, задыхаясь, сползаю по холодной шершавой стене какого-то гаража. Свет фонаря бьет в глаза. Я сижу на холодном бетоне, обхватив колени, и пытаюсь отдышаться. И только сейчас понимаю: на дворе глухой вечер. Тихий, морозный, беспощадный. А на мне только тонкая кофта, спортивные штаны и носки. Носки порваны, из дырки торчит палец, побелевший от холода. Мороз, пусть и небольшой, пробирает до самых костей, заставляет тело содрогаться в неконтролируемой дрожи. Зубы выстукивают бешеную дробь. «Где я?» Одинаковые панельные дома с темными бездушными окнами. Ни одной знакомой вывески.
Я потерялась в собственном городе.
Только спасительный огонек в конце улицы. Вывеска «Продукты. Круглосуточно». Я поднимаюсь, шатаясь, и пьяно плетусь к одноэтажному зданию. Толкаю скрипучую дверь, слушая, как истерично над ней взвизгивает колокольчик. Сбивчиво вдыхаю теплый, спертый воздух, пахнущий колбасой и хлоркой, который обволакивает меня. Из-за прилавка на меня смотрят двое: пожилой мужчина и девушка-кассир. Со стороны я, наверное, выгляжу крайне странно.
- Девушка… Вам плохо? – продавец делает шаг из-за прилавка, окутывая меня таким необходимым человеческим участием. Правда, оно задевает больнее, чем равнодушие. Потому что напоминает, что где-то существует нормальная жизнь, где люди беспокоятся друг о друге, любят и никогда не предают.
Я судорожно киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжато таким спазмом, что, кажется, вот-вот лопнут связки. Все внутри сковало одним огромным ледяным колом. Не только от холода. От стыда. От унижения. От осознания полнейшей беспомощности.
- Батюшки… Да ты вся дрожишь! – он хватает с вешалки какой-то старый клетчатый плед, пахнущий пылью и затхлостью, и накидывает мне на плечи. – Иди сюда, в подсобку, согрейся. Леночка, чаю быстренько, покрепче, с сахаром!
Меня ведут в крошечную, заваленную коробками комнатушку, усаживают на перевернутый ящик из-под пива. Я сижу, укутанная в колючий плед, и просто трясусь, уставившись в одну точку. А перед глазами, как заевшая, проклятая кинопленка, снова и снова прокручивается тот кадр: свет торшера, ее запрокинутое лицо с закрытыми глазами, его губы, прижатые к ее шее, его рука, скользящая по её спине под кофтой.
- На, держи, – девушка сует мне в руки стакан с обжигающе горячим, слишком сладким чаем. Пар бьет в лицо. Я пытаюсь сделать глоток, но не могу. Челюсти словно заклинило. Чай расплескивается, обжигая пальцы. Я даже не вздрагиваю.
Продавец куда-то звонит. Говорит тихо, озабоченно.
Скорую? Пусть. Мне уже всё равно.
Они приезжают быстро. Два фельдшера, уставшие, безразличные. Я молча поднимаюсь и, не сопротивляясь, иду за ними. Мысль, как в прошлый раз, отправиться домой отметаю. Теперь это место преступления. Поле битвы, где я потерпела сокрушительное поражение по всем фронтам. Мне нужно время… чтобы все обдумать. Залечь на дно и переждать бурю, которая пытается разорвать меня в клочья.
Ирония судьбы. Больница – идеальное место, чтобы побыть наедине с собой.
Но мой организм, видимо, решает, что с него хватит. По приезде в приемное отделение что-то внутри окончательно сдается. Лед в груди тает, и на его месте разгорается жар. Температура поднимается стремительно. Мир начинает плыть, звуки отдаляться. Меня укладывают на койку. Я падаю в какое-то липкое, тягучее, полусознательное состояние. Бегство тела от души.
Я чувствую вселенскую слабость настолько, что даже веки поднимать лень. Хочется только одного – спать. И не видеть снов. Просто существовать в темном бессмысленном небытии. Поэтому я сплю. Много. Почти беспробудно.
Глава 7
- Настя… – ее сдавленный шепот, в котором смешались тревога, надежда и что-то похожее на вину, неприятно теребит в груди.
Я морщусь. Непроизвольно. Словно от внезапной, острой боли в виске. Потом медленно, с ощущением странной власти над своим телом, прочищаю горло. Оно больше не хрипит. В сознании странное ощущение, как у приговоренного к смертной казни, когда ему совсем терять нечего и нет смысла держать лицо или быть вежливой.
- Я не хочу тебя видеть, – говорю я тихо, но отчетливо. – Уходи.
- Подожди… – она заламывает руки, и я вижу, как по её щекам катятся слезы. Быстрые, горячие. Горькие? Возможно. Искренние? Мне уже все равно. Слезы – самый дешёвый способ откупиться. – Я не знаю, что на меня нашло, честное слово! Я… Я сама не своя была!
- Настолько «не своя», что решила залезть в штаны моему мужу? – перебиваю я ее. Мой голос по-прежнему ровный. – Перестань, Оль. Твои попытки оправдаться не просто глупы. Они оскорбительны.
- Нет! Ты не понимаешь! – в ее голосе прорывается отчаяние, но я слышу сквозь него и другую ноту. Раздраженную, почти обиженную. В принципе, другого от нее я больше не жду. Не тот случай. И не та ситуация. Можно простить многое, но не предательство. Оно разрушает до основания любые взаимоотношения… сколько бы лет они ни длились, сколько бы ни было пройдено общих дорог и ситуаций. Все обнуляется. – Наша дружба… это самое главное в моей жизни! Я бы никогда нарочно…
- Я тебя разочарую, – говорю я, не давая ей договорить. – Этой дружбы больше нет. Она умерла. Вчера. В моей гостиной. Ты стояла на ее могиле и целовалась с моим мужем.
- Нет! – почти кричит Оля. Но тут же понижает голос, оглядываясь на дверь. – Ты должна выслушать! У Саши… – имя моего мужа, слетевшее с ее губ с такой привычной, почти нежной интонацией, неприятно режет слух, – не было ключа! Он звонил тебе сто раз, но ты не брала трубку! Он был в отчаянии! Тогда он позвонил мне… Я же просто приехала помочь, ты же помнишь, как давала мне ключи на случай…
- Оль, – говорю я медленно, вглядываясь в ее заплаканное, искаженное гримасой вины и самооправдания лицо. Я слишком отчетливо вижу каждую пору, каждую морщинку у глаз. И понимаю. Теперь это чужое лицо. – Зачем ты мне это все рассказываешь? Какой в этом смысл? Чтобы я смогла представить картину: он звонит, ты мчишься, открываешь дверь… и что? По инерции падаете друг другу в объятия и начинаете целоваться? Это новая физика?
Она замирает, губы ее некрасиво подрагивают.
- Я… я просто хочу, чтобы ты поняла! Я не виновата! Он… он набросился на меня! Я растерялась!
- А кто виноват? – моя спокойная, почти аналитическая интонация, кажется, пугает ее больше любого крика. – Я? Которая имела наглость вернуться из больницы после выкидыша и застать моего мужа в обнимку с тобой? Это такая… благодарность за двадцать лет дружбы? Или ты решила, раз он уже изменил мне с какой-то блондинкой, значит для тебя, лучшей подруги, все дороги открыты? Это что, Оля, своеобразный карьерный рост? – горечь лавой поднимается к горлу, но я безжалостно сглатываю ее. – Господи, да что с тобой?
- Нет… я… – путается она и отчаянно ищет подходящие слова. И в ее глазах, таких искренне преданных, честных, в которых я все эти годы не сомневалась ни разу, вдруг проскальзывает гаденькая, омерзительная искорка. Искорка человека, который уже почти убедил себя в собственной правоте. – Да я вообще считаю, что ты сама во всем виновата! – выпаливает она вдруг. – Ты сама довела его до такого! Ты его не ценила! Ты только о себе думала! Он и забывался на этих деловых ужинах, потому что дома была невыносимая атмосфера!
Я замираю. Физически. Даже дыхание перехватывает. Хочу ответить, возразить, крикнуть, но не могу. Не от боли. От изумления. От шока перед этой чудовищной, извращенной логикой. Это я виновата? Я, которая отдала ему всё? Я, которая носила под сердцем его ребёнка?
- И теперь, – она продолжает уже с каким-то странным, истеричным торжеством, словно выкладывает на стол козырь, – теперь он рвется к тебе обратно! Узнал, что ты никогда не сможешь иметь детей! Жалеет тебя! Хочет вернуться и заботиться! Но ты… ты же его не стоишь! Ты же его никогда по-настоящему не любила!
Время останавливается. Звуки больницы: гул телевизора в коридоре, шаги, голоса. Все отходит на задний план. В ушах нарастает гул, как от падающей с огромной высоты воды. «Никогда не смогу иметь детей». Эти слова вбиваются в сознание, как тяжелые, раскаленные докрасна гвозди. Прямо в самое сердце. Диагноз, который для меня самой становится новостью, она выхватывает и швыряет мне в лицо как оружие. Как последнее, самое страшное унижение.
Я смотрю на неё. На эту женщину, с которой делила все секреты, все страхи, все мечты. Которая держала мою руку на похоронах моей мамы. Которая смеялась над моими глупыми шутками и плакала, когда у меня что-то не получалось. Я вглядываюсь в знакомые черты и вижу чужого, озлобленного, мелкого, жестокого человека. В ее глазах нет любви. Там есть только болезненная зависимость от моей жизни, ревность и теперь торжество того, кто решил, что имеет право плясать на моих обломках.
- Уходи, – цежу я сквозь сцепленные до боли зубы.
- Нет, Насть, ты должна меня выслушать! Я…
- Я сказала проваливай, – мой голос дрожит от такой ярости и ненависти. И впервые мне плевать. Да, с этой секунды я ее ненавижу. И нисколько не стесняюсь этого. Пусть видит, пусть чувствует. Мразь! – И запомни раз и навсегда: больше никогда не ищи со мной встреч. Никогда. Ты для меня больше не существуешь.
Она открывает рот, чтобы возразить, что-то выкрикнуть, но видит в моём лице что-то и захлопывает свой рот. Меня хватает даже на улыбку. Не на гнев. Не на истерику. А холодную, бездонную, смертельно опасную улыбку.
- А если… если когда-нибудь появишься у меня перед глазами, – говорю я дальше, тихо, почти ласково, глядя ей прямо в зрачки, не моргая, – я выцарапаю тебе твои. Я сделаю это. Я могу. Ты ведь прекрасно знаешь мой характер. Ты же помнишь, что было с Ленкой Свиридовой, когда она решила распускать про тебя сплетни в институте?
Глава 8
Я знаю, что он придет. Эта мысль в стерильном воздухе палаты висит уверенным и точным прогнозом. Александр Громов не может не прийти. Но не для того чтобы поддержать. Он придет, чтобы зафиксировать свое доминирование, утвердить свою версию правды, поставить жирную, окончательную точку в ситуации, которая вышла из-под его контроля и теперь неудобным осколком торчит в его идеально выстроенной жизни. Я лежу неподвижно, смотрю в белый потолок и методично готовлюсь. Каждую мысль, каждую возможную реплику я пропускаю через внутренний фильтр холода, отсекая все излишки. Да, я собираю себя по крупицам, как собирают рассыпавшийся механизм, и оттачиваю каждую будущую фразу до состояния острого, беспощадного скальпеля. Дрогнуть сейчас – значит проиграть. Показать ему хоть тень той агонии, что разъедает меня изнутри. А это значит дать ему оружие. Против меня. Я не позволю.
И он не заставляет себя ждать. Не проходит и получаса после ухода Ольги, как дверь в палату без стука распахивается. Он входит. Как всегда. Не как гость, а как владелец территории. В том же безупречном кашемировом пальто, с тем же властным, собранным выражением на лице. Что бросает в дрожь акционеров и подрядчиков. Но, присмотревшись, я впервые вижу в нем нечто новое. Вернее, наверное, все же старое, но проявившееся теперь с пугающей отчетливостью. В его глазах, пристально разглядывающих меня, нет ни растерянности, ни даже проблеска вины. Ничего человеческого. Лишь холодная, аналитическая серьезность хирурга, оценивающего неудачный разрез, и… глухое, сдержанное раздражение. Раздражение человека, чьи планы посмели нарушить. Как будто мой выкидыш, моя боль, мое присутствие здесь – это не трагедия, а досадная техническая неполадка в его жизненном проекте под названием «Идеальная семья».
- Почему ты не сказала сразу, что у тебя был выкидыш? – его первый вопрос падает в тишину комнаты тяжелым, обвинительным камнем. Он даже не подходит ближе, не садится, не пытается коснуться. Он остается стоять у порога, словно следователь на допросе. – Ты понимаешь, Настя, что твой самовольный уход из больницы нанес твоему организму непоправимый вред? У нас еще могли бы быть дети!
Его тон – ровный, убедительный, пропитанный этой привычной железной уверенностью в собственной правоте, – переполняет чашу моего терпения одним махом. Все мои приготовления, все ментальные укрепления рушатся под натиском возмущения, которое поднимается из глубины горя комом в горле. Оно обжигает, горчит и требует выхода.
- Подожди, Громов, – вырывается у меня. Внутри меня все задыхается от невероятного усилия не сорваться на крик. – То есть ты сейчас… обвиняешь в этом меня?
Он лишь слегка приподнимает бровь. Маленький, унизительный жест. Тот самый, которым он встречал глупые вопросы на совещаниях.
- А кто, зная, что пережил такой стресс, помчался домой, вместо того чтобы слушать врачей? Это, Настя, чистой воды безответственность. Эмоциональный порыв, который все окончательно разрушил.
- Ты себя слышишь?! – я пытаюсь достучаться, но где-то на задворках сознания уже звучит холодный, безжалостный голос: «Бесполезно. Смотри на него. Просто смотри». И я смотрю. Раньше его принципиальность, эта непоколебимая, почти фанатичная уверенность в своей правоте казалась мне проявлением силы. Стержнем. Признаком твердого характера, умения отстаивать свои границы в жестоком мире. Я восхищалась этим. Видела в этом опору.
Но сейчас, сквозь призму недавней боли, предательства Ольги и его собственного циничного признания утром на кухне, с моих глаз наконец спадает пелена. Я вижу не силу. Я вижу патологический, уродливый эгоцентризм. Он настолько зациклен на себе, на своей картине мира, своей выгоде, своем комфорте, что просто не способен к эмпатии. Не способен поставить себя на место другого человека. Его мозг не обрабатывает чужие эмоции как реальные. Они для него помеха, шум, фактор, который нужно либо использовать, либо нейтрализовать. Даже если этот «другой» его жена, только что потерявшая его ребенка. Для него вся эта трагедия сводится к одному: как это событие затронет его лично. Его репутацию (жена в больнице – неудобно). Его планы на наследника. Его время, которое теперь придется потратить на «улаживание».
Тем временем он, не дождавшись моего ответа, переходит к «конструктивной части». Его лицо принимает выражение деловой озабоченности, с которой он обсуждал проваленный тендер.
