Царская невеста. Я попала! Книга 3

Глава 1. Дорога

Я почувствовала запах гари — молния попала в оглоблю и испепелила лошадь. Плотный запах жареной плоти ворвался в ноздри, неуместно напоминая запах готового шашлыка. Кожа пылала, словно обгоревшая, а в глазах от яркой вспышки молнии по-прежнему было темно.

Разочарованно открыв глаза, я уставилась на мир, который так жаждала покинуть: ногайцы в страхе смотрели на меня, а вокруг то тут, то там били молнии. Дождь лил как из ведра, сузив наш мир до размеров видимости.

Отбросив раздражение, я вновь воздела руки к небу и принялась молить небеса послать мне спасительный разряд. И по дрожи пальцев поняла, что мощная стихия вновь покоряется мне и силе моего желания. Над нами в небе образовывалась гигантская воронка и молнии так и засверкали внутри нее.

Ужасные крики раздались вокруг и отвлекли меня: дрожащие кочевники пальцами показывали на нечто, что появилось между нашей кибиткой и мощной воронкой.

Белая фигура Светологоры дрожала на ветру и протягивала ко мне руки. Вот она двинулась на меня — и я поняла, что у нее нет ни ног, ни плотного тела. Призрачный образ взывал к моему благоразумию, но я отвергала его, не хотела слушать и слышать. Вот она подняла руку и тонкими пальцами вытащила из-за пазухи точь такой же амулет, как дала мне. Обещанная защита!

Я как сомнамбула последовала ее примеру и вытащила свой, висящий на шее, оберег в виде медного солнца. Вделанный в самом центре круга янтарь была расколот пополам.

С силой сжав амулет, я почувствовала странное спокойствие. «У тебя есть важное дело, ради которого ты пришла в этот мир», — прозвучали в ушах ее слова так, словно это она шепнула мне их на ухо. И я, замерев на секунду, кивнула.

Образ Светлогоры растаял, будто его и не было. Дождь все также заливал мир потоками воды, а я смиренно опустила голову и заплакала. И то были слезы очищения.

***

Лагерь притих. Буря разметала и пленников, и ногайцев. Последние оцепили лагерь и принялись раскладываться на ночлег. Я ленивым взглядом следила, как они расчищают места под кострища и пытаются зажечь мокрые ветки, которые дымили и всячески сопротивлялись огню.

Лошадей распрягли и часть стреножили, пустив пастись. Другая часть была под дозорными, которые охраняли лагерь и иногда хрипло покрикивали на пленников, которые по-прежнему прятались под моей кибиткой.

Трое ногайцев кривыми ножами ловко разделывали обожжённую лошадь. Они переговаривались, иногда косясь в мою сторону. Анфиса пряталась в кибитке и по всхлипам я слышала, как она плакала.

У меня же в душе не было ровным счётом ничего. Я равнодушно взирала на кочевников, которые старались не показывать своего ужаса, но я чувствовала его буквально кожей. Во что они верили? В духов? В Аллаха? Мозг отказывался соображать и вспоминать что бы то ни было. Да я и никогда не специализировалась на этом отрезке русской истории. Меня манили женщины-правительницы, а рабами я интересовалась мало. Поэтому даже не представляла, что сейчас происходит в политическом и экономическом устройстве кочевников.

Работорговлей на южных рубежах России занималась Золотая Орда и три ханства: Казанское, Астраханское и Крымское. В Казани и Астрахани были крупнейшие рынки торговли пленными и рабами, а через крымский порт Кефе ежегодно тысячи людей переправлялись в Турцию и Египет.

Кефе — это Кафа, древнее название Феодосии. Я никогда там не была — самая близкая точка в Крыму, где мне удалось побывать — это Судак. Там на горе возвышалась разрушенная генуэзская крепость, где я провела жаркие полдня из своего длинного учительского отпуска.

Что ещё я знаю про ногайцев? Да почти ничего. Кочевники, живущие разведением лошадей да набегами. Разбойники и работорговцы. Весь их внешний вид отталкивал, а мысль о том, что кто-то из них мог выпустить стрелу, что убила моего любимого — вызывала ненависть.

Я вяло оглядывала лагерь и раздумывала, что мне теперь делать. Слова Светлогоры о том, что мне нужно сделать какое-то важное дело, не очень-то и вдохновляли. Ступни по-прежнему оставались опухшими и сильно болели, и я могла только сидеть, причем максимально неподвижно. Жить не хотелось.

Сжимая в руках амулет с расколотым янтарём, я раздумывала над тем, что произошло сегодня. Неужели я смогла организовать грозу и притянуть к себе молнию? Такое возможно? И если да, то почему можно управлять стихией, но нельзя — собственной жизнью?

Костры по лагерю потихоньку разгорелись, разгоняя белесый дым над поляной. Пять огромных котлов водрузили над огнём, набрав воды из ближайшего болотца. Вся задняя часть мёртвой лошади была порублена на бульон. Из полотняного мешка в котёл также ссыпали пшеницу. Значит, будет суп с мясом. Желудок некстати забурлил и я даже разозлилась на него: он напомнил мне, что я всё ещё жива и тело нуждается в пище.

На тепло костра выползали пленники из-под помоста. Их руки были связаны спереди и привязаны к толстой верёвке, и они, передвигаясь бочком, уселись вокруг костра и грели озябшие руки. Слабо перешёптываясь, поглядывали на меня и крестились.

Сзади подползла Анфиса и накрыла меня войлочной кошмой, которую сняла с моей лежанки. Она была очень вонючей — пахло застарелыми запахами немытого тела, бараньей шкурой и какиой-то тухлятиной. Я передёрнула плечами и сбросила с себя эту чужеродную вещь.

— Не надо, — с раздражением осадила подругу. — Не хочу пахнуть, как они!

— Арина, как ты думаешь, почему мы видели Светлогору? Они её тоже… убили?

Я похолодела. Эта мысль даже не приходила мне в голову, а сейчас, озвученная Анфисой, она сильно меня страшила. Ни к кому в этом мире не относилась я так тепло, как к знахарке. Разве что только к Петеньке…

— Не говори ерунды! — прикрикнула я на Анфису. — Это она ко мне приходила… Чтобы я не ушла из этой жизни с помощью молнии!

— Как Марья Салтыкова? — умные карие глаза расширились от ужаса.

— Я и есть Марья Салтыкова, — зло бросила я. Стольким людям я уже открылась, и ничего мне это не дало. Ни признания, ни помощи. Так и осталась безвестной Ариной. — Душа моя пришла вместо Арининой, когда та умерла. Только вот никто мне не верит.

Глава 2. Шайтана вызывать

Сколько длился торг и всех ли купили эти степные воры — не ведала. Я оплакивала свою судьбу и жизнь этого малыша, сиротливую долю моего собственного сына и будущее тех русских людей, которых гнали на чужой жаркий юг.

Страх и неизвестность, боль и тяжкая работа, необходимость подчиняться воле других людей — как много смыслов зашито в одном страшном слове — рабство. Пронизительные славянские песни о нелёгкой судьбинушке на чужой стороне не передавали и сотой доли того отчаяния, которые владели людьми, попавшими на крючок к этим степным хищникам.

