Бывший

Глава 1. Идеальная женщина

Кровь пахнет железом и горячими медяками.

Вера зажимает зажимом Кохера край раны — плацента отслаивается как мокрая папиросная бумага. Монитор моргает зелёным: сердцебиение плода сто двадцать, давление матери восемьдесят на пятьдесят. Пальцы не дрожат. Они никогда не дрожат.

— Салфетку, — бросает она, и медсестра Наташа уже подаёт, касается её руки. Наташины ладони всегда холодные и сухие. Как листья.

Пациентка — круглолицая брюнетка лет тридцати, муж за дверью грызёт ногти — стонет сквозь зубы. Не кричит. Хорошая. Таких Вера любит.

— Всё будет нормально, — голос ровный, почти скучающий. — Вы не дышите. Дышите.

Она работает быстро. Сшивает. Смотрит на монитор — сердце стучит, маленькая горошина пульсирует на чёрно-белом экране. Живой.

Через двадцать минут всё кончено. Плацента фиксирована, кровь остановлена. Вера снимает перчатки — они липкие, с внутренней стороны потные. Бросает их в контейнер. Звук: мокрый шлепок резины о пластик.

— Поздравляю, — говорит она пациентке, которая уже приходит в себя. — Вы доносите.

Та плачет. Вера выходит в коридор.

Свет люминесцентных ламп режет глаза. В клинике «Новая жизнь» всегда пахнет озоном, стерилизацией и чуть-чуть ванилью — ароматизатор в системе вентиляции. Виктор придумал. Говорит, чтобы женщины не боялись.

Вера идёт в свой кабинет. Туфли — лодочки, удобные, на низком каблуке — стучат по линолеуму: так-так-так. Ритм, как у метронома. Она считает шаги. Всегда считает. От операционной до кабинета — сто тридцать четыре.

Сто тридцать четыре шага её жизни.

Кабинет — её крепость. Стол из светлого дуба, на столе планшет с расписанием, кофемашина, фотография Игоря. На фотографии ему тридцать пять, он улыбается, и на заднем плане море. То был их второй медовый месяц. Первый она проспала из-за дежурства.

Вера садится в кресло. Кожа скрипит. Закрывает глаза.

В голове — тишина. Не та, которая успокаивает. Та, которая как перед бурей. Как в операционной за секунду до того, как лопнет аневризма.

Она открывает глаза. Смотрит на телефон. Ни одного сообщения от Игоря.

Он на объекте. Третья неделя. Строит торговый центр в соседнем городе. Она должна была привыкнуть за пять лет. Не привыкла.

Флешбэк.

Они познакомились в очереди в супермаркете. Она покупала гречку и куриное филе, он — пиво и сухарики. Кассирша ошиблась в сдаче, Игорь заметил первым и вежливо поправил. Вера тогда подумала: «Внимательный». Потом он шёл с ней до дома, нёс её пакет, хотя она говорила, что не надо. Потом позвонил через три дня, извинился, что не взял номер сразу, потому что растерялся. Она рассмеялась. Она вообще редко смеялась.

Через полгода он сделал предложение. Сидели на кухне, он жарил яичницу, пролил масло на футболку и сказал: «Давай поженимся. Я буду строить тебе дома. Ты будешь растить в них детей».

Она сказала да.

Тогда она ещё не знала, что детей растить не получится.

Конец флешбэка.

Вера открывает глаза. В кабинете тихо. Только жужжит старый кондиционер — он вибрирует, и от этого чуть дрожит фотография Игоря в рамке. Она поправляет рамку. Коснётся стекла пальцем — оно прохладное, гладкое. Оставляет отпечаток.

В дверь стучат. Три коротких. Виктор.

— Можно?

Он уже заходит. В руках две чашки кофе — её любимый, с кокосовым сиропом. Пахнет горечью и сладостью одновременно. Она вдыхает. Вкус ещё не пробовала, но знает: будет слишком сладко, Виктор всегда перебарщивает.

— Спасибо, — она берёт чашку. — Не надо было.

— Ты спасла ту женщину, — он садится напротив. Откидывается на спинку стула. Стул скрипит. — Надо было.

Виктору тридцать три. Он одногруппник, бывший роман, владелец клиники и самый терпеливый человек из всех, кого она знает. У него серые глаза, которые смотрят так, будто он решает сложное уравнение. И он всегда смотрит на Веру именно так.

Она отворачивается. Взгляд падает на стол. Между ними — ничего лишнего. Только её кофе, его кофе и папки с историями болезней.

Виктор достаёт телефон. Кладёт на стол экраном вверх. На заставке — девочка. Три года, пухлые щёки, косички торчат в разные стороны, в руках — мороженое, которое уже тает и капает на розовую куртку.

— Хорошее имя, — Вера кивает на экран. Под фото подпись: «Верочка, 3 года». — Тоже Вера.

Виктор замирает.

Чашка застывает в двух сантиметрах от губ. Пар от кофе поднимается вверх, закручивается и тает. Он смотрит на неё. Потом на телефон. Потом снова на неё.

— Что? — Вера чувствует, как поднимается бровь. Это нервное.

— Ничего, — он отпивает кофе. — Просто… Ты первая заметила имя. Обычно спрашивают, почему мороженое такое грязное.

— А почему Вера?

Он молчит. Долго. Так долго, что Вера слышит, как за стеной плачет новорождённый — резко, взахлёб, требовательно.

— Потому что красивое имя, — наконец говорит Виктор. — Смысловое.