- Тебе нужно было сразу позвонить мне. Не лежать здесь, в этой совковой больнице, а позвонить. Мы бы подняли на ноги всех, нашли лучших специалистов. Отправили бы тебя в Швейцарию, в частную клинику, деньги не проблема… – он разводит руками, и в этом жесте неподдельная досада. Досада на упущенную возможность все сделать «правильно», то есть так, как удобно ему. – А теперь что? – его взгляд скользит по мне, и в нем нет сострадания. Есть лишь холодная констатация неудачи. – Теперь ты пустая. Совершенно пустая.
Слово «пустая» он произносит ровно, буднично, без злобы. Как констатацию медицинского факта. «Пациентка бесплодна». Оно не звучит как оскорбление. Оно в разы хуже. Это окончательный приговор, вынесенный его всепоглощающим эго моей ценности как женщины, как будущей матери, как части его проекта. В этот миг, если бы я не была прикована к койке слабостью, я бы точно рухнула на пол. Не от боли. От осознания леденящей, обесценивающей жестокости, которая исходит от человека, клявшегося меня любить.
- И теперь придется… – он проводит рукой по лицу, и в этой позе на секунду проскальзывает тень чего-то неуверенного, похожего на растерянность. Но это не растерянность от горя. Это растерянность стратега, у которого сорвался важный ход. – Да я даже не знаю, что делать. Я так мечтал о сыне… – и произносит он это не с болью, а с досадой. Как о сломанной игрушке, которую больше нельзя починить.
Знакомлю вас еще с одной историей моба "Война бывших" Рады Зарс "Бывшие. Я не позволю себя уничтожить"
Глава 9
Я закрываю глаза. Не потому, что не могу на него смотреть. Мне нужна секунда. Одна глубокая, медленная секунда, чтобы вобрать в себя весь этот пар, всю эту ярость, это отчаяние, которые рвутся наружу. Если я заговорю сейчас, из меня просто хлынет поток такого яда, такой неподдельной, дикой боли, что я навсегда потеряю главное преимущество в этой битве – преимущество холодного, безэмоционального контроля. А я не хочу показывать ему свою слабость. Не хочу давать ему пищу для его вечного, удобного самооправдания: «Видишь, она истеричка, с ней невозможно иметь дело, она неадекватна».
Я открываю глаза и поднимаю на него взгляд. Я смотрю на него так, будто вижу впервые. Спокойно. Пусто. Именно так, как он только что назвал меня.
- Знаешь что, Громов? – начинаю я. Голос мой звучит тихо, почти задумчиво, без прежней хрипоты. – Большего ты для меня и сделать не мог. Так сказать, добить. Добить окончательно и бесповоротно. В этом ты, я смотрю, настоящий мастер. Виртуоз.
Он напрягается. Слегка откидывает голову назад. Он ожидал слез. Ожидал истерики, обвинений в измене, криков про Ольгу. Ожидал чего угодно, но не этого… ледяного, почти философского спокойствия. В его глазах мелькает легкое замешательство. Он не понимает правил этой новой игры.
- Но это все лирика, – продолжаю я, и моя речь меняется. Она становится четкой, размеренной, без единой эмоциональной вибрации. Как чтение сухого юридического протокола. – Вот что будет дальше. С этого момента ты больше никогда, и запомни это раз и навсегда, не ищешь со мной личных встреч. Все вопросы, касающиеся твоего немедленного снятия с должности генерального директора «Вертикали», бракоразводного процесса и раздела всего совместно нажитого имущества, ты решаешь исключительно с моим адвокатом. Илья Геннадьевич уже проинформирован и ждет твоего звонка. Контакты тебе направят.
- Настя, ты вообще в своем уме? – вырывается у него. Маска холодной рассудительности трескается, обнажая ярость и недоумение. – Ты из-за этой истерички Ольги весь бизнес под откос пустишь? Она сама ко мне лезла, я просто…
Я резко поднимаю руку. Жест отточенный, властный, останавливающий. Точь-в-точь как его собственные жесты. Я вижу, как он на миг замирает, пораженный до глубины души.
- Я не договорила. Ты прямо сейчас оставляешь на этой тумбочке ключи от моей квартиры. Все ключи. И от подъезда, и от почтового ящика. И с этого мгновения твое присутствие больше никогда не оскверняет мое пространство. Никогда. Ты меня понял?
Он окончательно замирает. Я вижу, как под бледной кожей на его скулах начинают ходить жесткие, ритмичные мускулы. Глаза сужаются. И в них вспыхивает не просто гнев, а ярость оскорбленного собственника. Его ярость направлена не столько на мои требования (с ними, он уверен, разберутся юристы), сколько на мой тон. На эту наглую, невероятную попытку диктовать ему условия. Знаю, это для него немыслимое унижение.
- Ключи, – просто повторяю я, протягивая раскрытую, подрагивающую ладонь. Мне плевать на его ярость. Плевать на его непонимание. Внутри меня сейчас нет ничего, кроме той самой ледяной, беззвучной пустоты, которую он сам только что диагностировал. И я намерена использовать ее как щит.
Он с силой, со злым, коротким выдохом швыряет тяжелую связку ключей на пластиковую тумбочку. Металл звонко и неприятно брякает.
- И забирай свои мандарины, – добавляю я ровным тоном, кивая на яркий пакет в ногах кровати. – Ты прожил со мной бок о бок пять лет. Пять лет, Громов. И так и не удосужился запомнить, что у меня на цитрусовые, особенно на мандарины, жуткая, до отека Квинке, аллергия. Даже здесь ты умудрился подумать только о себе.
Он смотрит на меня. Долго. Его взгляд скользит по моему лицу, по моей фигуре под тонким одеялом, по вытянутой руке. Он смотрит так, будто видит меня впервые. Не свою Настю – покорную, удобную, постепенно угасающую тень, а чужую, опасную женщину. Холодную, расчетливую, безжалостную.
Не сказав больше ни слова, не найдя, что возразить на эту последнюю, такую простую и такую убийственную истину, он резко разворачивается и выходит. Дверь закрывается за ним с тихим, но окончательным щелчком.
Я медленно опускаю руку. Не сразу. Даю секунду тишине впитаться. Потом поворачиваю голову и снова впиваюсь в белый, безликий потолок.
Внутри нет триумфа. Нет даже горького удовлетворения. Есть лишь все та же знакомая пустота. Но теперь я осознаю ее по-новому. Это не пустота потери. Это очищенное пространство. Моей территории. Выжженной, мертвой. Но моей. И на этой территории, которую я только что с таким трудом отстояла, для Александра Громова больше нет места. Ни клочка.
Еще одна новинка от моба "Война бывших"
Мой Боец
от
Лауры Тит
https://litnet.com/shrt/EaPT
Глава 10
Проходит неделя. Больница становится моим временным коконом. Стерильным и предсказуемым. Здесь нет неожиданностей. Только четкий и желаемый ритм. Я превращаюсь в идеальную, послушную пациентку. Молчу. Слушаю. Выполняю. Моё тело сейчас предмет, требующий починки, и я отдаю его в руки специалистов безропотно.
Как будто это может что изменить.
Когда в палату входит тот самый врач, что сдался в ту роковую ночь под моим ледяным напором, и внимательно разглядывает папку с анализами, я замираю. Его взгляд снисходительно скользит по результатам, а я прилежно жду. Не знаю чего, не чуда точно, но хотя бы намек на то, что нам удалось исправить неизбежное.
- Вы поступили крайне безрассудно, Анастасия Геннадьевна, – начинает он, откладывая папку. – Ваш организм перенес не просто выкидыш. Он перенес массированную атаку на все системы: гормональный коллапс, кровопотеря, острый стресс. И вместо того чтобы дать ему ресурсы на восстановление, вы подвергли его новому шоку – переохлаждению, физическому истощению, нервному срыву. Последствия могли быть катастрофическими. Вам, считайте, повезло.
Я киваю. Не оправдываюсь. Что я могу сказать? «Я бежала от мужа, который целовался с моей лучшей подругой в моей же гостиной?» Это прозвучало бы как отрывок из плохой, очень плохой мелодрамы, а не как объяснение. Я просто слушаю его инструкции: покой, диета, никаких нагрузок, эмоционально щадящий режим. Киваю на каждое слово. А потом, когда он уже собирается уходить, задаю вопрос. Тот, что нарывает изнутри уже неделю, но я не решалась произнести его вслух.
- Скажите честно. Правда, что я никогда не смогу… иметь детей?
Он застывает. На его лице пробегает мгновенная профессиональная тень. Он отводит глаза, поправляет очки, смотрит в окно на серое небо. Это длится секунды, но для меня целая вечность. Потом он ко мне поворачивается, окидывая прямым и честным взглядом, без сладкой и желанной лжи.
- Надежда, – говорит он медленно, – есть всегда. Медицина не всесильна, но и не беспомощна. В конкретном вашем случае… Шансы есть. Но они малы. Очень. Мы говорим о процентах, которые можно пересчитать по пальцам одной руки. Для этого потребуется не просто терапия. Это будет долгий, сложный, дорогостоящий путь. Полное подчинение всем назначениям. Гормональная поддержка, возможно, не одна попытка ЭКО в будущем, если ситуация стабилизируется. И абсолютный, физический и психологический, покой. Вы должны понимать: даже один сильный стресс может перечеркнуть все наши усилия. Ваше состояние слишком хрупкое.
Его слова доходят медленно… я выдыхаю, нет, не от облегчения… а от счастья.
Один процент. Не ноль. Я цепляюсь за эту цифру как за соломинку. Она не греет, не дает надежды в привычном смысле. Но она что-то вроде двери, приоткрытой на микроскопическую щель. И этого пока достаточно. Пока мне нужен не свет в конце тоннеля, а просто знание, что тоннель не завален наглухо.
- Я сделаю всё, что вы скажете, – обещаю. В первую очередь себе.
И я делаю. Дни сливаются в монотонную череду процедур. Уколы в бедро, от которых потом ноет мышца. Горькие таблетки, которые надо глотать по часам. Долгие часы под капельницей, когда я просто смотрю, как прозрачная жидкость по капле просачивается в мою вену, будто наполняя не лекарством, а скорее временем. Я не вижу никого. Телефон в сумке лежит намертво выключенным. Мир сузился до размеров этой комнаты, и это… спасительно. Я даю разрешение себе на все: на апатию, на пустоту, на тихое, невысказанное горе, которое теперь живет во мне как тень. Я не борюсь с ним. Я наблюдаю, как болит тело и как ноет душа, и жду, что одна из этих двух болей утихнет первой, дав мне долгожданную передышку.
Тело сдается раньше. Оно, в конце концов, всего лишь биологический механизм, и на лекарства, покой и сон оно отзывается быстрее души. Через неделю врач, склонившись над свежей порцией анализов, вдруг кивает. Не улыбается. Просто кивает, и в этом жесте сухое профессиональное удовлетворение.
- Ладно, – говорит он. – Завтра отправлю вас домой. Показатели выравниваются. Они, конечно, далеки от идеала, но динамика положительная. Запомните, пожалуйста, дома не геройствовать. Только отдых. Никакой работы, никаких выяснений отношений, никаких стрессов. Ваша задача сейчас одна. Восстановиться.
Сборы занимают час. Я складываю вещи медленно, будто каждым движением отсекаю кусочек той женщины, которая сюда попала. Больничная пижама, пахнущая чужим порошком, попадает в пакет для мусора. Я смотрю на свое отражение в темном окне: бледное лицо, глаза, в которых еще нет жизни, но уже и нет той животной паники. Просто… пустота с потенциалом.
Такси. Дорога домой. Сквозь промозглый усталый город. Я не смотрю на улицы. Я смотрю внутрь себя. Туда, где сейчас тихо и пусто. Но уже не так, как раньше. Тогда пустота была черной дырой, затягивающей абсолютно все. Сейчас это… чистый, вымерзший участок земли после пожара. Пепелище. Но на этом пепелище можно строить.
Новинка моба " Война быших"
от
Ники Горской
"Больше не люблю"
https://litnet.com/shrt/DIZs
Глава 11
Вот и мой дом. Знакомая дверь. Ключ в замке поворачивается с тихим щелчком. И на пороге меня охватывает приступ абсурдного, почти детского страха. А вдруг? Вдруг он там? Вдруг его голос, его смех, его запах? Вдруг эта неделя была сном, и я вернулась в тот самый вечер?
Я толкаю дверь.
Квартира встречает меня… ничем. Гулкой, абсолютной, почти физически ощутимой тишиной. И самое главное, там нет больше некогда родного запаха. Того острого, древесного одеколона, что был визитной карточкой Громова. Словно кто-то свыше уничтожил саму память о его присутствии. Он испарился. Бесследно. Словно его и не было здесь никогда. Словно те пять лет были игрой моего воспаленного сознания.
Жалею ли я? Нет. Ни капли. То, что он сделал, через что он меня провел – этот танец на костях моей веры и моей потери, оно никуда не испарилось. Оно кристаллизовалось. Осело где-то в самом основании души, спрессовалось в твердый, увесистый булыжник. И осталась не боль, не печаль. Топливо. Чистое, горючее, бездымное топливо ясности. Он не получит прощения. Он не получит даже моей ненависти. Она слишком живое чувство. Для него. Он получит расчет. Холодный, по пунктам, без права на апелляцию. И назло ему, назло всем, кто уже потирает руки, видя «Вертикаль» в агонии, я поднимусь. Не для того чтобы вернуть былое. Чтобы построить новое. И первым кирпичом в этом новом будет его поражение.
Я нахожу в сумке телефон, включаю его. Он оживает, заливается сообщениями и пропущенными вызовами. Я не смотрю. Просто набираю номер, который знаю наизусть. Илья Геннадьевич поднимает трубку на второй гудок.
- Анастасия Геннадьевна. Я позволил себе начать беспокоиться, – его голос, всегда ровный, сейчас звучит с легким, едва уловимым намеком на облегчение. Не эмоция, а просто констатация завершения периода неопределенности. И это невероятно согревает меня. Есть люди, которые искренне переживают за меня. Я не одна.
- Вы меня знаете, Илья Геннадьевич. Пропадать не в моих правилах, – отвечаю с улыбкой, прислушиваясь к своему голосу. Сегодня он звучит четче, тверже, чем неделю назад. В нем появилась сила. – Отчет о проделанной работе?
- Все сделано в рамках данных мне полномочий и даже чуть больше, – говорит он деловито. – Я связался с вашим мужем… – пауза, едва заметная, но значимая, – точнее, с Александром Викторовичем Громовым. Документы о расторжении брака находятся на завершающей стадии. Он, кстати, не выдвинул никаких контрпретензий и не пытался затянуть процесс, что, признаюсь, несколько удивительно.
«Свободна». Слово отскакивает от сознания, не задевая ни одной струны.
- Компания? – спрашиваю я, переходя к сути.
На том конце провода слышен мягкий стук, будто он поставил чашку на стол.