Спустя какое-то время в мой шатёр вошёл предводитель крымчаков. Я, заплаканная и отчаявшаяся, даже не взглянула на него. Он по-хозяйски расположился на мягком полу и остро глянул мне в лицо:

— Рюски ханым? — спросил он с ужасным акцентом, в то время как тёмные глаза перебегали с моих глаз на волосы и обратно.

Я, сделав вид, что не поняла, молчала. Он что-то крикнул в пустой проём и спустя пару мгновений в кибитке появилась Алтын. Он повторил вопрос.

— Он спрашивает, ты русская госпожа? Имеет в виду, что не крестьянка. Отвечай, что да, лучше будут относиться.

Я молчала, уставившись в узкое, как у степного ястреба, лицо. Мужчина был силён и красив, и от этого хотелось плакать ещё больше. Не могут быть привлекательны чудовища.

— Эйе, — проговорила Алтын. И что-то ещё добавила. Крымчак взглядом указал на мои босые ноги, и моя подруга что-то быстро затараторила на татарском, объясняя их состояние. Тот кивал, продолжая меня рассматривать. Потом взгляд его притянул свёрток с мёртвым ребёнком, который лежал у моих ног.

— Ребёнка похороните, — быстро сказала я, глядя кочевнику в глаза. Алтын тут же перевела.

— Йок, — тут же сказал он. Отказал.

Я отвернулась и подтянула под себя ноги. Он забрал свёрток и вышел из юрты. Дождь за окном продолжался.

—Тебе надо учить их язык, — сказала Алтын. — Пока есть время в дороге, я могла бы давать уроки.

— Я итак знаю. Эйе — «да». Су — «вода». Йок — «нет», — равнодушно возразила я.

— Это не знание языка! Всё равно продадут и заставят учить речь нового хозяина! Лучше уж сейчас понимать, что они говорят!

— Я не буду! — отрезала я. — Лучше научи, как ты кровь останавливала от пиявок. Что шептала?

— Слова, — резонно пояснила Алтын. — Слово великую силу имеет, да не все в неё верят. Разбрасываются словами, судьбу свою гневят. А если знать, что говорить, то и кровь останавливать сумеешь.

— Какие слова ты шептала? — продолжила я допрос.

— Татарские, — без тени улыбки сказала Алтын. — Научу, коли язык познавать начнёшь, а то так ведь и навредить можешь.

Я понуро опустила голову.

Кибитка внезапно дёрнулась и поехала. Вот и началась наша долгая дорога. Алтын прикрыла занавеску на входе и отделила нас от всего мира.

— Ты молодая ещё, глупая. Всех порядков не знаешь. Нас продадут на базаре, как лошадей. Баранов видела, как продают? Нет? Шерсть смотрят, под хвост заглядывают. Много чего смотрят, а бараны терпят. Вот мы теперь — как те бараны. И кого-то купят в стадо на разведение, а кого-то сразу в шурпу. Ты куда хочешь — жить дальше или в шурпу?

— Я никуда не хочу! А если выбор и стоит — то лучше в шурпу, чем на разведение. Знаю я, что за порядки у них там. Самых красивых да молодых используют как наложниц. Я не для этого пришла в этот мир!

— А для чего? Разве ты не хочешь мужчину любить, детей родить? — резонно ответила Алтын.

— Хочу! Но не так! — я начинала закипать.

— А кто из нас решает, как оно будет? — улыбнулась Алтын. — Думаешь, мне нравилось на кухне у бояр манты лепить? Я, может, тоже госпожой хотела быть, как ты, в парчовом платье ходить да постель господину согревать. Только он тебя выбрал, а не меня.

Я замерла. Алтын правду говорит. Не было у меня ещё в этом мире по-настоящему тяжёлой доли. Я не пахала землю на полях, не трудилась до седьмого пота на подворье у Салтыковых, не знала доли настоящей крестьянки. Самый трудовой период у меня был в услужении у Марфы — но и там я была в тепле, сыта да накормлена. Разве что спина и глаза уставали. А вот Алтын с утра до ночи пропадала на кухне. И ни разу я не слышала от неё ни словечка жалобы.

— Вот ты слова заветные знать хотела. А как тебе их доверить, если из твоего рта только жалобы и льются? Ты гневишь своего Бога, ругаешь его за судьбу. Но посмотри — ты сыта, и ноги твои, хоть и болят, но едут на колёсах. А выгляни из кибитки? Там твои же, русские люди, идут пешком под проливным дождём, который ты и вызвала же. И идти им так до самой ночи. А потом спать на мокрой траве. Кто-то простынет, у кого-то ребёнок умрёт от холода… Ноги в кровь собьют!

— Замолчи! — прикрикнула я и зажала руками уши. — Позови их всех сюда, пусть со мной едут!

— Не велено! Тебя особо везут, как ценную рабыню. И никого из простых рабов к тебе не допустят! Да ты оглянись — так в жизни везде. Кто-то пешком идёт, кого-то на кобыле везут. Почему? — допытывалась Алтын, а я вновь начала плакать. Молчала.

— Потому что у каждого своя судьба. У кого-то она в том, чтобы просто выжить и детей прокормить, дать Роду сильных сыновей и дочерей. И просто каждый день жить — это и есть подвиг. А у кого-то судьба — пережить богатство и славу. Как они это перенесут? Останутся ли людьми или зло начнут творить? У тебя судьба — покориться и пройти по жизни рабыней. Как ты сможешь это сделать? Своевольная ты, Арина, вот и доля тебе досталась такая, которая покажет тебе цену этой воли. Разве нет?

Слова Алтын давили и одновременно заставляли задуматься. Для чего мне досталась эта жизнь, полная невероятных событий? Почему сорок лет ничего не происходило, а за последние три года я проживаю словно бы десять чужих жизней? Почему мне здесь хуже, чем там? Или, наоборот — там я скрывалась от жизни, как умела, а здесь у меня просто нет таких возможностей?

— А если не в этом моя судьба? Знахарка сказала, что мне нужно выполнить какую-то задачу, роль свою исполнить. Но не может же она заключаться в том, чтобы жить рабыней!

Глава 3. Дно

После длинной-длинной дороги шум приморского города ошеломлял. Я уже успела возненавидеть свою кибитку, и палящее солнце, и запах и вкус конины. Стухшая вода в бурдюках вызывала отвращение, но иногда свежего источника не было по несколько дней, и приходилось экономить и эти запасы.

Алтын всё же сжалилась надо мной и от скуки начала учить меня общим словам в татарском и крымско-татарском языках. И тут на помощь пришло моё прошлое: первые десять лет своей жизни я жила в приграничном с Россией городке в Казахстане. Казахский язык, имеющий общие тюркские корни с татарским, турецким и даже чувашским языком, преподавался в моей школе с первого класса.

Поэтому общие правила и построение предложений я вспомнила легко — и дело встало только за словарным запасом. Я в который раз удивилась поворотам судьбы — будто бы всё в моей жизни, происходившее ранее, готовило меня к тому, что я должна пережить.

