Бывшие. Я все ещё люблю тебя.

Пролог

Когда я освобождаюсь от того, кто я есть, я становлюсь тем, кем я могу быть.

Я не чувствую кончиков пальцев. Сколько бы я ни пыталась сжать их в кулак, чтобы унять дрожь, они не слушаются и лежат на коленях двумя беспомощными бледными птицами. Зубы начинают предательски стучать, и я сжимаю челюсти до боли в висках, лишь бы этот унизительный стук прекратился.

В глазах щиплет. Горячая солёная влага подступает к самым ресницам, и мне отчаянно хочется поднять голову, запрокинуть её, чтобы удержать внутри этот поток унижения. Но я не могу. Я боюсь встретиться взглядом с матерью Кемаля.

Гульназ.

Она сидит напротив, прямая, в своём безупречном платье небесного цвета. Её палец с идеальным маникюром отбивает по лакированной столешнице тихий, размеренный ритм. Этот звук врезается мне в мозг, отсчитывая секунды моего краха. Она не смотрит на меня. Её взгляд, холодный и острый, проходит сквозь, устремляясь в какую-то точку за моей спиной, как будто меня и вовсе нет. Как будто я — пустое место.

Уродливое, позорное слово, сорвавшееся с моих губ пару минут назад, заставило её замолчать. Это молчание было страшнее любой её тирады. Для её натуры, вечно бурлящей, как вулкан, это было неестественно.

Гульназ никогда меня не любила. С самого первого дня. Во мне всё было не так: моя семья — слишком простая. Моя национальность — чужая. Мой характер — слишком независимый. Моя любовь к её сыну — слишком сильная, неподвластная ей. Помню, как Кемаль впервые привёл меня знакомиться, когда нам было по пятнадцать. Мы были юными, влюблёнными, неуклюжими. Тогда, наверное, Гульназ не восприняла меня всерьёз. Очередное детское увлечение. Она позволила нам быть вместе, возможно, ожидая, что этот огонёк сам собой погаснет через месяц-другой.

Но он не погас. Вопреки всем её ожиданиям, наша любовь разгорелась неугасимым пламенем, которое согревало нас целых десять лет.

И сегодня я поняла, что даже самое яркое пламя можно погасить. Одним словом. Одним порывом ледяного ветра.

«Бесплодие».

Приговор, от которого стынет душа. Я хотела рассказать Кемалю, хотела уткнуться ему в грудь, выплакать всю боль, почувствовать его сильные руки, его уверенность в том, что мы со всем справимся. Вместе. Но эта случайная встреча в кафе, настойчивые вопросы Гульназ о нашем будущем, о внуках… Она клещами вытянула из меня эту информацию, вырвала признание, которым я не хотела делиться ни с кем, кроме него.

Раньше об этом не могло быть и речи, но в этом году что-то изменилось, что-то сломалось во мне окончательно и бесповоротно. Я никогда не смогу подарить ему ребёнка.

— Ты уже сказала об этом Кемалю? — её голос разрезал тишину.

Я судорожно мотнула головой.

— Ещё нет.

— Это хорошо, — металл в её голосе сменился вкрадчивым, липким мёдом. Этот тон заставил меня поднять на неё глаза. Она не выглядела расстроенной. Скорее… сосредоточенной, словно решала сложную шахматную партию. — И не говори.

— Но... как? Почему? Он ведь всё равно узнает... — лепечу я, слова путаются, превращаясь в неразборчивый бред.

— Не узнает, — она наклонилась ближе и её дорогие духи ударили мне в нос, вызвав приступ тошноты. — Если вы расстанетесь. Если ты уйдёшь от него.

В горле встал тугой, удушающий ком. Я не могла ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Уйти? На что она намекает? Предательские слёзы всё-таки прорвали плотину и покатились по щекам, оставляя горячие влажные дорожки. Лицо горело. Дышать стало невыносимо тяжело.

— Ну-ну, что ты смотришь на меня, как на врага народа? — в её голосе прозвучала нотка раздражения. — Пойми, Полина. Кемаль — мой единственный сын. Единственный наследник. Вся надежда нашей семьи на продолжение рода — в нём. Понимаешь?

Я снова качаю головой. Нет. Не понимаю. Не хочу понимать. Она раздражённо цокнула языком.

— Если ты сейчас скажешь ему, что бесплодна, он останется с тобой. Конечно, останется. Хотя бы назло мне! — она произнесла это с такой уверенностью, что я застыла. Дрожь отступила, сменившись ледяным оцепенением. Я превратилась в огромный кусок камня, неспособный ни двигаться, ни чувствовать. — Ты же знаешь его характер. Кемаль всегда делает только то, что хочет сам.

— Я не понимаю… Что вы… я его не брошу. Я люблю его, — шепчу я и сама удивляюсь, откуда в моём голосе взялась эта слабая, жалкая искра протеста.

— Конечно, любишь, Полина, я и не сомневаюсь, — её тон стал почти сочувствующим, и от этого стало ещё хуже. — Но подумай сама. Сейчас вы молоды. А что будет через год? Два? Пять? Он всё равно захочет детей. И не приёмных, не от чужой тёти-суррогатки, а своих. Кровных. Понимаешь? Но он будет молчать, потому что любит тебя, потому что будет жалеть. А потом, когда тебе будет под сорок, он оглянется на свою жизнь и что увидит? Пустой дом. Неполноценную семью. Угасающий род, что он тогда почувствует, Полина? Подумай о его боли.