- Юридически «Вертикаль» сейчас на сто процентов ваша. Все доли переоформлены. Но… – он делает паузу, и я уже знаю, что после этого «но» последует все самое неприятное. – Но ваш бывший супруг действовал не как обиженный муж, а как расчетливый рейдер. У него был, судя по всему, запасной план. За прошедшую неделю он лично объехал всех наших ключевых клиентов и партнеров. В ход пошло все: намеки на вашу «нестабильность», слухи о долгах, гарантии своих будущих проектов. Контракты рвутся пачками. Те, что не рвутся, увы, заморожены. На нас сыпятся претензии и штрафы за срыв сроков по текущим объектам. Финансовая картина… Анастасия Геннадьевна, критическая. Дыра огромная.
Я слушаю, не перебивая. В груди появляется что-то холодное. Не паника. Скорее принятие.
- Персонал? – спрашиваю, хотя уже догадываюсь об ответе.
- Практически полный уход управленческого звена и ведущих специалистов. Они ушли за ним, в его новую структуру, которую он, судя по всему, готовил втайне. В офисе остались бухгалтер, два менеджера в полной прострации и уборщица. База данных, к счастью, по вашему старому регламенту была заблаговременно скопирована на внешние носители.
Значит, он сдержал слово. Чистая победа. Разгром. Один-ноль в его пользу. Он оставил мне красивый, дорогой гроб под названием «Вертикаль» и ушел, прихватив с собой всю жизнь, что была внутри.
Секунда тишины в трубке. Закрываю глаза, считая про себя до пяти.
- Ничего, Илья Геннадьевич. Разгребу. Присылайте мне все: отчеты, долги, претензии, списки активов, даже самые бросовые. Все. И найдите… – я останавливаюсь. Нет. – Стоп. Пока ничего не ищите. Я сначала сама должна здесь разобраться. Во всем.
Сбрасываю звонок.
«Один-ноль» – это не конец матча. Это конец первого тайма. Игра продолжается. Но нужно сделать так, чтобы она перешла в мои руки. Чтобы именно я устанавливала в ней свои правила.
Первым делом возвращаю себе пространство. Мое пространство. Иду на кухню, открываю шкаф. Выбрасываю в черный пакет его любимый кофе, который никогда не пила. Потом иду в спальню. Срываю с кровати все постельное белье, простыни, подушки – все, что могло хранить хоть каплю его запаха, хоть тень его присутствия. Все летит в мусорку. Потом начинается уборка. Я протираю каждую полку, каждую поверхность. Не для того чтобы стереть память. Чтобы утвердить свое владение. Я хозяйка здесь. Только я.
Потом, когда квартира будет сиять стерильным, безличным блеском, я закажу себе новую огромную кровать. Такую, чтобы лежать посередине и не доставать до краев.
И только после это я начну думать.
Не о мести. Месть требует эмоциональных затрат, а мой эмоциональный бюджет сейчас в глубоком минусе. Я буду думать о выживании. О том, как из этих руин – финансовых, репутационных, личных – построить хоть что-то. Не «Вертикаль 2.0». Что-то другое. Возможно, меньшее. Но моё. Абсолютно и полностью.
Я включаю воду, смачиваю тряпку. Первое физическое усилие после больницы. Мышцы ноют, но подчиняются. Это хороший знак. Руки помнят движения. А голова, ещё тугая и медленная, уже начинает скрипеть, как давно не использованный механизм. По частям. Сначала – понять масштаб катастрофы. Потом – найти хоть один актив, который можно спасти. Хоть одну ниточку, за которую можно ухватиться.
Глава 12
После генеральной уборки, когда с каждой вытертой поверхностью я стираю слой старой, отравленной жизни, в квартире наконец воцаряется идеальная, стерильная чистота. С этого момента моя жизнь напоминает чистый холст после неудавшейся картины. Пространство, вымытое до блеска, безличное, пахнущее резким цитрусовым чистящим средством, теперь всецело принадлежит мне одной.
Это радует и дарит долгожданный покой.
Ближе к вечеру я тщательно моюсь сама, соскребая с кожи не просто пот и запах больничных препаратов. Я смываю с себя запах жертвы, запах слабости, запах той женщины, которую можно было предать и бросить.
И только тогда, облачившись в свежий халат и погружаясь в холодные, пахнущие морозной чистотой простыни, я позволяю себе остановиться. А телу расслабиться. И в этой тишине, в этой абсолютной, гулкой тишине моего нового, одинокого убежища, внутри что-то щелкает. Как будто тумблер, все это время удерживавший меня в состоянии ледяного онемения, наконец переключается.
И из меня начинают выходить потоки слез. Не истеричных. А тихих и бесконечных. Это слезы не жалости к себе. Это очищение. Каждая капля будто вымывает изнутри осколки боли, унижения. Они жгут кожу, но после них остается то странное, пустое и светлое ощущение. Как после сильнейшей лихорадки, когда жар спадает и ты лежишь слабый, но чистый. Раны еще не затянулись, но они точно перестали гноиться.
В такие минуты особенно остро ощущаешь отсутствие родителей. Мне повезло. Я родилась не просто в полной семье. Я родилась в оазисе. Мама… она была ангелом во плоти. Нежной, тихой, невероятно красивой женщиной с лучистыми глазами, которые смотрели на мир с такой вселенской добротой и любовью, что, кажется, могли растопить даже арктический лед. Она никогда не повышала голос. Говорила так мягко, что людям невольно приходилось наклоняться и прислушиваться к ней. Ее присутствие согревало дом, наполняло его светом. Даже я, будучи маленьким, вечно вертлявым чертенком, замирала рядом с ней, купаясь в этом сиянии.
Отец был ее полной, идеальной противоположностью и в то же время абсолютным дополнением. В нем всегда ощущалась сила, не грубая, а скорее сконцентрированная. Стержень из чистой воли. Взгляд цепкий, аналитический. Но когда он смотрел на маму, все железо бесследно исчезало, превращаясь в обожание, граничащее с благоговением. Он берег ее как редкий, хрупкий цветок, который попал в его жизнь чудом.
Еще в молодости, лет примерно в двадцать пять, без помощи, связей и стартового капитала он открыл небольшую строительную фирму «Вертикаль».
Папа никогда не гнался за миллиардами. Его девизом было: «Спи спокойно, просыпайся с чистой совестью». Да, мы жили в просторной трехкомнатной квартире, ездили на новой машине. Два раза в год обязательно ездили в отпуск. Летом на море, зимой на экскурсии по Европе. Но все это делалось не для роскоши. Больше для комфорта, здоровья и развития кругозора.
Одевалась я не в бутиках, но моя одежда всегда была качественной, элегантной, со вкусом. Ходила в обычную общеобразовательную школу. Это был папин принцип: «Ты должна уметь находить общий язык с реальным миром, Настька, а не вариться в бульоне избранных».
А дома этот человек превращался в большого, уютного, ласкового медведя. Он обожал баловать своих «девочек». Мы с мамой были центром его вселенной. Он мог принести маме чашку чая в постель просто потому, что «ей сегодня грустно от дождя за окном». А со мной часами играть в монополию, поддаваясь, но так, чтобы я этого не замечала. Характером я целиком пошла в него. Упрямая, с обостренным чувством справедливости, не терпящая полуправды. Внешностью в маму, за что отец частенько смотрел на меня с особой, чуть грустной нежностью, словно видел в моих чертах ее отражение.
С пятнадцати лет папа начал брать меня с собой на объекты, на переговоры с подрядчиками и в банк.
«Смотри в глаза, слушай не только слова, но и паузы между ними, – учил. – Тебя будут слушать с первого раза, только если твои слова имеют вес. А вес появляется от знаний и уверенности. Будь профессионалом. Тогда даже шепотом сказанное слово станет законом».
Он учил меня отстаивать свою правоту не истерикой, а выверенной, стальной логикой, уложенной в два-три неоспоримых аргумента. Я росла, купаясь в его любви, которая являлась инвестицией в мою будущую неуязвимость. Она давала мне колоссальный, невидимый другим аванс. Я всегда росла с непреложным пониманием, что, что бы в жизни ни случилось, у меня есть папа. Небесный столп, на который можно опереться.
Когда мне исполнилось двадцать два, этот столп рухнул вместе с маминым светом. Пьяный ублюдок на огромном бронированном внедорожнике вынесся на встречную полосу в гололед. Они возвращались с дачи, куда ездили проветриться в выходные. И погибли мгновенно. А у меня навсегда отпечаталась в памяти страшная картина: разбросанные по грязной обочине вперемешку со стеклом, пластиком и темными пятнами мамины любимые фиалки в горшках, которые она везла домой.
Глава 13
В один миг я осталась совершенно одна.
Дедушки и бабушки давно умерли, родители были единственными детьми в своих семьях.
Но это не сломало меня. Как ни парадоксально. Даже наоборот – закалило. Где-то в самой глубине, сквозь шок, невыносимую боль и желание просто лечь и не просыпаться, заговорил твердый и спокойный отцовский голос: «Держись, дочка. Поплачь. Обязательно поплачь. Но не ломайся. Ты сильная».
И я смогла.
Учась на пятом курсе экономического факультета, сквозь слезы, бессонные ночи и кошмары, в которых я снова и снова видела разбитую машину, я все же дописала и защитила диплом. А потом, отгуляв положенные траурные дни, пришла в отцовский офис. В небольшую, уютную, пахнущую старым деревом и чертежами «Вертикаль».
Меня встретили не как дочь босса. Меня встретили как досадную помеху. Скептические взгляды, снисходительные полуулыбки мужчин за сорок и пятьдесят, которые видели во мне не руководителя, а «бедную сиротку», «девочку, которая ничего не смыслит».
Первые переговоры с ключевым подрядчиком запомнились тогда навсегда. Этот упитанный самоуверенный мужчина с золотым перстнем на толстом пальце. Его взгляд, скользивший по мне от макушки до пят, будто оценивал товар. А бархатный, обволакивающий голос: «Деточка, ты не парься. Мы тут с твоим папой все всегда решали полюбовно. Иди, чайку попей с печенюшками, а мы тут, мужики, дело обсудим».
Я вышла из кабинета, заперлась в туалете и, прижав кулаки ко рту, тряслась от бессильной, всесокрушающей ярости и обиды. Я представляла, как бы вошел папа и одним своим видом и парой тихих фраз поставил бы этого хама на место. Как же невыносимо тяжело было без его широкой спины, без его взгляда, говорящего: «Я с тобой».
Но я выдержала. День за днем. Я училась отбиваться их же оружием. Я зарывалась в документы, сметы, нормативы, пока не начинала видеть подвох с первого взгляда. Я оттачивала свою речь до состояния холодного отточенного клинка. Училась парировать их «аргументы» железной логикой и цифрами. Я ставила их на место в кабинетах, но дома, в пустой, гулкой квартире, все равно разваливалась. Потому что некому было сказать самое главное: «Молодец, дочка. Я тобой горжусь. Мама тоже тобой очень гордится».
И в эту самую уязвимость, в эту жажду опоры ворвался он. Сашка. Александр Громов. Красивый, как молодой бог, амбициозный до беспощадности, с таким пожаром в глазах, который, казалось, мог расплавить любые преграды. И он горел не только для карьеры. Он горел, казалось, для меня. А смотрел на меня так, что буквально перехватывало дыхание. Словно я была не просто женщиной, а открытием, трофеем, единственной во вселенной. Он часами слушал мои ночные монологи о проблемах фирмы, кивал, делал умные замечания, казался понимающим до мозга костей. Он стал моей опорой в этом внезапно опустевшем мире. Или мне так отчаянно, до боли, хотелось этого.
Возможно, с самого начала это был его гениальный, холодный расчет.
Красивая, умная наследница с готовым, крепким бизнесом и уязвимой душой. Ослепленная этим внезапным «счастьем», этой иллюзией любви, не желающая ничего видеть дальше своего носа.
Наш роман был стремительным. Предложение – романтичным и внезапным. А свадьба – скромной.
Мне совсем не хотелось делить этот день с толпой людей.
Только с ним.
Только вдвоем.
Это была мечта…
Я почти сразу, движимая той самой роковой, наивной идеей «настоящий мужчина должен быть главным, должен сиять», передала ему бразды правления «Вертикалью»…
И меня просто выкинули. Поставили на мне крест.
Глупая, слепая, наивная дура.
Сама виновата. Сама добровольно отдала то, что так ценила: наследие отца, свою независимость, свое «я». В чужие, жадные руки. В руки человека, который видел во мне не личность, а актив. Удобный, прибыльный актив. Сейчас я понимаю это с кристальной, режущей, почти физической ясностью.
Слезы постепенно иссякают, оставляя лицо размытым.
И я усваиваю новое, железное правило, оплаченное невероятной ценой: никому и никогда нельзя доверять, а тем более отдавать контроль над своей жизнью. Нельзя ни в коем случае верить, что ты в этом мире кому-то искренне нужен. Без выгоды, без условий и тайных планов.
Мои родители, их любовь – это редчайшее, почти мифическое исключение из вселенского правила. Чудо, которое дается только один раз в жизни и больше не повторяется.
Хорошо.
Если в этом новом, жестоком мире таковы правила, значит, я научусь играть по ним и даже выигрывать.
Поднимаюсь. Подхожу к зеркалу в ванной. Всматриваюсь в свое отражение. В опухшие от слез глаза, в которых больше нет той потерянности, что была в больнице. В них назревает решение. Твердое, как гранит отца, и холодное, как пустота, оставшаяся после материнского света.
Мне никто не нужен.
Ни муж-предатель, ни подруга-змея, даже рыцарь на белом коне.
Никто.
Я сама для себя и есть ценность. Опора. Конечная цель. Я все должна выдержать ради светлой, чистой памяти тех двух удивительных людей, которые подарили мне не просто жизнь, а такую жизнь. Ради себя той, настоящей, сильной и умной, которая затерялась, растворилась в тени чужого громкого эго. Ради себя будущей, которую мне еще только предстоит создать.
Подхожу к большому окну в гостиной, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За ним – ночной мегаполис. Где-то там, в каком-нибудь дорогом кабинете или ресторане, он, Александр Громов, празднует свою чистую, красивую победу. Где-то там она, Ольга, строит новые планы, пристраиваясь к моей бывшей жизни, как паразит к новому хозяину.
Пусть празднуют.
Пусть строят.
У меня начался новый отсчет. И на кону не любовь, не семья, не доверие. На кону я сама.
А это самая высокая ставка из всех возможных. И я не намерена ее проигрывать.
Глава 14
Я даю себе ровно один день. Двадцать четыре часа. Почти все это время я лежу и размеренно дышу в такт тиканью часов. Иногда поднимаюсь глотнуть теплого чая, вкуса которого абсолютно не чувствую. Но чаще просто смотрю, как за окном медленно меняется свет. С утреннего серого на полуденно-желтый, а затем снова все погружается в вечерние сумерки. Внутри меня медленно, почти физически, смешиваются две субстанции: острая, живая боль и леденящее безразличие. На выходе получается нечто нейтральное, плотное и работоспособное. Как строительный раствор. Затягивать свою агонию – значит добровольно закопаться в ту яму, которую для меня уже выкопали.