Чуждая культура, которую меня с детства учили уважать, ураганом ворвалась в мою жизнь, и мне предстояло в ней как-то устраиваться.

Ехать было невыносимо скучно, и коротать время оставалось только за беседами. Анфиса за время путешествия как-то съёжилась и ещё сильнее похудела — она скатывалась в депрессию на глазах. Мы с Алтын уговаривали её хоть немного поесть, но она забивалась в дальнюю от входа точку кибитки и молчала целыми днями. Мне было очень жаль давнюю подругу, но что с ней делать — я не знала.

Алтын же оказалась очень полезной служанкой. Она приносила мне поесть и последние сплетни, а также служила переговорщиком между мной и предводителем кочевников. Он неустанно напоминал, что мне надо будет «вызвать шайтана», чтобы убедить нового хозяина в своей ценности. Я кивала, хотя совершенно не представляла, как я буду это делать и как покажу, что я колдунья. Силилась вспомнить опыты из химии — лакмусовая бумажка, йод. Наверное, средневековые крымские татары бы впечатлились. Но из чего делают лакмусовую бумажку, я не знала. Или не помнила.

Солнце уже садилось за горизонт, когда мы въехали в Кефе. Погонщики скота, замотанные по брови женщины, и кругом пыль. Глинобитные домики, деревянные и каменные строения — всё было вперемешку, без всякой логики и планирования. Кривые улочки, беззубые мужчины и грязные босые дети, которые шумно кидались в русских пленников арбузными корками. Чужая речь, шум и гам и над всем этим — синяя полоска моря вдалеке. Юг. Перевалочный пункт нашего путешествия.

Я рассказывала Алтын то, что помнила про Кефе, а по-русски — Кафа. Когда-то, в ХII–XV веках, на этих берегах были греческие и европейские колонии. А заправляли торговлей генуэзские купцы. И все потоки рабов, стекающиеся к морю, были под их контролем. Эти христиане — а они были рьяными католиками — установили правила, по которым вывозить рабов было разрешено только через порт Кафы. Сегодня мы знаем этот крупный в прошлом торговый порт и перевалочный пункт как провинциальный крымский городок Феодосию.

Меня всегда удивляла двуличность генуэзцев. Будучи рьяными католиками, они поддерживали отношения с Золотой Ордой и получали немалую прибыль от торговли рабами. Но помимо этого ими была создана организация, целью которой было удержание работорговли в рамках христианской морали, как того требовал Папа Римский. На деле же это предприятие пыталось установить монополию на всем Черноморском побережье, контролируя все потоки живого товара в этой местности.

Алтын слушала, раскрыв рот. Иногда я увлекалась и пересыпала речь научными терминами, тогда татарка перебивала, спрашивала, пока ей не становилось понятно. Истории про генуэзцев и про то, как они пытались контролировать все выходящие из Кафы работорговые суда, увлекли её, а мне дали небольшую передышку перед пугающей неизвестностью. Я рассказывала, как специальные комиссии осматривали суда, взимали плату с купцов и следили, чтобы рабы-христиане не попали в руки мусульманских хозяев.

Но потом Крым был завоеван Османской империей, и монопольная власть генуэзцев пала. Работорговля стала одним из крупных источников дохода Турецкого государства.

Алтын, в отличие от меня, относилась к этой теме спокойно. Она не видела в торговле живым товаром ничего странного — в её мире это было хоть и ужасно, но естественно. А я же не могла сказать ей, что в будущем это изменится, и позорная практика торговли людьми прекратится.

Кафа сегодня была османским городом. Здесь действовали крупнейшие базары, где будущие хозяева могли купить себе гребцов на галеры, работников на поля, охранников, домашнюю прислугу и наложниц.

Но рассмотреть город как следует мы не могли — все отверстия в кибитке задраили, и мы были вынуждены сидеть в духоте и слушать звуки многотысячного населения Кафы. Как бы я ни старалась заглушить чувство радости, оно всё же прорывалось наружу. Окончание долгого путешествия и предчувствие скорых перемен будили тревогу и волнение. Последний раз такие же чувства я испытывала перед экзаменами в университет. Долгая подготовка, томительное ожидание и вот оно — окончание длинной дороги и скорый результат. Что же будет?

Судя по звукам, перед нами открыли, а потом закрыли ворота. Стало немного тише. Послышались резкие крики, понукания. Полог, служивший у кибитки дверью, приподнялся и резкий голос скомандовал:

— Мында кель!

Первой пошла Алтын, потом Анфиса и, наконец, я. Ноги, хоть и полностью зажили за два месяца пути, всё равно не держали. От волнения, от долгой дороги, от отсутствия движения они сделались мягкими, как вата.

Спустившись с деревянного помоста на колёсах, я огляделась. Мы находились в прямоугольном дворе, который со всех сторон был окружён галереей с полукруглыми арками в османском стиле. Из галереи внутрь дома вели многочисленные остроконечные двери. Сам дворик был выложен камнем, и его нещадно палило солнце. Тень была только под крышей.

Толстый турок в длинном полосатом кафтане и белом потасканном тюрбане кривым ножом разрезал верёвки, которые успели нещадно повредить нежные славянские запястья. Женщины потирали саднящие места и осторожно оглядывались. Пахло навозом, острым перцем, лимоном и готовящейся пряной едой. От смеси ярких запахов кружилась голова.

Глава 4. Новый дом

Как вы думаете, в какой момент жизнь решает, как нам дальше быть? Вознестись наверх или упасть на дно? Окончательно распрощаться с надеждой или, наконец, обрести её после долгих недель отчаяния?

Я уверена, что в сегодняшнем дне есть обе ниточки: и та, что ведет в пропасть, и та, что возвышает над всеми. Важно только правильно её распознать и дёрнуть тогда, когда спасительный момент ещё не прошёл.

Я открыла глаза, когда слепящее солнце перестало так беспощадно выжигать веки и наступила долгожданная прохлада. Блаженной тенью стала голова мужчины, с интересом склонившаяся над моим лицом. Когда я распахнула очи, он ласково улыбнулся и что-то пробормотал.

Но тут влез поганый крымчак и начал на ломаном русском командовать:

— Иди! Иди! — и указал пальцем на мужчину.

Я, прикрыв лицо рукой, осторожно огляделась по сторонам и нащупала руку Алтын. Она сжала мою и мне стало на минутку полегче. Осторожно шевеля руками и ногами, я спустилась с повозки и оправила платье. Под внимательным взглядом седовласого мужчины стало неловко, и я опустила глаза в землю. Рядом встали смуглые ноги Алтын.

Подгоняя в спину, крымчак повёл нас вслед за хозяином. Его просторный светлый халат и мягкие тапочки на кожаной подошве выглядели дорого. Двигался он плавно и размеренно, словно бы спешить ему в этом мире было уже некуда.