Глава 1

Я поднимаю телефон как можно выше и на мгновение замираю. Экран смартфона послушно подбирает идеальный ракурс: глянцевый шоколадный велюр, асимметричная россыпь свежей малины и веточка мяты, похожая на крошечное изумрудное перо. Застывший момент сахарного искусства, созданного специально для него.

Рядом, за столиком, Артём нетерпеливо барабанит пальцами по столешнице. Ритмичный стук — его личный счётчик нетерпения, который я выучила за двадцать с лишним лет нашей дружбы. Он с трудом сдерживается и мученически вздыхает, пока я заканчиваю свои маленькие ритуалы. Щелчок. Еще один. Наконец я удовлетворенно хмыкаю и убираю телефон в карман фартука.

Не успевает телефон скрыться из виду, как в его руке материализуется нож. Вжик! — и на тарелку падает увесистый, сочный кусок торта с влажными шоколадными коржами и малиновым конфи.

— Выложишь фотку на сайт? — спрашивает он с набитым ртом, и уголок его губ пачкается кремом.

Я фыркаю, протирая стойку.

— Нет, конечно. Там у меня профессиональное портфолио, выверенные фотосессии. А это так... на память.

— На память о моих тридцати? — усмехается он.

Мы сидим в моей кондитерской. В «Дюймовочке». Моей крепости из бисквита и крема, которую я кровью и потом, бессонными ночами и сожженными нервами создавала последние пять лет. В эти стены, в каждый рецепт, в саму идею этого места я вложила всю палитру своих чувств. От испепеляющей ненависти до безграничного счастья, от гнева и горя до пронизывающей тоски. И все эти чувства, до последней капли, были обращены лишь к одному человеку. К тому, чье имя я запретила себе произносить вслух.

Кемаль.

Артём — человек-фестиваль. Каждый год он устраивает грандиозное торжество в честь своего дня рождения, приглашая всех, кого только можно, но я уже давно не хожу на эти шумные сборища. Нашим личным ритуалом стало тихое утреннее поздравление здесь, в «Дюймовочке». Я пеку для него эксклюзивный торт, которого больше ни у кого нет и не будет, а он с детским восторгом уплетает его, запивая чёрным чаем. Этого нам достаточно. Наша дружба, крепкая, нерушимая, зародившаяся ещё в начальной школе, не нуждалась в постоянной подпитке в виде вечеринок. В конце концов, именно такая дружба оказывается самой надёжной.

— Ты точно не пойдёшь ко мне на вечеринку? — предпринимает он последнюю попытку.

— Точно нет, — качаю я головой. — У меня сегодня важная встреча. Придёт клиентка, будем выбирать дизайн свадебного торта. Обсуждать начинки, декор, транспортировку… в общем, дел по горло.

Он удивлённо вскидывает брови, отвлекаясь от торта.

— Ничего себе, она даже лично придёт? Обычно все вопросы решаются по почте.

— Ага. Видимо, из тех невест, которые очень вовлечены в процесс, — я тяжело вздыхаю, предчувствуя долгий разговор. — Ой, надеюсь, это займёт часа два, а не десять. Эти капризные невесты вечно всё меняют, им всё не нравится, и обязательно в последний момент.

Я жалуюсь, но Артём явно меня не поддерживает. Он хитро щурится.

— Это ты так говоришь, пока сама невестой не стала, а потом, когда будешь готовиться к своей свадьбе, будешь трястись над каждой мелочью.

Его слова бьют наотмашь. Острый, холодный укол прямо под рёбра, потому что мне не за кого выходить. Потому что мне не суждено стать невестой. Кемаль остался последним мужчиной в моей жизни, и сколько бы я ни пыталась после него, сердце оставалось запертым на замок, ключ от которого он унёс с собой.

— А я вообще не собираюсь замуж, — мой голос становится слишком резким, почти стеклянным. — Зачем это нужно в современном мире? Буду работать, путешествовать. Мне не нужна семья.

Последние слова даются мне особенно тяжело, и Артём это чувствует. Он откладывает вилку и аккуратно вытирает рот салфеткой. Его весёлость улетучивается.

— Знаешь, Поль... Иногда мне кажется, что мы зря всё это затеяли.

Во мне всё закипает. Хочется схватить ближайший поднос и швырнуть его в самодовольное, сочувствующее лицо. Как он может так говорить? Неужели он не понимает, что каждое такое упоминание причиняет мне почти физическую боль?

— Ничего не зря. И нечего об этом говорить, — я заставляю себя улыбнуться, натягивая на лицо беззаботность. — Мы человеку жизнь спасли. Он, наверное, уже штук двадцать детей настрогал. Настоящий турецкий шейх.

Я усмехаюсь, но Артём даже не пытается поддержать мою наигранную ложь.

— Да плевать мне на твоего турецкого шейха, — отрезает он, и его голос становится жёстким. — Я говорю о тебе. Если бы я знал, что ты будешь так страдать все эти годы, я бы ни за что не согласился на эту авантюру. Да я бы сам пошёл к Кемалю и всё ему рассказал!