Поэтому на следующее утро я заставляю себя встать. Правда, каждое движение дается с усилием. Тело ноет тупой, разлитой болью, голова кажется слишком тяжелой. Но это уже не та сокрушительная слабость, что валила с ног в больнице. Это сопротивление. Мое тело, мой разум упрямо сопротивляются возвращению в строй, но я больше не их пленница. Я их командир.
Надеваю строгий темно-синий костюм. Ткань пахнет нафталином и прошлым. Оказывается, он стал немного великоват. Я похудела. Подхожу к зеркалу в прихожей. Все то же бледное болезненное лицо, но губы сжаты в узкую, решительную линию. А глаза… В глазах больше нет растерянности. Есть холодная, отточенная фокусировка. Я изучающе смотрю на незнакомку, которая когда-то была мной. И принимаю ее решение.
Дорога в офис кажется бесконечной. Отчаянно кружится голова и сжимаются связки. Но не от страха. А от странного, почти болезненного возбуждения. Как у парашютиста перед первым прыжком. Непередаваемое ощущение точки невозврата.
«Вертикаль» встречает меня именно так, как я себе это и представляла: гробовой, звенящей тишиной.
Вхожу в холл. Пока иду, никак не могу отделаться от тревожного липкого чувства, что я нахожусь в фильме ужасов. Еще и лампы дневного света добавляют соответствующей атмосферы – зловеще через одну горят, отчего длинный коридор тонет в полумраке.
Воздух спертый и чужой. Он пахнет пылью, остывшим пластиком и горьким запахом старых, забытых в небольшой офисной кухне кофейных зерен. Мои каблуки отстукивают четкий, одинокий ритм. Звук глухо, до дрожи отражается от пустых стен. Я прохожу мимо кабинета финансового директора. На секунду останавливаюсь. Дверь распахнута. Внутри хаос из выдвинутых ящиков и разбросанных бумаг. Кабинет главного инженера тоже пустует. На столе пылится макет одного из наших старых проектов. На мгновение кажется, что я слышу эхо недавней спешки, паники, массового исхода.
Крысы бежали «скоропостижно» и дружно.
И вот в самом конце коридора, в небольшом общем отделе для младших специалистов, вдруг видится свет. Приглушенный, но точно живой. Делаю последний шаг и удивленно замираю в дверном проеме.
За двумя соседними столами, заваленными папками, сидят двое. Ирина и Федор. Сотрудники, которых я шесть лет назад лично нанимала, решив вдохнуть в компанию молодую и свежую кровь.
Они, увлеченные разговором, не слышат моих шагов.
Невольно улыбаюсь. Мне всегда нравился их напор. Вот и сейчас. Ирина, тыча пальцем в бумаги, что-то энергично доказывает Федору, а тот в свою очередь качает головой и хмурится, изредка поправляя свои модные очки.
В груди разливается что-то… щемящее.
Последние островки жизни на этом корабле-призраке.
Они поднимают глаза почти одновременно. На их лицах сначала появляется недоверие, словно они оба видят мираж. Но сразу за этим следует волна такого искреннего, неподдельного облегчения, что у меня перехватывает дыхание.
- Анастасия Геннадьевна! – первая вскакивает Ирина, громко опрокидывая стул. Ее голос, обычно такой уверенный, сейчас же звучит с хрипотцой и надрывом. – Боже… Мы… мы просто надеялись. Каждый день. Что вы вернетесь.
Я читаю по их глазам. Они знают. Весь этот грязный, пошлый скандал, измену, уход команды и финансовый крах. Громов, видимо, и не пытался сохранить лицо. Наверняка, уводя команду, представлял это как «спасение профессионалов с тонущего судна под командованием истерички». Обидно? Нет. Уже нет. Горько? Безусловно. Но теперь, когда вся гниль вывернута наружу, и дышится легко. Не нужно притворяться, что все в порядке. Не нужно бояться, что кто-то что-то узнает. Правда сейчас как хирургический разрез. Больно, зато чисто. Крысы сбежали. Прекрасно. Теперь можно не тратить силы, выслеживая их, и пытаться заткнуть дыры. Теперь можно заняться единственным верным делом – не дать опустевшему корпусу корабля окончательно утонуть.
Я молча киваю и вхожу в отдел. Ставлю свою сумку на пыльный свободный стол.
- Почему вы остались? – спрашиваю без предисловий, без намеков. Прямо и жестко. Это сейчас самый главный вопрос. Гораздо страшнее финансовой дыры – мысль о новом предательстве. Что, если это его тонкий ход? Оставить пару «верных» солдат, чтобы они, притворяясь преданными, сливали ему всю информацию? Чтобы я, как последняя дура, строила планы спасения, а он заранее знал каждый мой шаг?
Ирина, не отводя глаз, отвечает первой. Смотрит прямо, даже с вызовом, будто ожидала этого вопроса.
- Вы не подумайте чего, Анастасия Геннадьевна. Мы не геройствуем. Мы просто дали себе и вам время. Договорились: если в течение недели вы не объявитесь и не дадите знака… мы уйдем. Вслед за всеми. Там уже звонили, звали, – она бросает быстрый взгляд на Федора, и между ними пробегает та самая, теплая, очень личная искра. Я всегда замечала их особенную связь, больше, чем просто профессиональную. – Но нам… обоим… стало просто стыдно, – продолжает она тише. – Мы столько с вами прошли. Вы нас взяли даже тогда, когда у нас за плечами был только диплом МГСУ и полный ноль практических знаний. Помните мой кейс на собеседовании? Я тогда перепутала тип фундамента для грунтовых вод…
- Помню, – говорю, и мои губы непроизвольно дергаются. Я помню. Яркую, дерзкую Ирину, которая на вопрос о слабых местах честно сказала: «Недостаток опыта. Но я научусь в три раза быстрее любого опытного, который уже ничему не учится». И Федора – спокойного, с мягким юмором и умением расположить к себе кого угодно. Я тогда в шутку прозвала его нашим золотым балаболом. Они выросли здесь, на моих глазах, из зеленых выпускников в толковых специалистов. И вот теперь именно они – последние из могикан. Когда все, включая тех, кого я считала друзьями, ушли.
Глава 15
Я назначаю встречу на вечер. В нейтральном месте, в кафе. Но Михаил Семёнович, посопев в трубку, вдруг настаивает своим хриплым басом:
- Зачем кафе? Кофе попьем и дома. Приезжай ко мне в офис, Насть. Только завтра. Все как у людей, с бумагами.
Его тон не оставляет вариантов. В нем чувствуется не просто деловая привычка, а что-то другое.
Настороженность? Или интерес иного рода?
Ладно. Не буду раньше времени паниковать.
Значит проведем это время с пользой.
Весь оставшийся день, вечер и ночь мы с Ириной и Федором не смыкаем глаз. Работаем в полумраке пустого офиса, при свете настольных ламп. Мы делаем не просто предложение. Мы создаем спасательный круг: сводим все возможные выгоды для Горбунова, считаем риски, рисуем схемы будущего сотрудничества, которое может вытащить «Вертикаль» и дать ему новый, стабильный канал сбыта. Под утро папка готова. Увесистая, солидная, безупречная с точки зрения логики. Остается только вера в то, что у старого партнера осталась совесть.
Я еду домой на рассвете. Город только просыпается, а у меня в голове – густой туман от недосыпа и адреналина. Дома быстро принимаю душ, смывая с себя запах кофе, пота и бессонной ночи. Потом делаю самое важное. Я стою перед шкафом и достаю давно забытые деловые костюмы. Некоторые, особенно тесные юбки и жакеты, болтаются на мне, как на вешалке. Болезнь и стресс сделали свое дело. Я перебираю, почти отчаиваюсь, и наконец нахожу тот самый: строгий, темно-серый, идеального кроя. Он сидит на мне все еще безупречно, подчеркивая линии, которые не успели исчезнуть. В нем я не выгляжу жертвой. В нем я – хозяйка.
Придирчиво рассматриваю себя в зеркале.
Да уж…
Хорошо, что я давно умею пользоваться косметикой…
Бледность скрываю тональным кремом. Тени под глазами консилером. Глазам добавляю четкости подводкой и тушью, но без намека на кокетство. Волосы, давно не стриженные, собираю в тугой, безупречно гладкий низкий хвост. Ни одной выбившейся пряди.
И последний штрих – каблуки. Высокие, острые, на которых я не ходила года три.
Первые шаги по квартире делаю с трудом.
Но я заставляю себя. Выпрямляю плечи.
В зеркале отражается призрак. Призрак той Насти, что когда-то умела одним взглядом заставить мужчин говорить по делу. Она готова. Наверное, готова.
Так, прочь сомнения!
Вызываю такси. Еду. Рассчитываю время так, чтобы не опоздать – дурной тон, но и прийти заранее, выказывая нетерпение и отчаяние, не в моих правилах. Поэтому появляюсь у офиса ровно в назначенный час.
Длинноногая, холодно-красивая секретарша с маской вежливости на лице провожает меня к массивной дубовой двери.
- Михаил Семёнович вас ждет.
Он встречает меня не из-за стола. А поднимается с кресла и идет, широко улыбаясь, навстречу.
- Настасья! Красавица! – и хватает меня влажными, мясистыми ладонями за руки. Запах от него душит. Дорогой парфюм, смешанный с сигаретным перегаром и чем-то тяжелым, животным. Он, не отпуская мои руки, ведет вглубь кабинета, где стоит низкий широкий диван и такой же низкий столик из темного дерева. – Садись, садись, располагайся!
Я сажусь, и диван проваливается подо мной, заставляя принять неестественно расслабленную, почти развалившуюся позу. Оглядываю стол, на котором стоит серебряное ведерко со льдом и бутылка дорогого шампанского. И тарелка с дорогими закусками.
Сердце сжимается в ледяной комок. Это не подготовка к деловым переговорам. Это… другое.
- Михаил Семёнович, я…
- Не спеши! Давай выпьем за встречу, а? Столько лет! – он уже тянется к бутылке.
- Утро, Михаил Семёнович, – отрезаю, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не резко. – Какое шампанское? Давайте лучше перейдем к делу. У меня для вас подготовлено подробное предложение.
Я быстро открываю папку, кладу ее на этот дурацкий низкий столик, громко отодвигая ведерко. Собираюсь с мыслями, силой отгоняя нарастающую тревогу, и начинаю говорить. Говорю четко, по пунктам. О выгодах, о рисках, которые мы берем на себя, о перспективах. Я вижу, как его улыбка постепенно тускнеет, а в маленьких, глубоко посаженных глазах загорается не интерес, а что-то другое.
Скука? Раздражение? Похотливое любопытство?
Заканчиваю последний абзац и внимательно смотрю на мужчину. Пауза тянется несколько секунд.
- Это все, конечно, очень интересно, Настенька, – наконец, отвечает он, подозрительно растягивая слова. И его ладонь, тяжелая, горячая, ложится мне на колено.
Я дергаюсь, как от удара током.
- Михаил Семёнович!
- Ты же умная девочка, – продолжает он, не убирая руки. – Ты же понимаешь, что твое предложение сейчас… не очень актуально. У тебя ведь ничего нет, кроме этих красивых бумажек, да?
Я замираю. Внутри все обрывается и падает в ледяную пустоту. Силой отодвигаю его руку.
- Вы обязаны мне. Или забыли, в каком положении были сами, когда я за вас поручилась?
Он фыркает, откидывается на спинку дивана, но взгляд не отрывает.
- Не забыл, конечно. Не забыл. Но, Насть, это было давно. Воды утекло. А ты сейчас… – он медленно проводит взглядом от моих каблуков до лица, – ты сейчас не в том положении, чтобы что-то требовать. Ты проситель, милая. И просители должны быть… сговорчивее.
Я пытаюсь вскочить, но он снова хватает меня за запястье. Сильно. Больно.
- Сиди. Не дергайся. Я же не сказал «нет». Я могу сделать для тебя исключение. Взять на себя эти твои… риски, – он произносит слово с отвратительной интонацией. – Но.
Я знаю, что будет после этого «но», и не хочу это слышать, но, увы, я пригвождена к месту его хваткой и шоком. Меня начинает тошнить. От его запаха, от его взгляда, от этого пошлого, убогого спектакля в дорогом кабинете. Этот человек, который годится мне в отцы, смотрит на меня не как на партнера. А как на товар. На доступную добычу.
- Если будешь умной, послушной девочкой… – его голос становится густым, сиплым. Он еще сильнее сжимает мое запястье, а большим пальцем начинает медленно и похабно водить по моей коже. – И если сделаешь мне приятно… тогда, может, я и передумаю. Помогу твоей развалюхе.
Глава 16
Я выбегаю, и мир снаружи оказывается слишком ярким, слишком шумным, слишком реальным.
Громкий, яростный стук моих каблуков по холодному мрамору вестибюля отдается в висках, будто меня бьют молотком по голове. Я не плачу. Хотя по щекам и катятся слезы. Но это просто физиологическая реакция. Как пот, как дрожь.
Внутри нет ни капли влаги для настоящих слез.
Только пепел и едкая, обжигающая злость.
Злость на саму себя. За этот тщательно подобранный костюм, который должен был говорить о силе, а стал лишь красивой упаковкой для товара, который попытались оценить. За эти дурацкие каблуки, которые неизбежно цепляются о неровности асфальта. За эту папку, которую я до сих пор с идиотским упрямством прижимаю к груди. Но больше всего злюсь за ту минутную, глухую надежду. За то, что позволила себе поверить в хриплое «ты меня вытащила, я в долгу». Я, как последняя дура, купилась на эту сказку про «честное купеческое». В мире, где правит его взгляд, скользящий по моим ногам к лицу, и эта мясистая, влажная ладонь на колене.
Фу! Как же тошно!
Возможно, пять лет замужества вытравили из меня не просто уверенность. Они выжгли инстинкт самосохранения, тот самый, что раньше шептал: «Опасность. Отойди». И оставили вместо него какую-то убогую, провинциальную наивность. Я никогда не была циничной стервой, готовой на все. Но и идиоткой не являлась. Я умела видеть подвох. Чуять фальшь за сладкими речами.
Где теперь этот навык? Похоронен под грудой выглаженных рубашек и ужинов «для мужа»?
Надо быть полной дурой, чтобы считать постель рабочим кабинетом. Да, я знаю, как устроен этот мир. Знаю, что для многих это ценная валюта, быстрая и эффективная. Ложись, вставай, получай контракт. Но я вылеплена из другого теста. И дело не в морали. Это физическое, животное отвращение. Секс как достижение цели – не союз. А добровольное рабство. Позолоченные, но слишком унизительные оковы. Что потом? Когда я надоем? Когда появится следующая, более молодая и сговорчивая «Настенька»? Его «долг» испарится, как и его интерес. А с чем останусь я? С еще большим стыдом? С ощущением, что продала себя с молотка?
Я видела таких девушек. Как они пытались держаться, улыбаться, а у самих в глазах зияла пустота выжженного поля. Потом они просто исчезали. Навсегда.