В доме со светло-жёлтыми гладкими стенами было на удивление прохладно. Здесь витал тонкий, еле уловимый аромат, который я не узнала. Что-то нежное и цветочное. Нас проводили в богато украшенную комнату, где на полу лежал яркий персидский ковёр. Вдоль стены были разбросаны шёлковые подушки, и я мгновенно остановилась, постеснявшись наступить пыльными ступнями на это богатство.

— Садись, — скомандовал хозяин и сам грузно опустился на ковёр. Алтын сориентировалась первой — грациозно уселась на колени, поджав под себя серые пятки, и выпрямила спину. Она очень органично смотрелась в этой обстановке.

Женщина в покрывале принесла поднос с крошечными белоснежными пиалами и серебристым кувшинчиком. И я учуяла божественный аромат кофе! Боже мой, я словно четыреста лет его не пила! Пока я, закрыв глаза, наслаждалась ароматом, хозяин дома и доставивший нас кочевник приступили к обсуждению.

Они вели неспешную беседу, прихлёбывая кофе, и улыбались друг другу. Время от времени я понимала кое-какие слова, и сделала вывод что они всё ещё обмениваются новостями о погоде и любезностями. Что ж, вот она, восточная культура — к сути встречи приступят не раньше, чем через час, а то и два.

Краем глаза я уловила неясную тень — это в небольшом поклоне склонилась закутанная в шелка девушка и протянула мне пиалу с кофе. Встретившись с ней глазами, я невольно улыбнулась и приняла напиток. Если это не знак того, что жизнь налаживается, то что же ещё?

Алтын тоже поднесли кофе, но судя по выражению её лица, она больше прислушивалась к разговору, чем радовалась напитку.

Ноги затекли, спина устала. Я осторожно сменила позу, чем привлекла внимание мужчин. Они оглянулись на меня, и заговорили быстрее.

Спустя какое-то время, которое тянулось для меня невыносимо медленно, в комнату вошёл ещё один мужчина в длинном одеянии. Он поклонился, тоже уселся на ковёр и ему принесли свежезаваренный кофе. Я поёрзала, устав столько времени сидеть без дела и ждать.

Теперь уже трое мужчин повели свою нескончаемую беседу. Девушка принесла сладости, и мы с Алтын угостились свежайшим рахат-лукумом. После кофе хотелось пить. Но я держалась из последних сил, наблюдая за мужчинами.

Вновь пришедший темноглазый турок внезапно повернулся ко мне, не переставая говорить. Протянул руку и попросил мою в ответ.

Осторожно подав ему ладонь, я удивилась, когда он прохладными пальцами развернул её наверх и начал приглаживать пальцы. Он размял мою кожу, потом склонился над ней и, почти уткнувшись носом в мою руку, начал её разглядывать. Потом тем же манером исследовал другую руку. Потом настала очередь Алтын.

Её рука не вызвала у него интереса, и он вновь развернулся ко мне. Взял обе руки в свои, повертел их. Сравнил между собой. Что это? Им нужны мои руки? Меня в массажистки готовят?

Мы переглянулись с Алтын, но она тоже пожала плечами. Мужчина к тому времени уже потерял интерес к моим руками и вновь вернулся к разговору. Только сейчас я окончательно поняла правоту своей спутницы, которая ещё в дороге уговаривала учить чужой язык. Сидеть три часа на ковре и ждать, пока люди закончат разговор, который совсем не понимаешь — та ещё пытка.

Наконец, аудиенция закончилась. Кочевник и хозяин дома ударили по рукам, а третий гость радостно потирал руки. Судя по всему, сделка состоялась.

Та же самая девушка принесла письменный прибор на толстой деревянной доске — чернила и узорную палочку — и мужчины стали составлять документ. Нас же служанка тронула за плечи и взглядом дала понять, что нам пора уходить.

В дверях я оглянулась — никто даже не смотрел на нас. Кочевник радостно улыбался, новый хозяин сосредоточенно писал. Мы теперь чья-то собственность.

На выход повели через другую дверь. Она вела во внутреннюю галерею, по деревянной ромбовидной решетке которой ползли цветущие растения. Отсюда просматривался внутренний дворик, уставленный огромными горшками с деревьями. В центре, между аккуратно выложенных плиток, высился небольшой фонтан. Его журчание добавляло этому тихому месту спокойствия и умиротворенности. Шум города надёжно был отделён от нас высокими стенами дома.

Дом был четырёхугольный, и в сад в самом центре выходили переходы верхней террасы и проёмы нижних этажей. Я словно попала в дорогую гостиницу в Турции в этническом стиле. Мне здесь нравилось.

Служанка провела нас в отдельное крыло, после чего надёжно заперла дверь в крошечную комнату, которую нам отвели. Остаток дня мы с Алтын провели здесь. Я схватила подушечку, лежавшую у стены, устроилась на толстом ковре и мгновенно уснула.

На следующее утро меня разбудила Алтын:

Глава 5. Долма и эчпочмаки

— Что за розы, эмдже, ты взрастил в своём саду! — услышала я глубокий мужской баритон. Наргиз заверещала и закрыла лицо рукавом, мы же с Алтын просто остановились, не решаясь идти дальше.

«Эмдже» — так крымские татары называют дядюшек. Стало быть, мужчина, который проник во внутренний дворик Мурат-бея — его родственник. А значит, при нём необязательно прикрывать волосы и лицо.

Мы же только-только освободились с уроков турецкого и мне хотелось выйти на улицу, поймать хоть глоточек пропитанного солью и солнцем воздуха Кафы. Я, помедлив, вышла к фонтану в центре дворика и присела на мраморный краешек, погрузив ладонь в воду.

— Это не мои розы, сынок, — благодушно ответил Мурат-бей, поглаживая унизанными перстнями пальцами свою бороду с седыми нитями. — Я всего лишь садовод, что выращиваю цветы на продажу. Радовать они будут другого хозяина.

Пробыв здесь уже больше месяца, я привыкла к тому, что о торговле людьми говорят так, будто это в порядке вещей. Поэтому не реагировала на такие слова и просто пропускала мимо ушей. После путешествия через всю страну, избитые ступни, погружения в неизвестность и ужасного времени на невольничьем рынке я была рада тому, что живу, как принцесса. Хоть и в неволе.

Наконец, из-за огромного фикуса в горшке появились хозяин дома и его гость. Вскинув на мгновенье глаза, я окинула взглядом его племянника и вновь опустила лицо. На Востоке женщинам не принято смотреть мужчине в лицо, а предписано скромно опускать ресницы и разглядывать собственные туфли. Так я и сделала.

Но успела заметить, что это был красивый высокий мужчина. Он был строен и тонок — и при этом казался очень сильным, как виноградная лоза. Тёмные волосы, карие глаза, смуглая кожа и лёгкая щетина на щеках. Усы и коротко стриженая бородка как раз такие, какие носят юнцы в двадцать первом веке, пытаясь создать закос под мужественность. Этот же экземпляр и правда был мужественным. И он приветливо улыбался.

Мурат-бей мягко подхватил племянника за локоть и увёл в дом, о чём-то разговаривая с ним на татарском.