Я не хочу так.
И винить кого-либо в своих бедах тоже не хочу. Только себя. Думала, что я достаточно взрослая и умная женщина. А сама шаг за шагом строила этот тупик. Теперь, когда вся система координат рухнула, если верить никому нельзя… тогда что? На что опереться? Где искать точку силы, если все рычаги либо сломаны, либо ведут в ту же грязь?
В груди набухает что-то тяжелое и горячее. Истерика. Она требует выхода. В крике, в битье посуды, в чем угодно. Я сжимаю челюсти до хруста, до жгучей боли, которая расплывается по скулам. Это единственный способ удержать внутри вопль. Так и иду, не разбирая дороги. Ноги сами несут, задевая бордюры, которых я не замечаю. Все так же крепко прижимаю папку, отчего картон впивается в ребра.
Как же досадно! Ведь в ней наша с Ириной и Фёдором бессонная ночь, наши расчеты, наш последний шанс, искаженный в похабный анекдот.
Идти обратно в офис? Сказать: «Извините, ребята, наш спаситель захотел не смету, а меня»? Нет. Я не могу. Физически не могу заставить тело развернуться и пойти в нужную сторону. Я их подвела. Я вытащила их из относительной безопасности, заставила поверить в план, а сама вернулась с новым, унизительным провалом.
Да и думать сейчас… Мысли разбегаются, как испуганные тараканы. Собрать их снова, заставить работать, найти в этой груде обломков хоть что-то полезное?
На это нет сил. Вообще. Полный ноль. Ощущение, как будто из меня кто-то выдернул штепсель и все внутри отключилось. Ни эмоций, ни воли, ни энергии. Одна сплошная, густая апатия, похожая на смерть при жизни.
Машинально, на автопилоте, ловлю такси. Каким-то безжизненным, чужим голосом произношу адрес. Водитель бросает на меня странные взгляды. Плевать. Пусть думает обо мне что угодно. Сейчас ничего не важно.
Еду домой. В свою берлогу, свою последнюю крепость, которая, если верить цифрам в той же папке, скоро перестанет быть моей. Чувство безнадежности такое плотное, что его почти физически можно пощупать.
Прислонившись лбом к холодной стенке, поднимаюсь на лифте. На ватных, предательски подкашивающихся ногах иду к своей двери. Вхожу. Тишина. Такая же гулкая, как в офисе.
Не раздеваюсь. Просто иду в спальню и плашмя, лицом в подушку падаю на кровать. Прямо в костюме. Лишь сдираю с ног эти проклятые каблуки и швыряю их в угол.
Все…
Рядом, на тумбочке, разрывается телефон. Еще раз и еще. Наверняка Ирина. Или Федя. Они переживают. Но я… Я не могу. Не хочу никого видеть. Не хочу слышать сочувственных вопросов и видеть в их глазах разочарование. Меня пожирает изнутри эта злость – беспомощная, направленная на саму себя. И стыд. Унизительный, всепоглощающий. Не столько за то, что на меня положили руку (хотя и за это тоже), а за то, что я была настолько слепа, что сама подставилась. За свою утраченную проницательность. За свою уязвимость.
Лежу. Неподвижно. В прострации. Чувствую, что не хочу ровным счетом ничего. Ни есть, желудок сжат в тугой, болезненный комок. Ни пить, хотя горло пересохло, но мысль о том, чтобы встать и налить воды, кажется слишком титанической. Не хочу ничего. Ни двигаться. Ни думать. Особенно думать. Что-то внутри окончательно сдалось. Сломалось. Как механизм, в который насыпали песок. И все там внутри разрядилось, оставив после тяжелую, инертную массу усталости и отвращения ко всему.
Время перестает течь линейно. Мне кажется, я лежу так целую вечность. Совершенно не сплю. Просто существую на минимальных оборотах. Глаза открыты, но они ничего не видят. Иногда тело, это предательское, глупое тело все же напоминает о себе. Давит мочевой пузырь, пересыхает во рту. Тогда я поднимаюсь, иду в ванную, делаю глоток воды прямо из-под крана. Движения автоматические, роботизированные. Я не вижу себя в зеркале. Не хочу. Потом возвращаюсь и снова падаю на кровать, на то же место, в ту же позу. Снова проваливаюсь в это оцепенение.
Глава 17
Моя апатия никуда не уходит. Она лежит во мне тяжелым, вязким осадком на самом дне. Не рассасывается, не выветривается, просто существует как часть пейзажа моей новой, разрушенной жизни. Но эти двое… они словно не понимают человеческого слова «уходите». А просто существуют параллельно моему небытию, тихо, настойчиво, не требуя ничего взамен.
Ира молча возится на моей кухне. Я слышу сквозь вату в ушах, как греется чайник, как звякает посуда, как открывается и закрывается холодильник. Потом она настойчиво появляется в дверях спальни с тарелкой, ставит на тумбочку и садится рядом.
Молча. Просто сидит и смотрит, пока я под этим тихим давлением не начинаю жевать.
Глотать тяжело, еда кажется картонной, но я жую.
Потому что проще сделать это, чем объяснять, почему не хочу.
Федор обустраивается в углу гостиной с ноутбуком. И начинает тихо стучать по клавишам. Иногда вполголоса говорит по телефону. Я, конечно, слышу обрывки фраз: «отсрочка», «переподписание», «мы найдем решение». Его голос действует на меня как белый шум, убаюкивает, создает иллюзию, что мир за пределами моей спальни все еще существует и даже как-то функционирует.
Поначалу у меня нет сил даже на благодарность. Вообще ни на что нет сил. Я просто принимаю их присутствие как данность, как часть этого тягучего, бесконечного дня, в котором я застряла.
Жую, глотаю, смотрю в одну точку на стене.
Иногда ловлю взгляд Иры. В нем, слава богу, не жалость. Жалости я бы не вынесла. Жалость – это приговор. В ее глазах что-то другое. Ожидание. Вера, что я вернусь.
Мне стыдно.
Остро, физически стыдно, что они видят меня такой. Раздавленной, инертной, жалкой.
Я, которая всегда была для них сильной, знающей, собранной. Теперь вот лежу пластом и не могу даже сказать спасибо. Но сил на то, чтобы прогнать их и закрыться обратно в свой кокон, тоже нет. Абсолютно. Поэтому я просто плыву по течению, позволяя им заботиться о себе.
Проходит несколько дней. Я перестаю их считать. Они сливаются в один серый, бесконечный поток. Ира, кажется, поселилась на моем диване. Я вижу ее вещи в прихожей, слышу, как она разговаривает с кем-то по телефону на кухне, приглушая голос. Федор же приходит с утра и уходит поздно вечером, оставляя на столе распечатки, которые я даже не пытаюсь читать.
Их упорство, это бесконечное, молчаливое присутствие действует как капельница. Медленно, почти незаметно, но верно. Они не требуют от меня участия, не задают вопросов, не пытаются «вытащить» разговорами. Они просто есть. И этого «просто есть» оказывается достаточно.
На какой-то день я вдруг понимаю, что могу встать с кровати и почти без головокружения. Просто встать, дойти до окна и посмотреть на улицу. Мир за стеклом кажется чужим, слишком ярким, слишком быстрым. Но я стою и смотрю целых пять минут, пока не начинает кружиться голова.
На следующий день Ира осторожно предлагает:
- Может, в душ сходите? Я там полотенца свежие положила.
Я смотрю на нее долгую секунду. Она не отводит взгляд, не улыбается натянуто. Просто ждет. И я киваю.
Горячая вода стекает по спине, и я физически чувствую, как вместе с ней уходит что-то липкое, тяжелое, недельное. Я смываю с себя спячку, безволие, этот кокон, в который завернулась. Стою под струями, пока вода не начинает остывать. Когда выхожу, закутанная в пушистый халат, Ира смотрит на меня и улыбается. Просто улыбается. Тепло, без фальши. И впервые за долгое время я не отворачиваюсь. Я позволяю себе принять эту улыбку.
А потом я начинаю слышать Федора. Действительно слышать, вникать в его слова. Оказывается, он не просто сидел в углу, делая вид, что работает. Он работал. По-настоящему.
Прислушиваюсь к его телефонным разговорам и постепенно понимаю масштаб. Он звонит кредиторам, выбивает отсрочки, договаривается о реструктуризации. Находит старые контакты, о которых я и думать забыла. Уговаривает, давит, убеждает. Перехватывает мелкие платежи, которые висят надо мной дамокловым мечом, и закрывает их буквально из воздуха. Из пустоты. Из собственной наглости и убедительности.
И когда на, по-моему, шестой день он приносит мне распечатку с обновленными цифрами, я смотрю на нее и впервые за много недель чувствую не тупую боль, а удивление. Чистое, почти детское удивление.
- Ты это сделал? – спрашиваю, и мой голос звучит хрипло, но уже не мертво. В нем появляется жизнь.
- Ну, не я один, – смущается парень, отводя глаза. – Ира помогала. Она весь день висела на телефоне с заказчиками, уговаривала не подавать в суд. И вообще… это ж наша общая теперь работа, Анастасия Геннадьевна. Мы тут все в одной лодке.
Ира сидит рядом, и я вижу, как она устала. Под глазами тени, лицо бледное. Но она улыбается. Счастливо, облегченно.
- Главное, что вы очнулись, – говорит она тихо. – А остальное… остальное мы вытянем.
Дней через пять я окончательно выхожу из этого состояния. Не потому, что боль прошла. Она никуда не делась. Она все там же, в груди, холодным тяжелым комком. Просто я нахожу в себе силы подняться над ней, отодвинуть в сторону, чтобы освободить место для действий.
Я даже выхожу на улицу. Просто пройтись, вдохнуть воздух, почувствовать солнце на лице. Оно слепит глаза, заставляет щуриться, и это ощущение – живое, настоящее – кажется почти забытым.
Мы сидим в небольшом сквере рядом с домом. Я, Ира и Федор. На скамейке с простым кофе из автомата, но это лучший кофе за последние годы.
- Это отличная работа, Федь. Спасибо, – говорю я, глядя на них обоих. – И тебе, Ир. Вы… вы не представляете, что сделали.
Они переглядываются. Федор краснеет, опускает глаза.
Видимо, во вселенной действительно существует закон противовеса. Меня чуть не убили люди, которых я считала самыми близкими. Саша, с которым делила постель и мечты. Ольга, которую знала столько лет. Они раздавили меня, растоптали, оставили умирать. А эти двое, чужие по сути, просто сотрудники, которых я когда-то наняла по объявлению, стали мне ближе, чем кто-либо за последние годы. Они вытащили меня. Без лишних слов, без пафоса, просто делая то, что должны.
Глава 18
Спустя секунду, не отвечая на мою колкость, он равнодушно хмыкает, но в глазах все равно мелькает что-то похожее на недоумение. Маленькая, едва заметная трещина в его броне непробиваемой уверенности. Громов не ожидал такого тона. От меня. Совсем. Он готовился к другому. К слезам, к истерике, к мольбе о прощении или хотя бы к тихой ненависти, когда меня можно было бы снисходительно похлопать по плечу. А я сижу, пью остывший кофе и смотрю на него с выражением лица, которое обычно используют для назойливых ухажеров.
- Смотрю, ты не теряешь времени, – он кивает на Иру с Федором, и в его голосе проскальзывает та самая пренебрежительная нотка, от которой у меня всегда сводило скулы. Тонкая, ядовитая усмешка. – Обзавелась свитой. Это теперь твоя команда? – он демонстративно оглядывает их как дорогую, но безвкусную мебель на распродаже. – И много они тебе навоюют? Им бы зарплату вовремя получать, а не стратегии строить.
Федор сжимает челюсть так, что желваки выступают под кожей. Молчит. Я вижу, как его руки под столом сжимаются в кулаки, но он держит себя в узде. Ира впивается ногтями в ладонь и тоже молчит, только смотрит на меня в упор, ожидая сигнала. Они ждут, что я скажу. Они верят, что я смогу за них заступиться.
Я чувствую эту веру физически. И она придает сил.
- Они уже навоевали больше, чем ты за последний год, Громов, – отвечаю я ровно, глядя ему прямо в глаза. – И да, это моя команда. И я бы попросила тебя говорить о них уважительно. Хотя, – позволяю себе легкую холодную улыбку, – когда ты последний раз говорил о ком-то уважительно? Только если этот кто-то не стоял над тобой с деньгами в руках и не был готов подписать твои сметы.
Он пропускает мои слова мимо ушей. Или делает вид, что пропускает. Для него они просто шум. Наклоняется низко, вторгаясь в личное пространство с той бесцеремонностью, которая когда-то казалась мне признаком силы, а теперь вызывает только желание отодвинуться. И понижает голос до интимного, вкрадчивого шепота, от которого меня всю передергивает как от прикосновения к холодной слизи:
- Насть, давай серьёзно. Кончай эту комедию. Я вижу, ты барахтаешься. Долги, пустые офисы, никаких перспектив, – он обводит рукой пространство, включая в жест Иру с Федором. – Эти двое тебя не вытащат, как бы ни старались. А я могу помочь. Реально помочь. У меня сейчас есть ресурсы, есть связи. Ты же знаешь, я умею решать вопросы. Если ты готова вести себя разумно и перестать играть в гордую одиночку…
Он не договаривает. Оставляет многоточие, которое должно означать: «я могу всё вернуть, если ты будешь послушной». Грязный, прозрачный намек. Он даже не скрывает, что мое унижение для него – часть сделки.
- Помочь? – перебиваю, не давая ему развить эту мысль до финала. Мой голос звучит громче, чем я планировала, но я не могу сдержать этот выплеск. – Ты уже помог. От души. Помог мне потерять ребенка, пока развлекался с любовницами. Помог моей лучшей подруге устроиться в моей гостиной. Помог моей компании пойти ко дну. Спасибо, Громов. С меня хватит твоей помощи на всю оставшуюся жизнь. И на несколько следующих жизней тоже.
Понимаю, что сгоряча говорю больше, чем следует. Ладонь Ирины в моей руке дергается. И с силой сжимает пальцы.
Не нужно было. Не при них. Но слова сказаны, и их не вернуть назад.
- Дура, – цедит он сквозь зубы. Маска доброжелательности окончательно сползает, обнажая голую, злую сущность. – Я предлагаю тебе шанс. Последний шанс не утонуть окончательно. Ты понимаешь, от чего отказываешься?
- Забери свой шанс, – я говорю это так спокойно, будто обсуждаю меню в ресторане. Хотя внутри все бурлит. – И засунь его туда, где ты обычно хранишь совесть. Если она у тебя вообще когда-либо была.
Воздух между нами накаляется до предела. Я чувствую это физически. Давление, напряжение, готовое взорваться в любую секунду, как перегретый пар. Громов сжимает челюсть так, что желваки ходят под кожей волнами. Еще немного, и он сорвется. Я знаю этот взгляд. Видела его много раз на переговорах, когда кто-то смел ему перечить. В нем сейчас кипит ярость собственника, у которого отобрали игрушку.
И в этот момент краем глаза я замечаю движение.
Мужчина за столиком у окна. Он сидел там все это время. Я видела его краем сознания, но не обращала внимания, поглощенная своим спектаклем. Теперь я вижу его ясно.
Ему около сорока, может, чуть больше. Сложен как спортсмен, который не забывает о зале даже в самые загруженные недели, но одет в безупречно сидящий, дорогой костюм. Темно-синий, почти черный, с едва заметной текстурой. На столике перед ним чашка эспрессо и раскрытый ноутбук, на который он не смотрит. Он смотрит на нас. На меня. Спокойно, с легким, почти незаметным любопытством, как смотрят на уличную сценку, которая вдруг оказалась интереснее работы. В его взгляде нет ни капли похотливого интереса. Только наблюдение. Оценка. И что-то еще, чему я не могу подобрать название.
Наши взгляды встречаются на долю секунды. И в этот момент я вижу, как он принимает решение. Без слов, без жестов поднимается. Медленно. Уверенно. Как человек, который никуда не спешит. В его движениях чувствуется та внутренняя сила, которая не нуждается в демонстрации. Он идет к нашему столику, лавируя между креслами с грацией крупного хищника, и я вдруг замечаю, что Громов, увлеченный своим спектаклем, даже не видит его приближения. Слишком занят собой. Слишком уверен, что все вращается вокруг его величества.
Незнакомец подходит вплотную. Я чувствую легкий, свежий запах парфюма: цитрус, дерево, что-то едва уловимое и очень дорогое. Он наклоняется ко мне и целует в щеку. Легко, по-свойски, с той естественной интимностью, которая бывает только у людей, знакомых тысячу лет.
- Привет, дорогая, – говорит низким, спокойным, с лёгкой, едва заметной хрипотцой голосом. – Это твой бывший? – он кивает на Громова, даже не глядя на него, будто тот пустое место. Просто небрежный жест в сторону помехи. – Он тебя достает? Или всё в порядке?
Глава 19
Мы выходим из кафе, и вечерний город встречает нас холодным, колючим ветром, который сразу забирается под пальто. Я глубоко вдыхаю этот морозный воздух, пытаясь унять мелкую дрожь, которая никак не связана с погодой. Она внутри. Громов. Его появление выбило меня из колеи сильнее, чем я готова признаться даже себе. Не сами слова. К его яду я быстро привыкла. А то, как он смотрел. Как будто я все еще его собственность. Как будто он имеет право оценивать, комментировать, унижать.
- Насть, ты как? – Ира берет меня под руку, заглядывает в лицо с неподдельной материнской тревогой, которая появляется у женщин, когда они видят кого-то дорогого в опасности. В ее глазах гремучая смесь беспокойства и неподдельного восхищения. – Ты так держалась! Я думала, он лопнет от злости. А этот мужик, который подошел... Господи, Насть, это было как в кино!
- Я в порядке, – отвечаю автоматически и даже удивляюсь, что это правда. – Даже странно, но я действительно в порядке. Лучше, чем была.
Федор молча идет рядом. От него пахнет мятой и кофе. Ира говорит, что это его «фирменный запах», потому что он вечно жует мятные леденцы, когда нервничает. Сегодня он непривычно тихий. Наверное, переживает эту сцену внутри себя. Я чувствую его напряжение. Он из тех, кто привык защищать. А тут стоял и молчал. Да и что он мог сделать? Набить Громову морду? Это бы ничего не решило и не исправило. Федор невероятно порядочный человек, а с такими, как Громов, нужно бороться их же способами.
Мы возвращаемся домой. Город живет в своем ритме. Витрины, фары встречных машин, неон вывесок. Но я не обращаю внимания на городской пейзаж. У меня в голове полная каша. Громов, его новая блондинка с кукольным лицом, его ядовитые слова, которыми он пытался меня задеть. И он. Тот мужчина, который стер Громова в пыль одним взглядом. Кто он? Почему это сделал? Случайно? Намеренно?
- Знаете, а у него очень знакомое лицо, – вдруг говорит Ира, будто прочитав мои мысли. Она хмурит лоб, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. – У того мужчины в кафе. Я его точно где-то видела. Может, по телевизору? Федь, ты не узнал его?
Федор пожимает плечами.
- Не до разглядываний было. Я больше на Громова смотрел. Вдруг кинется. У него в глазах такая злость была, когда незнакомец подошел... Думал, драка будет. Но этот… он уверенный такой. Спокойный. Сразу видно – человек с весом. Не наш уровень, Ир.
- Что значит «не наш уровень»? – усмехаюсь, хотя внутри что-то екает. Он прав. Тот мужчина был из другой лиги. Дорогой костюм, идеальная осанка, взгляд человека, который привык управлять, а не подчиняться. Такие не сидят в обычных кафе просто так. Такие приходят, когда им нужно что-то конкретное. Или кто-то.
- Да так, – Федор неловко замолкает, потом добавляет тише: – Я к тому, что такие мужики просто так не вмешиваются. Если он подошел, значит, ему это зачем-то нужно. Ты будь осторожна, Насть.
- Федь, ну что ты начинаешь? – возмущается Ира. – Человек помог, а у тебя сразу подозрения. Может, он просто порядочный? Такое бывает.
- Бывает, – неохотно соглашается Фёдор. – Редко. Но бывает.
Я молчу и иду дальше. Его слова задевают что-то внутри. Тот самый набат, который всегда предупреждал меня об опасности. Раньше я хорошо слышала этот сигнал. Пока не встретила Громова. Тогда набат почему-то замолчал. Или я просто не хотела слушать.
Мы подходим к моему дому. Я выдыхаю, глядя на теплый свет в нескольких окнах.
- Ир, Федь, спасибо вам, – говорю, поворачиваясь к ним. Смотрю на их. Уставшие, но такие родные теперь лица. – Правда. Вы даже не представляете, как много для меня сделали. Без вас бы я не справилась. Но теперь… теперь я хочу жить. Хочу драться. Хочу вернуть все, что Громов у меня забрал. И в этом списке не только «Вертикаль».
- Насть, ты это… – мнется Федор, подбирая слова. – Ты только не геройствуй слишком. Мы с тобой. До конца.
- Знаю, – улыбаюсь я. – Поэтому сейчас поезжайте домой. Вам завтра на работу, и мне тоже. Завтра увидимся. В офисе. Я буду.
- Ты уверена? – смотрит Ира с сомнением, готовая спорить. – Может, мне остаться? Посплю на диване, чай заварю. А то мало ли…
- Уверена. Всё хорошо. Правда. Езжайте.
Они переглядываются, но кивают. Федор вызывает такси. Мы вместе ждем, когда подъедет машина. И только после того, как красные огни автомобиля удаляются, я ухожу. Дома тихо. Гулко. Мои шаги по паркету отдаются эхом, напоминая, что я одна. Совсем одна в этой большой квартире. Раньше это пугало, заставляло включать телевизор для фона. Сегодня нет. Сегодня тишина кажется союзником. Мышцы расслабляются, дыхание становится глубже. Я справилась. Я посмотрела ему в глаза и не сломалась. Я ответила на каждую его гадость, не унижаясь, не переходя на крик. Я выиграла этот раунд. Пусть он этого и не признает.
Прохожу на кухню, наливаю воды из фильтра, пью большими жадными глотками, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Потом долго стою под душем, смывая с себя запах кафе и его одеколона. Этого проклятого Tom Ford, который когда-то казался мне самым сексуальным запахом на свете, а теперь вызывает тошноту. Смываю его слова, его взгляды, его попытку снова влезть мне в душу.
И только когда ложусь в кровать, завернувшись в пушистое одеяло, в тишине и темноте, возвращаются мысли о нем. О незнакомце.
Его взгляд. Спокойный, уверенный. Без снисходительности, которой меня пичкали на каждом шагу. Он смотрел на меня как на равную. Как на человека, который заслуживает защиты. Просто так, без просьб, без условий, без намёка на то, что я буду должна.
Кто ты?
Ворочаюсь с боку на бок, не в силах уснуть. Подушка кажется то слишком горячей, то слишком холодной. Перед глазами снова и снова. Как незнакомый мужчина подходит к нашему столику, как наклоняется, как его губы касаются моей щеки. Тепло. Уверенно. Я почти физически чувствую это снова. То самое забытое ощущение, когда ты за чьей-то спиной как за каменной стеной.
Глава 20
Утро встречает меня не только солнцем, но и острым чувством неопределенности. Я приезжаю в офис рано. В пустом помещении мои собственные шаги кажутся слишком громкими, и это почему-то раздражает еще больше.
Я мечусь между столами, делаю вид, что ищу какие-то важные документы. На самом деле просто пытаюсь занять руки, чтобы голова не взорвалась от мыслей. Идти? Не идти? Он сказал «без обязательств», но я-то знаю, что ничего не бывает просто так. Особенно с мужчинами. Особенно после всего, что было.
Каждые пять минут я ловлю себя на том, что смотрю на часы. Еще рано. Еще есть время отменить. Я хватаю телефон, открываю чат с Ильей, ставлю пальцы над клавиатурой... и откладываю. Потом снова хватаю. Снова откладываю.
- Ты чего как заведенная? – голос Иры вырывает меня из этого бесконечного цикла. Она стоит в дверях с двумя стаканами кофе и смотрит с подозрением. – С кем-то встречи ждешь?
- Нет, – отвечаю слишком быстро. – То есть да. То есть... не важно. Работа.
Федор, вошедший следом, хмыкает и многозначительно переглядывается с Ирой. Они ничего не спрашивают, но их взгляды говорят громче любых слов. «Что-то здесь не так», – читается в них. «Наша начальница что-то скрывает».
Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что изучаю улицу. На самом деле снова смотрю на часы. Одиннадцать. Через два часа. Я успею отменить. Нет, я пойду. Нет, отменю. Господи, когда я превратилась в эту истеричную дуру?
- Насть, – Ира подходит ближе, ставит кофе на стол. – Ты как? Нормально? Если что-то случилось, мы…
- Все нормально, – перебиваю я. Беру кофе, обжигаю губы. – Правда. Просто... мне нужно кое-куда съездить днем. По делам.
- По каким? – настораживается Федор. – Мы можем съездить. Какие-то проблемы?
- Нет. Не проблемы. Это... личное.
Повисает тишина. Они смотрят на меня, я смотрю в свой кофе. Личное. Какое там личное? Я иду к психологу, которого видела один раз в жизни, потому что он показался мне... кем? Спасителем? Другом? Просто человеком, который не хочет ничего взамен?
Или хочет?
Внутренний голос, тот самый, что предупреждал меня о Громове (и который я тогда не послушала), сейчас разрывается между «доверься» и «беги». Я выбираю довериться. Устала бежать.
- Ладно, – Ира поднимает руки. – Не лезем. Но, если что, ты знаешь – мы рядом.
Знаю. И это единственное, что сейчас греет.
И я решаюсь. К назначенному времени вызываю такси.
И уже в нем честно жалею, что не взяла с собой Иру. Или Федора. Или кого угодно, кто мог бы сидеть рядом и просто молчать. Но я одна. Мне придется перетерпеть это неприятное чувство и справиться самостоятельно. Я смогу.
Водитель – молодой парень, лет двадцати пяти, с оценивающим горящим взглядом, без стеснения рассматривает меня в зеркале заднего вида.
Я чувствую его интерес.
Боже. Скорее бы доехать.
- Девушка, а может, номерок оставите? – спрашивает он, когда мы останавливаемся на светофоре. – Вы очень красивая. И грустная.
Я молчу. Смотрю в окно, делая вид, что не слышу.
- Я серьезно. Может, кофе как-нибудь?
- Просто везите, – отвечаю сухо. – Я спешу.
Он поджимает свои чуть пухловатые губы и, слегка улыбаясь, замолкает, но взгляд не убирает. Сжимаюсь в комок, мечтая как можно скорее приехать. Удивляясь самой себе. С каких пор мужской взгляд начал вызывать у меня такое отторжение? Когда я перестала видеть в них людей и ждать только угрозу?
На этот вопрос у меня нет ответа. Значит я все правильно делаю. Мне точно нужен специалист. Иначе стану заядлой феминисткой. Заведу котов и все по тому же сценарию…
Ладно… разберемся.
Мы приезжаем. Я расплачиваюсь, выскакиваю из машины, даже не дожидаясь сдачи. Вдыхаю воздух полной грудью.
Нет, с этим точно нужно что-то делать. Так, где тут офис Ильи?
Поднимаю взгляд на высокое здание. Стекло, бетон, растения в кадках. Впечатляет. Но другого я в принципе не ожидала. Почему Илье очень подходит это место? Дорого. Строго и очень по-мужски. Захожу в холл, называю имя на ресепшене, получаю пропуск. Лифт поднимается слишком медленно, давая мне время на передумать и сбежать. Но нет. Сжимаю кулаки и иду напролом.
Такие встречи обычно судьбоносны. Мне нельзя просто испугаться и вернуться в свою раковину. Там не ждет меня ничего хорошего. Я там была, и мне не понравилось.
Дверь открывается. И я, сделав для храбрости глубокий вдох, вступаю в длинный коридор. Быстро нахожу нужную дверь с табличкой «Илья Вершинин. Психологическая практика». Несколько секунду медлю, касаясь прохладной хромированной дверной ручки.
И словно ныряя в ледяную воду, вхожу, застывая прямо на пороге.
Кабинет поражает. Не вычурной роскошью, а продуманным, спокойным минимализмом. Светлые стены, мягкий свет, панорамные окна во всю стену, из которых открывается вид на город. Дорогая, но не кричащая мебель. Никаких пошлых диванов, как у Горбунова. Только два удобных кресла, низкий столик между ними, на котором уже стоят две чашки, чайник, маленькая ваза с живыми цветами.
- Анастасия, – встречат меня хозяин кабинета спокойным, теплым, чуть с хрипотцой голосом. – Рад, что вы пришли. Проходите, располагайтесь.
Глава 21
Дорогие мои. У вас автор молодой. Я только начинаю свой путь и иногда истерю. Пожалуйста, вернитесь на главу раньше. Я ее изменила. Мне не понравилась она. Не туда пошла. А теперь все отлично...Надеюсь на ваше понимание.
Позволяю себе рассмотреть мужчину более тщательно. Там, в кафе, я была занята исключительно своими эмоциями.
Илья впечатляет. По-хорошему впечатляет.
В идеальном костюме. Без лишнего пафоса, только дорогое качество, которое видно даже невооруженным взглядом. Но главное – улыбка. Не дежурная, не профессиональная. Настоящая. Теплая. Такая, от которой хочется улыбнуться в ответ.
Правда, я не улыбаюсь. Сажусь в кресло. Максимально далеко. Очерчивая между нами границу. Так легче. Так безопаснее.
Он видит мой решительный настрой. Конечно, он же психолог, черт возьми. Но не комментирует. Просто садится напротив, наливает чай в чашки, одну пододвигает ко мне.
Но именно в кресле у меня появляется ощущение, что я сюда пришла зря. Возможно, рано или слишком поздно. Это была не самая разумная идея, скорее импульсивная. На что я надеялась?