За обеденным столом, когда мы уже порядком подкрепились, вошла ещё одна обитательница дома — Эмине-хатун. Это была высокая и статная дама. Она всегда выглядела безупречно — несмотря на жару, её жилетка была всегда аккуратно застёгнута, а на тонкой ткани платья не было ни одной неаккуратной складочки. Её обязанностью были присмотр за домом и его обитателями. А ещё она рассказывала нам об обычаях Крымского ханства и манерах этикета. Во всех смыслах достойная дама, она всё время была словно застёгнута на все пуговицы. Её мысли и чувства оставались недоступными за огромной стеной отчуждения. Она напоминала мне меня в дни работы в школе.

Строго говоря, Мурат-бей не был крымским татарином. Он приехал из Турции, долгое время владел кораблями, которые перевозили живой товар из Кафы в Турцию и Египет. А на старости лет осел тут — у самых ворот работорговли. От промысла ловли людей сетями набегов он перешёл к рыбалке в своё удовольствие. Перекупая у кочевников по дешёвке перспективных рабынь, он год или два держал их в своём доме, обучая и придавая лоск ценному товару. И потом уже втридорога продавал девушек в крупнейшие гаремы восточного мира. Так он убивал сразу двух зайцев: его опасное ремесло стало приятным на старости лет, он почти ничем не рисковал. А девушки, помня доброту Мурат-бея, всячески помогали ему, если им удавалось занять достойное место в новой жизни.

Был только единственный изъян в его сытой жизни — он так и не женился. Слишком много повидал он женщин на своём веку, успел оценить их коварство и умение подчиняться и подстраиваться под обстоятельства. Не верил и не любил. Оттого ему и было легко относиться к нам, как к товару — никто не затрагивал загрубевшего сердца.

Так я размышляла, поедая спелый персик на десерт. Сладкий сок тёк по запястью, и я украдкой, пока никто не видит, слизывала его языком. Эмине-хатун ворвалась в мои мысли и объявила:

— Девушки, сегодня в доме будет праздник. В честь приезда дорогого гостя Мурат-бей устраивает пир и зовёт музыкантов. Наргиз, ты будешь танцевать, а Алтын и Марьям — развлекать гостя беседой.

Она грациозно присела за наш низенький столик и поджала под себя ноги. Длинными пальцами взяла маленькую пиалу и отпила из неё холодный чай. Она никогда не пила горячий в такую жару, что, кстати, совершенно точно противоречило местным обычаям.

Мы с Алтын быстро закончили трапезу, встали из-за стола и исчезли в коридоре. Это был первый праздник с тех пор, как мы тут появились. На уроках этикета нас научили правильно разливать чай и вести неспешную беседу. Алтын училась лучше меня — я же только-только начала понимать татарскую речь. И пока что не совсем представляла, чем мы сможем развлечь важного гостя.

Наргиз сказала, что первым делом нам нужно поспать перед важным вечером. Послеобеденный сон — это обычная практика в зажиточных семьях. Гораздо мудрее проспать самый пик жары, чтобы к вечеру, когда настанет долгожданная прохлада, быть полным сил и сделать больше дел.

И, если честно, я всеми фибрами души поддерживала такой порядок. Кто вообще придумал вставать и идти на работу к восьми утра? Видимо, я в прошлой жизни жила на юге — где-нибудь в Испании, где привыкла к сиесте. Потому что в обед стабильно хотела спать, но, пересиливая себя днем, потом бродила по вечерам и засыпала всегда глубоко за полночь. И вместо традиционной зимней спячки должна была плясать где-то среди созревающих мандаринов в красном платье, мелькая загорелыми ногами.

Мне снилось, будто я смотрю в тёмное звёздное небо, а красавец-мужчина целует мои оголённые плечи. Вдалеке слышен шёпот волн, а тело плавится и заряжается чувственным танцем, от которого горит кожа и становится жарко внизу живота.

— Марьям, поднимайся! Ещё нужно в хаммам и наряжаться! — Наргиз тронула меня за плечо и тут же упорхнула по своим делам. Я же сладко потянулась, воскрешая в памяти чувственные видения. Записать бы где-то этот сон, чтобы не забыть…

Глава 6. На шёлковых простынях

Музыканты покинули сад, забрав с собой и пронзительное звучание флейты, и берущие за душу аккорды лютни. Только факелы чуть слышно потрескивали вдалеке, да ночная птица шумно выкрикивала что-то на своём жалобном языке.

Я сидела, не двигаясь, и пыталась переварить произошедшее. Мурат-бей не говорил, что кто-то из нас будет подарен его племяннику. Означало ли это, что мне придётся угождать ему во всех смыслах? И вообще — нас не должны были так скоро бросать на практику. Это противоречит всем нормам педагогики!

Усмехнувшись, я заставила себя расправить плечи и поднять глаза на Мехмеда. Всё это время он не сводил с меня пристального взгляда. По приподнятым уголкам губ я догадалась, что моя реакция его позабавила. Ну что ж, я к вашим услугам… бей.

— Будешь? — Мехмед протянул мне трубку кальяна и улыбнулся. Я кивнула.

Выпустив ноздрями ароматный дым, почувствовала, как и правда расслабляюсь. Никто не собирался на меня нападать, и принуждать силой, я уверена, тоже. Поэтому просто буду действовать по ситуации.

Да и сама атмосфера — ночной сад, ароматы ярких цветов и красивый мужчина рядом — действовала умиротворяюще. Интересно, почему судьба по-прежнему подсовывает мне темноволосых мужчин? Это какой-то намёк или форменное издевательство?

— Ты так испугалась, когда я выбрал тебя. Почему? — лениво спросил он, отпивая из тонкой чашки остывший кофе.

— От неожиданности, — честно сказала я. — Мурат-бей не предупреждал, что кто-то из девушек будет вас сегодня развлекать.

— Но он же дал понять, что я буду первым, кто увидит вас в непринуждённой обстановке? — парировал он. Его русский был смягчён незнакомым акцентом. И это придавало речи сладкую экзотичность.

— Да. Но я всё равно не ожидала. Наргиз явно хотелось остаться с вами, она так готовилась, — не удержалась и уколола его.

— Разве имеет значение, чего хочет Наргиз? — он приподнял густую тёмную бровь и уставился на мои губы. Я поёрзала.

— А разве вам всё равно, что испытывает выбранная девушка? — вопросом на вопрос ответила я.

— Но я же её не выбрал. А вот что испытываешь ты — мне очень интересно, — Мехмед придвинулся ближе и забрал у меня кальян. Затянулся и, поглядывая сквозь дым, ожидал ответа.

— Я испытываю то, что должна, — уклончиво пробормотала я. Нельзя быть откровенной с этим хитрым лисом. Моя привычная прямота только мешала здесь, на Востоке, где все в совершенстве владели искусством витиеватой уклончивой речи.

— Тогда отчего сжалась вся? — он наклонился и дотронулся губами до моего плеча. Я вздрогнула. — Неужели никто раньше так не делал?

Я закрыла глаза и помолчала, успокаивая сердцебиение.

— Так — никто, — соврала я. Скорее всего, получилось неубедительно.