- Как добрались?
- Нормально, – отвечаю немного резче, чем планировала. – Можно вас попросить перейти сразу к делу. Сколько стоит сессия? Сколько времени у меня есть?
Илья на мои слова не обижается. Только кивает, спокойно глядя мне в глаза. А вот я… испытываю стыд. Что я в самом деле как девчонка. Нужно взять себя в руки.
- Понимаю ваше недоверие. Это нормально. Первая встреча – всегда самая сложная. Давайте договоримся так: мы просто поговорим. О чем хотите. Если в какой-то момент вам станет некомфортно – вы встанете и уйдете. Без вопросов, без обид. Идет?
Я смотрю на него. Ищу подвох. Ищу в глазах ту самую похоть, что была у Горбунова, ту самую снисходительность, что была у Громова. Не нахожу. Только спокойное, ровное внимание.
Ладно. Так и быть.
- Идет, – выдавливаю.
- Как у вас дела, Анастасия?
Пожимаю плечами. Как у меня дела? Мир рухнул, но я не умерла под этими завалами… Так ответить или начать издалека? Кусаю свои губы. Проклятье, как же сложно!
- Может быть, чаю… или кофе. Я вам обещал.
И я соглашаюсь… цепляюсь за то предложение, лишь бы отсрочить свою исповедь. Он же этого ждет?
Делаю первый глоток темного ароматного напитка, закрывая от наслаждения глаза.
- Кофе у вас чудесный.
- Я скину вам своего поставщика. Сам долго выбирал.
- Спасибо, – искренне благодарю. В три глотка опустошаю чашку.
В горле першит от горечи.
- Может быть, воды?
Эта обычная забота человека, которого, по сути, я совсем не знаю, обескураживает.
- Так значит я здесь как обычный клиент? – зачем-то озвучиваю первое, что приходит на ум. От двусмысленности моего вопроса в груди все холодеет. Но Илья только улыбается и спокойно реагирует на мою бестактность.
- А вы бы хотели чего-то другого? Кем вы сюда пришли? Обычной женщиной, счастливой, готовой к новым отношениям? Или потерянным человеком, который пережил многое и теперь ему требуется время и помощь других, чтобы исцелиться?
Глаза Илья словно заглядывают мне в душу. Видят суть, задевают больные участки, отчего все внутри саднит и нарывает.
- Второе.
- Это хорошо, что вы не юлите.
- Так с чего мы начнем? Просто поговорим.
- Можем и помолчать. Главное, чтобы вам стало легче. Мои слова ничего для вас не решат, пока вы не будете сами к ним готовы. Я не даю пустых и бессмысленных советов. Мне как специалисту важно, чтобы вы сами почувствовали желание говорить со мной.
От его мягкого и ненасильственного воздействия на меня мои плечи впервые за весь день расслабляются. Словно я сбросила непосильный груз. Даже дышать становится легче.
- Ну вот, наконец с вашего лица испарилось это выражение?
- Какое? – искренне интересуюсь.
- Настороженности. И недоверия. Я вас не съем, Настя.
- Ну да… всего лишь чуть-чуть надкусите, – выпаливаю и заливаюсь краской. Щеки горят. Никогда еще в своей жизни я не испытывала такую неловкость. Совсем растеряла навык деловых переговоров. Может, потому что там, где дело касается личного, я полный профан. Конечно, профан. Иначе бы моя жизнь не превратилась в полный фарс.
- Это хорошо, что вы не теряете чувство юмора. Это первый шаг к себе. Мне понравилось с вами общаться, Настя. Вы глубокий человек. Та наша ночная переписка до сих пор не выходит у меня из головы.
- Мне тоже. Было очень легко.
- А сейчас не так?
- Нет, – отвечаю.
- Тогда давайте просто продолжим переписываться… берите телефон. Я начну первым.
- Вы серьезно сейчас, – недоумеваю. То, что он предлагает, кажется глупостью. Игрой.
- Более чем. Давайте, Настя… – Илья без тени улыбки что-то набирает на клавиатуре. На мой телефон приходит уведомление… Открываю его сообщение.
«Вы прекрасно держитесь, Настя. Как прошло ваше утро?»
И я начинаю набирать текст, удивляясь, как с меня слетает этот барьер и мне снова хочется отвечать искренне и легко. Чтобы вновь почувствовать себя свободной. Здоровой. Женщиной, которая может просто так, без обязательств общаться с приятным для нее мужчиной.
Глава 22
Я выхожу из кабинета Ильи и некоторое время просто стою в коридоре, привалившись плечом к прохладной стене. Закрываю глаза и пытаюсь понять, что сейчас со мной происходит. В голове странная, непривычная тишина. Как будто внутри меня кто-то нажал кнопку «пауза» в том бесконечном фильме ужасов, который все это время крутился без остановки.
Нет, Илья не решил моих проблем. Конечно, не решил. Проблемы остались там же, где и были. Долги, разоренная компания, Громов с его угрозами, пустая квартира, в которой каждый угол хранит память о прошлом. Но что-то важное все-таки случилось. Я говорила. Да, вслух. После того как отложила в сторону телефон и поняла, что больше не чувствую былой скованности и внутренней злости, что ли… Илья слушал, не перебивал, не оценивал, не пытался дать совет или, того хуже, спасти.
Он вообще удивительно мягко вел этот разговор, будто распутывал клубок ниток, не дергая, не натягивая, а осторожно, находя узелки, распутывал их один за другим.
- Первая встреча всегда вызывает тревогу. Особенно если у вас, Анастасия, был негативный опыт с людьми, которым вы доверяли.
- Это так очевидно? – спрашиваю, горько усмехаясь.
Илья пожимает плечи.
- Скорее всего да. Ваше тело кричит об этом.
- Тело?
Теперь ухмыляется он.
- Вы сидите на самом краю кресла, хотя оно очень удобное. Руки скрещены. Плечи подняты. Вы смотрите на дверь чаще, чем на меня. Это классическая поза человека, который ждет нападения. К такому состоянию не приходят просто так.
Я задумалась. А ведь он прав. Я действительно сижу как на иголках, готовая в любой момент вскочить и убежать.
- Можете не отвечать, – добавил он. – Просто имейте в виду, что здесь безопасно. Я не нападаю. Я вообще довольно мирный человек.
Это звучит так обыденно и так искренне, что я вдруг начинаю смеяться. Коротко, удивленно. Сама от себя того не ожидая.
- Что? – спрашивает Илья, и в его глазах тоже пляшут смешинки.
- Ничего. Просто… Вы и правда удивительно на меня действуете.
- Это моя работа, – пожимает он плечами. – Ну и немного природной харизмы.
Мы говорим больше часа.
Когда речь заходит о Громове. А она заходит, потому что Илья сам был свидетелем той сцены в кафе, – я рассказываю. Не все, конечно. Но о многом. О предательстве, о том, как он уводил клиентов, как забрал компанию, которую я строила с отцом. О его любовницах, о том, как ловко он выставил меня виноватой во всех наших проблемах.
- Знаете, что он сказал мне, когда я спросила про измену? – вырывается у меня вдруг. – Что я сама виновата. Что стала скучной, неинтересной.
Илья слушает. Кивает. Молчит. Но в его молчании нет согласия и той мужской солидарности, которой я почему-то боялась. Ведь не все же мужчины изменяют? Или все? Я больше не хочу это проверять.
- Как вы думаете, почему вы поверили ему? – спрашивает он тихо.
- В смысле?
- Почему вы так легко приняли его слова на свой счет? Поверили, что это действительно ваша вина?
Я открываю рот и снова закрываю. Потому что вопрос попадает в самое больное место.
- Я... не знаю. Наверное, потому что он повторял это годами. Сначала редко, потом чаще. А я привыкла ему доверять. Думала, раз он любит, значит, правду говорит.
- А теперь?
- Теперь... – я теряюсь. – Теперь я, наверное, понимаю, что это была манипуляция. Что он просто обесценивал меня, чтобы оправдать себя. Но легче от этого понимания не становится. Потому что эти слова уже внутри. Они, такое ощущение, въелись в меня.
- Это нормально, – кивает Илья. – Чтобы вытравить их, нужно время. И работа. Но вы уже сделали первый шаг. Вы их озвучили. Теперь они не просто внутри, они снаружи. С ними можно работать.
Я говорю и сама удивляюсь, как ровно звучит мой голос. Без истерики, без надрыва. Просто факты. Просто боль, которая уже стала частью меня, но перестала управлять мною.
Иногда я замолкаю, не зная, как продолжить. Илья ждет. Терпеливо ждет. -
- А еще он забрал у меня возможность иметь детей, – вырывается вдруг, и я сама пугаюсь этих слов.
В комнате повисает тишина.
- Расскажете? – спрашивает мужчина и смотрит мне прямо в глаза.
- Пока не могу.
В его глазах читается понимание.
- Сейчас ваша задача – просто жить. День за днем. Восстанавливаться. А потом, когда придет время, вы почувствуете, что можете говорить о чем угодно и это больше не приносит боли.
Боль. Пока даже не верится в это.
Бросаю взгляд на часы. Час… уже прошел час. А кажется, словно мгновение.
- Анастасия, – Илья касается моей руки, вытаскивая меня из своих мыслей. Перевожу на него взгляд. – У меня к вам будет... не задание даже. Предложение.
- Какое? – настораживаюсь.
- Вам надо развлечься.
Я замираю. Смотрю на него, пытаясь понять, шутит он или серьезно. И да, лицо Ильи абсолютно спокойно.
- Что, простите?
- Развлечься, – повторяет. – Сходить куда-то, где не нужно думать о долгах, о вашем бывшем муже, о компании. Просто отдохнуть. Посмотреть фильм, поужинать с подругой, погулять в парке. Съесть мороженое на скамейке. Погладить кота. Что угодно, что доставит вам удовольствие.
- Сейчас? – вырывается у меня хрипло. – Вы серьезно? У меня фирма разваливается, у меня долги, у меня…
- Именно поэтому, – перебивает он мягко. – Когда вы последний раз делали что-то для себя? Не для компании, не для мужа, не для кого-то еще. Для себя. Просто потому, что вам этого хочется.
Я честно пытаюсь вспомнить. Год? Два? Пять? Может, вообще никогда? Даже в детстве я всегда была папиной помощницей, маминой опорой, отличницей, которая должна.
- Нет, – выдыхаю. – Я не готова. Да и не время сейчас. Мне нужно спасать фирму.
- У вас есть подруги? – вдруг меняет Илья тему.
Подруги. Это слово теперь звучит как пощечина. Как удар под дых.
- Была одна, – отвечаю тихо. – Лучшая. Но, оказывается, только я считала ее таковой.
Глава 23
В машине я понимаю, что совершила ошибку. Но слово «ошибка» сейчас кажется таким далеким, таким неважным, таким неспособным описать то, что происходит у меня внутри. Потому что водитель через зеркало заднего вида смотрит так, что меня буквально бросает в жар.
Это невозможно описать словами. Просто жар. Горячая волна, которая начинается где-то внизу живота и растекается по всему телу, заставляя кожу покрываться мурашками, а волосы на затылке вставать дыбом.
Я отвыкла от таких взглядов. Совершенно отвыкла.
Его взгляд недвусмысленный, прямой, говорящий без слов: «Ты мне нравишься. Ты красивая. Я хочу на тебя смотреть».
Это так непривычно. И, если честно, даже страшно.
Смотрел ли на меня так Громов? Наверное, смотрел. В самом начале, когда я была для него завоеванием, трофеем, вершиной, которую нужно покорить. Но в его взгляде всегда было еще и что-то другое. Самолюбование. Осознание собственной крутости. «Я достоин этой женщины, потому что я лучший. Потому что я смог». Он смотрел на меня и видел свое отражение – мужчину, который покорил неприступную крепость.
А здесь... здесь совсем другое.
Украдкой разглядываю его в зеркало. Молодой. Господи, сколько ему? Двадцать пять? Двадцать шесть? Максимум. Наглая, но какая-то светлая, почти детская улыбка. Чуть взлохмаченные, вьющиеся волосы, которые он то и дело откидывает со лба нетерпеливым движением. Руки на руле красивые, мужские, с разбитыми костяшками, будто он занимается боксом или просто часто дерется. И глаза. Эти глаза, которые не отрываются от меня, даже когда он смотрит на дорогу. Темные, глубокие, с каким-то странным блеском, от которого внутри все переворачивается.
Что он во мне нашел? Я же выгляжу ужасно. Уставшая, измученная. Под глазами тени, которые не скрыть никаким тональником. Я сама себе не нравлюсь, а он смотрит так, будто я самое красивое, что он видел в жизни.
Бред. Полный бред.
Отворачиваюсь к окну, пытаясь убедить себя, что это просто игра, просто мужской инстинкт, просто...
И тут до меня доходит.
- Куда вы меня везете? – мой голос звучит резко, потому что мы точно едем в другую сторону. Совершенно другую. Не к центру, где мой офис, а куда-то за город, мимо спальных районов, мимо промзон, туда, где начинаются леса и пустыри.
Меня передергивает. Холодный пот выступает на спине, липкой пленкой покрывая кожу. А что, если он маньяк? Тогда и взгляд понятен. Тогда все эти «вы красивая» просто прикрытие, способ усыпить бдительность, чтобы я не сразу догадалась.
- Остановите машину! – повышаю голос и дергаю ручку двери.
Щелчок. Блокировка.
Черт. Черт, черт, черт.
Он заблокировал двери. Одним движением, даже не глядя, просто нажал какую-то кнопку на панели. Я в ловушке. Заперта в машине с незнакомцем, который везет меня в неизвестном направлении.
Хватаюсь за сумку, лихорадочно шарю внутри. Где телефон? Я же держала его в руках, когда выходила от Ильи. Точно держала. Пыталась вызвать такси, смотрела на экран. А потом… мурашки ползут по коже, когда вспоминаю.
Он помог мне сесть. Выскочил из машины, открыл дверь, взял из рук сумку и телефон, чтобы я могла удобно устроиться. «Давайте помогу», – сказал он с той самой улыбкой. Я даже не придала этому значения. Обычная вежливость, обычный таксист, который хочет получить хорошие чаевые. А потом вернул сумку. Но телефон... телефона в сумке нет.
Я поднимаю глаза и врезаюсь в его взгляд в зеркале. Он смотрит спокойно, даже чуть насмешливо. Ждет моей реакции. Словно знает, что я сейчас буду делать, и это его забавляет.
- Что вам от меня нужно? – спрашиваю, и голос предательски дрожит, срываясь на хрип. Я совсем не знаю, что делать в такой ситуации. В моей жизни было много ужасного. Но похищение… Это дно, о существовании которого я даже не подозревала.
Он улыбается. Широко, открыто, совсем не как маньяк в моих страшных фантазиях. Пожимает плечами, будто мы обсуждаем погоду.
- Ничего особенного. Просто кофе. В одном интересном месте. Расслабьтесь.