— Я знаю, что ты давно не невинна, — холодно заметил он, отодвигаясь. — И как всякий мужчина, думаю, что просто я тебе неприятен.

Я повернулась и уставилась в его лицо. Нахал! Но его длинные ресницы насмешливо подрагивали, хотя губы старались удержаться от весёлой усмешки. Он определённо играл со мной!

Взяв в свою руку мою ладонь, он поднёс к лицу запястье и осторожно лизнул его. От неожиданности я дёрнула рукой, но хватка была крепкой. Мокрый след он стёр губами, потом осторожно подул. Рука вся покрылась мурашками.

— Вы, русские, совсем не приучены к любви. Как дикие ослицы, упрямитесь до последнего. Но если разжечь в вас огонь — то полыхать будет намного ярче, чем у любой нашей девушки.

— И много наших девушек вы перевидали? — дерзко спросила я и вырвала руку. Потом стёрла след от его поцелуев и спрятала запястье между колен.

— Тебе ни к чему это знать, — парировал он. — Кто много знает — тот наживает много морщин.

Я отвернулась от него, гадая, что же он предпримет дальше. Меня удивляло, что Мехмеда ни капельки не смущает ситуация. Ему, как мартовскому коту, привели кошечку на вязку, а он ни капли не смущён. Как у них это происходит? Почему мужчины настолько легкомысленно к этому относятся?

— Твои мысли слышны прямо у меня в голове, — внезапно сказал он. — Так и чувствую, как ты думаешь: этот негодяй только и ждёт, чтобы отвести меня на ложе.

Мехмед смешно передразнил меня тоненьким голоском, и я прыснула.

— А этот негодяй просто любопытен. И каждая новая девушка — как новый мир, неизведанный и волнующий. Что у неё в голове? — и он мягко дотронулся кончиками пальцев до моего затылка. Ведя ими по шее, он вызвал прилив мурашек по всему позвоночнику. — А что у нее на сердце?

И он прикоснулся кончиками пальцев к ключицам, проведя от них вниз к груди. Потом повернул меня к себе и легко дотронулся до живота:

— А что у нее там, где положено хранится страсти? Кусок льда… или?

И он приник к губам, властно обхватив мою голову. Растерявшись, я застыла в его руках и ждала, что же он сделает дальше. А он просто целовал мои губы, исследуя рот, и не позволял себе ничего лишнего.

Когда Мехмед отстранился, моё сердце билось как сумасшедшее, а в голове не было ни единой мысли.

— Вот видишь, в интересе мужчины к красивой женщине нет ничего противоестественного. Мы, восточные мужчины, понимаем это. И учим этому своих женщин. Вас же учат сопротивляться и хранить никому не нужную добродетель ваши христианские учителя. А для чего хранить?

Его слова казались такими логичными, такими разумными. Мои глаза против воли следили за его красными губами, и я уже представляла, что будет дальше, если он вновь поцелует меня?

Он легонько взял меня за подбородок и притянул к себе. Его рот вновь накрыл мои губы, а вторая рука опустилась на грудь, вызвав бурю в теле. Еле уловимым движением я подалась вперёд, и он плотнее прижал меня к себе. Теперь его рука бродила по моей спине, проводя пальцам по нежному шёлку и распространяя огонь по всем телу.

Острое любопытство овладело мной — что он будет делать дальше?

Продолжая целовать, Мехмед запрокинул мою голову и стал покрывать легкими поцелуями щёки, нос, подбородок, глаза. Пальцы запустил в волосы и осторожно снял золотой обруч с подвесами. Поглаживая голову и легко массируя её, он исторг первый стон из моего горла.

Глава 7. Когда бездна смотрит на тебя

— Марьям, быстро вставай, — мой рот закрыла чья-то горячая ладонь, а губы щекотно шептали в моё ухо. — Только тихо!

Я открыла глаза и в слабом свете из окна заметила фигуру Мурат-бея. Сон мгновенно слетел — обычно хозяин не позволял себе входить в нашу девичью комнату. Я осмотрелась — на стены падали всполохи пламени и в их лучах Алтын уже спешно собирала вещи.

— Забирай самое ценное и пакуй в узелок. Надевай покрывало на голову и прикрывай лицо. Быстро!

Алтын уже накинула халат и покрывало, и спешно запихивала свои небогатые ценности в плотный платок: склянку с эфирным маслом, подобранным специально для неё, гребень, несколько шёлковых платков, два комплекта сменной одежды, серьги и браслеты, ещё какие-то мелочи. Мой скарб выглядел примерно также, только были ещё притирания для тела и кусочек мыла, которым меня одарила Чичек-хатун.

Выйдя во двор, мы увидели потрясающую картину. За стенами что-то грохотало и горело. Не говоря лишних слов, Мурат-бей подвёл к нам Чичек-хатун, которая целый месяц гостила и давала нам уроки, и сказал:

— Девушки, в городе беда. Нужно срочно уезжать. Вместе с Чичек-хатун вы едете в Бахчисарай, во дворец хана Джанибека. Вы — мой подарок ему. Дай вам Аллах выбраться из города целыми и невредимыми!

За калиткой стояла крытая карета — в ней и приехала Чичек-хатун. Запряженная четвёркой лошадей, она выглядела странно маленькой на фоне горящего города. С пригорка, на котором стоял дом Мурат-бея, была видна гавань: три корабля полыхали, между ними носились огненные тени. Криков отсюда слышно не было, но я понимала, что прямо сейчас творилось что-то невообразимое.

Страх сковал жилы, и эта неведомая сила, сжигающая дома и готовая снести всё на своём пути, внушала неконтролируемый ужас. Пять всадников нашего сопровождения еле удерживали коней, которые нетерпеливо перебирали копытами, волновались и хрипели под уздечками. Белки их яблок закатывались, с губ срывалась пена.

Втроём мы быстро скрылись в карете и лошади рванули с места. Не удалось ни толком попрощаться с Мурат-беем, ни оглянуться последний раз на дом, так вовремя приютивший нас с подругой.

Алтын и Чичек-хатун сидели молча, вжавшись в стенку кареты. Она подпрыгивала на кочках, а временами заваливалась набок, грозя перевернуться. В воздухе запахло дымом и стало трудно дышать. Я больше не могла сидеть, как лягушонка в своей коробчонке, и осторожно выглянула в окошко, занавешенное куском лёгкой ткани.

Неясные тени носились с факелами по улицам где-то внизу, а мы спешно удалялись от города. Здесь уже стали слышны крики и возгласы ликования.

Внезапно карета встала, будто вкопанная. Послышалась странная речь, звон металла, разговоры. Дверца рванулась, и стали видны несколько разгорячённых мужчин на конях, в красных кафтанах, шароварах, с гладко выбритыми головами и развевающимися чубами на макушке.

Мужчины оглядели карету и один крикнул:

— Хей, хлопцы, тута ихние дивчины! Чи ни дивчины, а старухи, ни черта не разберёшь под тряпками! Проверим?! — и он заливисто захохотал, обнажая щербатые зубы.

Казаки! Это казаки, родненькие!

Но он уже захлопнул дверь, переговариваясь с другим, что «нехай едуть, ихний главный золота отсыпал, баб своих спасают».

Я дёрнулась, запоздало сообразив, что это — спасение! Из неволи, из позорного плена! Но цыплячья рука Чичек-хатун неожиданно сильно зажала мне рот рукой и опустила голову себе в колени. Я пыталась кричать, даже укусить её за палец, из глаз полились сопли и слёзы, но эта тонкая старушка обладала недюжинной силой и цепко держала меня внизу, чтобы я не смела даже пикнуть.

Тем временем карета тронулась и даже набрала прежнюю скорость. Мы мчались прочь из города, всё дальше и дальше от казачьего набега. Я высвободилась из рук Чичек-хатун, а та сурово сказала:

— Сиди смирно, не то прирежу, у меня с собой нож с ядом! Хочешь умереть в муках — вперёд! — и продемонстрировала тускло блеснувший в глубине кареты нож с изогнутым лезвием. — Живыми мы им не достанемся!

Я забилась в угол кареты и сдавленно плакала в ладони, чтобы заглушить всхлипы. Старая карга! Сильные руки — это всё, что у неё есть! Вот бы как-то воткнуть нож в её горло да сбежать!

Уже перестали залетать в окно всполохи от горевшей Кафы, запах дыма улетучился и любой шум, напоминавший, что казаки напали на город, испарился.

Я запоздало прокручивала в голове случившееся, пока не нашла объяснение случившемуся. Запорожские казаки частенько нападали на Кафу, и главная цель их налётов была — невольники. Караваны с живым товаром часто просачивались между засечными крепостями и казацкими патрулями незамеченными. Иногда пленников отбивали ещё в донских степях, а иногда упускали, потому что кочевники умели тщательно прятаться и выбирать дорогу.

Но из множества ручейков рабы стекалась в одну большую реку, которая вливалась в Чёрное море через древний порт. И разгромить столицу работорговли — Кафу — было тоже каким-никаким, а выходом. Казакам это удавалось не единожды.

Пылали корабли, в чреве которых перевозились невольники, освобождались и забирались с собой сотни будущих рабов. И если бы не моя оплошность и не сильная рука Чичек-хатун, я бы могла быть свободной уже час назад!

Отчаяние порой похоже на серую лавину, которая придавливает, и нет сил ни вздохнуть, ни пошевелить рукой. Почему я не закричала раньше? Почему не вывалилась из кареты прямо в руки этому казаку? Почему они не досмотрели карету внимательнее? Почему взяли мзду из рук своих врагов и пропустили беглецов дальше?

Бесконечные «почему» крутились в голове, пока не истощили меня окончательно. Что такого ждало меня в этой земле, раз все силы судьбы обратились против меня? И что толку сейчас мучить себя, если случившегося уже не исправить?

Я смотрела на Алтын и думала — а что у неё в голове? Моя родина для неё могла быть чужой. Как она, татарка, попала в терем Салтыковых? Была ли также угнала из Казанского ханства или родилась уже в Москве? Чего хочет она? Почему она не издала ни звука, пока Чичек-хатун занималась мной? Радовалась ли она своей судьбе? Для неё это, наверное, было шагом наверх: из кухонной прислуги, запертой с утра до вечера у жаркой печи, она могла стать ценной рабыней, у которой есть свои собственные прислужники.

Глава 8. Конец пути

И вновь я блаженно отдыхала на покрытых капельками воды мраморных горячих камнях. Усталое тело блаженно растеклось по сиденью в хаммаме, а будто присыпанные песком глаза слипались. Мы с Алтын и Чичек-хатун были тут одни — по такому раннему времени здесь не было ещё ни одной обитательницы, кроме служанок.

Две девушки, одетые в налипшие на голое тело тонкие рубашки, выдали нам мыло, показали, где налить воду из чана и откуда разбавить её кипятком, затем указали на кувшинчик с эфирным маслом для завершающего ухода за кожей и принялись со всем тщанием ухаживать за Чичек-хатун.

Одна с усердием намывала ей ноги и натирала солью с травами, другая массировала усталую спину. Старушка, у которой оказалось удивительно поджарое тело и ни капли целлюлита, только покряхтывала от удовольствия и переворачивалась то на один бок, то на другой.

Я же засыпала на ходу. Вымыв первым делом волосы, два раза намылилась и смыла нежно пахнущую розой пену, а потом улеглась на мраморную скамью и задремала.

Ровные плески воды, приглушённые голоса, пар хаммама успокаивали. Живительное тепло не жалило, а мягко проникало в тело и согревало застывшее сердце. Даже голод утих, повинуясь всеобщему расслаблению.

Я совсем потеряла счёт времени, когда одна из девушек тихонько тронула меня за плечо и сказала по-татарски:

— Иди, тебе пора! — и указала на Алтын, которую уже уводили из бани.

Я сонно поднялась, потирая глаза. Мокрые волосы неприятно облепили спину и я подумала, что без привычного ополаскивания лимонной водой они станут тусклые и будут путаться. Но делать было нечего — судя по всему, мы тут пока что гостьи без статуса — и неизвестно, примет ли щедрый дар Мурат-бея пресыщенный хан.

На выходе нам выдали чистые хлопковые платья. Нижние рубахи были тёмно-синие, а верхние распашные одеяния на манер халата — белые. Наряд завершал пояс с маленькой металлической пряжкой, украшенной каким-то арабским знаком. Покрывало, выданное с одеждой, разрешили на надевать — видимо, в гареме можно было спокойно разгуливать с непокрытой головой, потому что мужчинам вход сюда был строго-настрого запрещён.

Снова длинным коридором нас провели до крыльца, потом по благоухающему саду, в котором уже трудились садовницы, в другой корпус гарема. Там Касым-ага проводил в маленькую комнатку с одним окном и двумя кроватями и закрыл.

Я блаженно растянулась на лежанке, мечтая поспать. Но практически тут же принесли еду и я снова ощутила, насколько голодна.

На подносе было настоящее пиршество: взгляд привлекала сочная дыня, нарезанная ароматными пирамидками, и пиалы с густым йогуртом. Рядом лежали куски лепёшки, обильно посыпанные чёрным и белым кунжутом. Тут же исходили жаром и маслом четыре чебурека, а рядом лежала тарелка со свежайшим чак-чаком, на котором ещё не застыли капельки прозрачного мёда. Довершил пиршество чайничек с ароматным крепким чаем.

Мы с Алтын, не сговариваясь, жадно потянулись за едой. Где-то на середине трапезы я почувствовала, что желудок полон, но глаза хотели ещё, поэтому я потянулась за ещё одним чебуреком и быстро его съела. Только тогда почувствовала, что скоро лопну. С сожалением отставив чашку с пахлавой и остатками дыни, я откинулась на подушки и облизнулась.

— Алтын, чем тут принято заниматься? В гаремах?

Та фыркнула, облизывая масляные пальцы, а потом вытирая и о льняную салфетку.