- Вы меня похитили, – стараюсь говорить твердо, но выходит жалкий писк. – Украли телефон. Заблокировали двери. И вы хотите, чтобы я расслабилась?
- Не украл, – качает этот маньяк головой, и в его голосе звучит почти детская обида. – Поставил бережно на зарядку, между прочим. Вон там, в подстаканнике лежит.
Я смотрю. И правда. Мой телефон стоит в подстаканнике, подключенный к проводу. Экран горит, показывая уровень зарядки. Уже семьдесят процентов. Он действительно поставил его на зарядку.
- Верните, – требую, протягивая руку.
- Обязательно верну, – он снова улыбается, и в этой улыбке нет ничего угрожающего. – Не паникуйте раньше времени. Просто кофе, честное слово.
И дальше везет меня как ни в чем не бывало. Мимо пролетают машины, дома, знакомые улицы сменяются чужими, а потом и вовсе заканчиваются. Мы выезжаем за город. Вокруг только заснеженные поля, редкие деревья, убегающая вдаль линия электропередачи.
Я сжимаю до боли пальцы в кулаки. Ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Что делать? Что мне делать? Прыгать из машины на ходу? Пытаться выбить стекло? Кричать? Мимо проезжают редкие машины, но кто обратит внимание на крики из салона? Кто вообще заметит, если я сама не знаю, где нахожусь?
В голове проносится тысяча мыслей, одна страшнее другой. Самая страшная: «Настя, доигралась. Сейчас тебя в лучшем случае изнасилуют, а в худшем...» Я даже додумать не могу, что в худшем.
- Я не сделаю вам ничего плохого, – говорит он вдруг, будто читает мои мысли. – Просто хочу угостить вас кофе. Вы мне нравитесь. Очень.
- То есть обычными способами вы с девушками не знакомитесь? – вырывается у меня истеричное. – Вам для этого нужно похищать? Усыплять бдительность? Отключать телефоны?
Он смеется. Искренне, запрокидывая голову. В этом смехе столько жизни, столько молодости, столько неподдельной радости, что на секунду я забываю, где нахожусь и что происходит. Если бы не обстоятельства, я бы, наверное, рассмеялась в ответ. Если бы не страх, сковывающий горло.
Глава 24
- Анастасия, – выдыхаю я, когда он наконец отпускает меня из своих объятий, но все еще продолжает стоять рядом, загораживая собой ветер. – Меня зовут Анастасия.
- Анастасия, – повторяет он, смакуя каждую букву, будто пробует на вкус дорогое вино. – Я же говорил – царское имя. Тебе очень идет.
Я смотрю на него и понимаю, что внутри творится что-то странное. Страх никуда не делся, он все еще пульсирует где-то в районе солнечного сплетения, но к нему примешивается что-то еще. Любопытство? Азарт? Я не знаю. В моей жизни было слишком мало безрассудных поступков. С детства меня учили дисциплине, самоконтролю, умению держать лицо. Папа гордился моей собранностью, мама – моей ответственностью. Я всегда знала, что можно, а что нельзя. Где пролегают границы.
А здесь... здесь нет границ. Совершенно. Я стою на холме в чистом поле с незнакомым парнем, который похитил меня, и чувствую себя... живой.
- Ты обещал кофе, – напоминаю ему, и «ТЫ», по обращению к нему, звучит так естественно.
Артемий улыбается той самой широкой улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивается.
- Обещал – значит сделаю.
Он идет к машине, открывает багажник, и я вижу то, что заставляет меня удивляться еще больше. У него там настоящий походный набор: небольшая газовая горелка, турка, банка с молотым кофе, две керамические кружки, завернутые в мягкую ткань, чтобы не разбились. Даже сахар есть в маленьком герметичном контейнере.
- Ты всегда так возишь с собой кофе? – спрашиваю я, подходя ближе. – На случай похищения женщин?
- На случай хорошего вида, – отвечает он, ловко зажигая горелку. – Я когда нашел это место, понял: здесь нельзя просто так сидеть. Здесь нужно пить кофе. Медленно, смакуя, чтобы ничего не отвлекало.
Я смотрю, как его руки – те самые, с разбитыми костяшками – бережно насыпают кофе в турку, заливают водой, ставят на огонь. В этих движениях столько спокойной уверенности, столько мужской грации, что я засматриваюсь.
- Простынешь, – говорит он вдруг, не оборачиваясь. – Возьми в машине плед. На заднем сиденье лежит.
Я послушно открываю дверь и правда нахожу плед. Большой, мягкий, клетчатый, пахнущий чем-то домашним и уютным. Заворачиваюсь в него с головой и сажусь на какой-то пенек неподалеку от Артемия. Со стороны это выглядит, наверное, комично. Я в дорогом пальто, в торчащих из-под него брюках и сапогах с острым носом, закутанная в клетчатый плед, сижу на пеньке и смотрю, как молодой парень варит мне кофе посреди заснеженного поля.
Аромат разносится по округе. Настоящий, густой, такой, от которого во рту собирается слюна.
- Готово, – Артемий разливает кофе по кружкам, протягивает мне одну. Его пальцы на секунду касаются моих, и по коже снова бегут мурашки. – Осторожно, горячий.
Я делаю глоток и закрываю глаза. Это божественно. Насыщенный, с легкой горчинкой, идеальной крепости.
- Ты бариста? – спрашиваю, когда открываю глаза.
- Нет. Просто люблю хороший кофе. И умею его варить.
Мы какое-то время сидим в тишине, просто пьем кофе и смотрим на город внизу. Солнце уже почти село, и огни загораются один за другим, создавая причудливый узор.
- Красиво, – говорю я тихо.
- Очень.
Я поворачиваюсь к нему и встречаюсь с его взглядом. Он смотрит на меня, а не на город. И в этом взгляде столько восхищения, что у меня перехватывает дыхание. Что он во мне нашел? Я выгляжу ужасно, уставшая, похудевшая. А он смотрит так, будто я самое прекрасное, что он видел в жизни.
Артемий сам выглядит очень притягательно. Правильные черты лица, темные дерзкие глаза, эти губы с кривой, чуть игривой улыбкой. От таких мужчин девушки любого возраста без ума. Вот и я попала под его очарование. Женщина с грузом проблем за плечами, скоропалительным разводом и разбитым сердцем.
А ощущаю себя рядом с ним очень странно. Не знаю, как его описать. Бабочки в животе? Нет, слишком пошло. Скорее томление. Теплая волна, разливающаяся внутри.
- Расскажи о себе, – прошу, чтобы разрушить эту слишком интимную тишину.
- А что ты хочешь знать? – пожимает он плечами. – Имя ты знаешь. Возраст – двадцать семь. Работаю. Живу один. Никого не убил пока что.
- Пока что? – усмехаюсь я.
- Ну да. Вечер только начался.
Мы смеемся. И это так легко, так естественно, что я забываю о том, что должна бояться, должна злиться, должна бежать.
Дальше мы говорим обо всем и ни о чем. О погоде, о городе, о том, как пахнет снег. О том, что зима – самое честное время года, потому что она не пытается притворяться теплой и ласковой. Артемий не лезет в душу, не задает лишних вопросов, не пытается выведать мои секреты. Он просто говорит о пустяках, и от этого становится легко.
Я чувствую, как расслабляются мышцы. Как отпускает плечи. Как разжимается внутри пружина, заведенная последними событиями.
Значит, совет Ильи работает? Просто дать себе возможность почувствовать себя живой? Завести новые знакомства, не думая о последствиях?
Артемий то и дело касается меня. Случайно, невзначай, но каждое прикосновение отзывается во мне горячим толчком. Вот он поправляет сползший с моего плеча угол пледа, и его пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Или протягивает мне сахар, и наши руки встречаются. А еще часто наклоняется, близко, чувственно, и я чувствую его дыхание на своей щеке.
Кровь бежит быстрее. Это пугает. И одновременно завораживает.
- Нам нужно возвращаться, – говорю я, когда замечаю, как сильно стемнело. Голос звучит хрипловато, и я смущаюсь. – Уже поздно. Меня там... меня ждут.
Артемий смотрит на мое лицо, и я чувствую, как щеки заливает румянцем. Когда я в последний раз краснела? Господи, кажется, в школе.
- Спасибо за кофе, – добавляю я тихо.
- Хорошо, – он просто кивает и начинает собирать вещи. Быстро, ловко, без лишних слов. Горелка упаковывается в чехол, кружки в ткань, турка в специальный бокс. Через пять минут багажник закрыт, а он уже открывает передо мной пассажирскую дверь.
Глава 25
Вернувшись домой после прогулки с Артемием, я долго стою под душем, пытаясь смыть с себя этот странный день. Горячая вода стекает по спине, расслабляет напряженные мышцы, но мысли не успокаиваются. Они скачут как сумасшедшие, перепрыгивая с одного на другое.
Поэтому, когда выхожу из душа, заворачиваюсь в халат и долго смотрю на свое отражение в запотевшем зеркале, где вижу совершенно другую женщину.
Измена мужа, развод, потеря ребенка… неужели только пройдя через все это, я смогла вновь обрести себя? Все это очень странно, сокрушительно… но нужно отдать должное, я наконец чувствую себя собой. Словно я вернула ту часть себя, что чуть не потеряла за годы брака.
Беру телефон и набираю Иру.
- Настя! Я звонила тебе раз двадцать!
- Прости, – выдыхаю, чувствуя укол вины. Я видела пропущенные. Но мне нужно было немного времени, чтобы просто прийти в себя. – Телефон разрядился. Я в порядке. Как вы?
- Да нормально, – в ее голосе слышится облегчение. Вот уж… досталась им начальница, то плачет, то пропадает. – Федор весь день какие-то схемы рисовал, пытался понять, где еще можно перехватить. Мы тут с документами закопались по уши. Ты завтра приедешь?
- Да. С утра буду. Обещаю.
- Отлично. Отдыхай. Завтра новый день, все решим.
Я ложусь в кровать и впервые за долгое время засыпаю почти мгновенно. И мне ничего не снится. Просто чернота. Глубокая, восстанавливающая. Ни кошмаров, ни Громова, ни Ольги, ни пустоты внутри. Просто сон без сновидений.
Утро встречает меня ярким, настойчивым, почти наглым солнцем, пробивающимся сквозь щель в шторах. Я жмурюсь, пытаясь спрятаться, и вдруг понимаю – я выспалась. По-настоящему.
Чувствую себя отдохнувшей.
Смотрю на часы и подскакиваю.
Десять утра!
Я проспала. Впервые в жизни я выключила будильник и проспала. Даже не заметила… И, что самое странное, мне не стыдно. Я чувствую себя почти счастливой.
Первым делом хватаю телефон. Два сообщения.
От Ильи: «Доброе утро, Анастасия. Как вы? Я много думал о нашем разговоре. Надеюсь, вы тоже. Без обязательств, просто думаю о вас. Хорошего дня».
От Артемия: «Доброго утра, Настя. Пусть этот день будет лучше вчерашнего».
Я смотрю на экран и чувствую, как щеки заливает краской. Два сообщения. От двух мужчин. Оба... заинтересованы. Оба пишут. Оба думают обо мне. Это так непривычно, так ново, так...
От такого мужского внимания голова идет кругом. Немного смущает эта активность. Я честно отвыкла. Но заставляю себя не думать о приличиях. Мне не перед кем отчитываться. Я свободная женщина. Имею право на личную жизнь. Имею право на внимание. Имею право просто радоваться.
Я быстро собираюсь, на ходу пью кофе, хватаю сумку с документами. Вылетаю из квартиры, уже нажимая кнопку лифта, когда телефон начинает вибрировать в руке.
Звонок. Незнакомый номер.
- Да? – отвечаю настороженно.
- Анастасия? – звучит на том конце низкий, уверенный, с легкой хрипотцой голос. Я узнаю его сразу, хотя не слышала... сколько? Года два? Три?
- Гордеев? – переспрашиваю, не веря своим ушам.
- Узнала. Хорошо. Нам нужно встретиться.
Я замираю посреди коридора. Гордеев. Вячеслав Сергеевич. Мы дружили. Хотя дружбой наше общение я бы назвала с натяжкой. Я его терпела. Он всегда казался мне слишком хватким, слишком прямым, слишком резким. Никогда не боялся высказать все в лицо, не подбирал выражений, не сглаживал углы.
Когда я передала компанию Громову, Гордеев отреагировал очень резко. Мы тогда поругались в пух и прах. Он орал, что я совершаю ошибку, что Саша не тот человек, что я еще пожалею. А я послала его куда подальше и перестала общаться. Потом все вопросы решал Громов, а я только слышала краем уха, что у них там какие-то терки, конфликты, недопонимания.
- Зачем? – спрашиваю коротко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Хочешь позлорадствовать? Узнал, что тону, решил добить? Посмотреть, как я падаю?
- Анастасия, – в его голосе появляется что-то похожее на усталость. – Я понимаю, что оставил о себе не лучшее впечатление. Честно, понимаю. Но именно сейчас я готов объяснить, почему был с тобой так резок тогда. Почему кричал. Почему пытался до тебя достучаться. Приезжай ко мне в офис. Пожалуйста.
Я сейчас и без него понимаю, что он сто раз был прав в отношении моего бывшего мужа. Но прошлый опыт с «доброжелателями» закончился унижением. Горбунов и его рука на моем колене. Как же я тогда ошиблась в человеке. Как больно было осознавать, что даже старые связи ничего не значат.
Но интуиция молчит. Странно, внутри спокойно. Абсолютно. Ни тревоги, ни страха, ни предчувствия опасности.
- Когда? – слышу свой голос.
- Я скину адрес и время. Возьми с собой документацию по фирме. Всю, что есть. И не спрашивай ничего, просто доверься мне. Я на твоей стороне. Обещаю.
Скидывает адрес. Через час.
Я еду в офис, влетаю внутрь, где Ира и Федор уже колдуют над бумагами. Выпаливаю все одним духом, пока они смотрят на меня округлившимися глазами.
- Гордеев? – Федор хмурится, потирает переносицу. – Тот самый?
Я киваю.
Мне не верится самой.
Ира поджимает губы:
- Насть, а вдруг опять что-то темное?
- Все возможно, – отвечаю твердо. – Но интуиция вроде молчит. Я не знаю, что мне делать.
- Выслушай его, – вдруг советует Федор. – Может, скажет что-то толковое. По сути, терять нам уже нечего. Еще пара недель и все. «Вертикаль» просто раздавят.
Я киваю и вылетаю обратно.
Гордеев встречает меня в своем кабинете. Сдержанно, дружелюбно, но без лишних эмоций. Руки не распускает, неприличных предложений не делает. Даже не пытается приблизиться. Сразу переходит к делу, как будто мы старые деловые партнеры, а не люди, которые не разговаривали годами.
- Настя, буду с тобой откровенен, – начинает он, жестом приглашая сесть. – Твой муж... – он ловит мой взгляд и поправляется. – Бывший муж сильно насолил мне.
ТЕЛЕГРАМБот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
ВКОНТАКТЕБольшая библиотека с любыми жанрами и авторами
Большая Библиотека
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2 книги