— Да тем же, чем ты занималась дома — ничем. В этом и есть радость жизни в гареме — сладко ешь, крепко спишь и наслаждаешься жизнью. Можешь гулять по саду, можешь болтать с другими обитательницами. Ну, наверное, тут есть учителя, которые могут чему-то нас обучить. Но это — по желанию.

— Как скучно… — протянула я, потягиваясь. Но в окно радостно светило солнце, а на улице громко щебетали довольные птицы. И чувствовала я себя намного лучше, чем вчера.

— Ну уж не скучнее, чем работать на кухне, — парировала Алтын. — Как-нибудь справишься.

Я уловила в её голосе новые нотки — смесь недовольства и ревности. Она явно нацелилась на новые горизонты, и моё присутствие её смущало. Изначально ведь она присосалась ко мне, как пиявка, представляясь служанкой. А теперь захотелось возвыситься! Но я её понимала — на месте Алтын я бы хотела того же самого.

Поэтому занялась своими волосами, отвернувшись от неё. Отыскала в своём узелке, который доставили сюда во время нашего отсутствия, эфирное масло и нанесла пару капель на ладони. Потом растёрла между ними и нанесла на волосы, пропуская льняные пряди между пальцев. Потом достала костяной гребень, который подарил Мурат-бей, и принялась расчёсывать.

Обычно этот процесс раздражал меня — потому что надо было не менее ста раз провести расчёской по волосам, чтобы они заблестели и стали гладкими, словно шёлк. Сейчас ж это медитативное действие успокаивало, а в жаре, медленно наполнявшей комнату, волосы сохли очень быстро.

Алтын тоже занялась своими иссиня-чёрными волосами, отвернувшись к стене. Говорить обеим не хотелось.

Комната была очень простой, явно предназначенной для простых рабынь. Белёные стены и потолок, из украшений — простые деревянные рамы из тёмного дерева да резные створки дверей, на которых были нанесены какие-то слова арабской вязью. Я вздохнула. Любой, кто интересовался темой Востока и гарема, знал, что здесь разрешают исповедовать свою религию и никого не принуждают менять её на ислам. Но если ты хочешь стать приближённой к хану, то ислам принять придётся. И учить арабский, и читать Коран… Может быть, здесь всё же не так? Ничего такого мне изучать не хотелось.

Я отбросила грустные мысли и заплела волосы в косы. Чтобы было себя чем занять, наплела их целых двенадцать штук, как у узбечки. А потом усталость взяла своё и я завалилась спать, отвернувшись к белёной стене. И слаще, кажется, в жизни не спала.

Когда нас разбудила служанка в точно такой же одежде, в какую были одеты мы, время уже перевалило за полдень. Тени стали резкими, а в комнате было нестерпимо душно. Дверь открылась с лёгким стуком и нам внесли поднос с обедом.

Глава 9. Новая жизнь

Синий халат моего гостя загадочно отливал шёлковым блеском. Гладко выбритое лицо воспринималось лучше, чем бороды и усы его соотечественников. Умные чёрные глаза смотрели на меня без всякой хитрости и двойного дна. По крайней мере, мне хотелось так думать.

— Уважаемый Джафер-ага, я не знаю свою дату рождения, — честно сказала я. А что ещё я могла сказать? Что я — 1985 года выпуска? Тем более, у мусульман совершенно другое летоисчисление…

— Ну что ж, это, конечно, плохо, но такое часто бывает. А день и месяц вы знаете?

— Знаю, — сказала я и назвала ему дату своего настоящего рождения в будущем. Подумалось, что бессмысленно говорить об Арине, тем более, что я не знаю её данные.

— Хорошо, — уклончиво пробормотал Джафер-ага. — Тогда позвольте взглянуть на вашу руку, Марьям.

Его обходительность и мягкость внушала доверие. Я протянула левую ладонь и развернула её вверх, раскрыв пальцы. Пальцы евнуха с ухоженными и отполированными ногтями мягко касались линий на моей ладони, а он сам задумчиво мурлыкал что-то себе под нос.

— Вы не та шкатулка, которая открывается просто, — наконец, произнёс он, подняв на меня глаза. — Мунаджим не ошибся. Ваши линии жизни параллельны, и их даже больше, чем две. Я не могу точно сосчитать, потому что они местами стёрты. Ваша ладонь — это просто учебник по хиромантии. Тут есть и знак тюрьмы, и знак смерти. Но самое удивительное — это линия судьбы. Я её не вижу!

Джафер-ага выпрямился и отхлебнул от пиалы со сладким шербетом.

— Ваша энергия очень сильная, но она нездешняя. Такое часто бывает у русинок — их воля крепка, как скала. Наши женщины мягче и чувственнее — ими часто владеют сильные эмоции. Вы же можете всю жизнь подчинить логике и здравому смыслу, но рискуете так никогда и не познать науку любви.

Он выпрямился и отошёл на некоторое расстояние, разглядывая меня.

— Самая главная загадка для меня — это зачем вы к нам приехали? Чтобы поменять здесь всё или измениться самой? В любом случае, где-то там, — и он поднял унизанный перстнями палец вверх, — выбор уже сделан. Каждый сам решил свою судьбу, и наш хан тоже, приняв вас во дворец.

Я молчала, глядя на него. Этот евнух был очень непростым, и рядом с ним было спокойно и легко. Он не говорил всего, что думал, но если уж решит, что я что-то должна знать, непременно скажет.

— Я готова вам помочь, Джафер-ага, потому что вы возбудили моё любопытство. Но я искренне не знаю, чем помочь. Моя жизнь не так уж и длинна, и хоть я и попала сюда не самым лёгким способом, но много интересного вам не расскажу.

Лукавила намеренно, проверяя, как далеко он сможет зайти. Не шарлатан ли? Сможет почувствовать, насколько моя энергия нездешняя?

— Решено! Дайте мне что-либо из ваших вещей — например, гребень для волос, и я в тишине спокойно займусь разгадкой вашей судьбы. А вы пока осваивайтесь здесь и не вздумайте заводить врагов — в стенах гарема они смертельно опасны.

Я усмехнулась. Вот уж точно, мне не нужно прикладывать никаких усилий, чтобы обрасти врагами. Они появляются сами. Вспомнив пылающий взгляд Диляры-хатун, я поёжилась.

Джафер-ага поклонился и вышел из покоев, оставив меня в одиночестве. Он задал важный вопрос, который очень меня зацепил. Я здесь для того, чтобы всё сломать, или чтобы измениться самой? В чём смысл?

Но долго размышлять мне не дали. Впереди ждало нечто удивительное, чего я никак не ожидала встретить в гареме.

Почти сразу же после ухода астролога Касым-ага распахнул двери и привёл ко мне женщину средних лет. Было в ней что-то такое яркое, но не раздражающее, она вся была радостная, как пляжный зонтик у моря. Она лучилась благожелательностью и чуть ли не потирала руки от восторга.

— Марьям, познакомься с Ляйсан-уста. Это драгоценность нашего гарема, создательница красоты и изящества! Несравненная роза, самая незаменимая жемчужина этого дворца! Тебе выпала великая честь, Марьям!

Цветистость речи Касыма-аги веселила, и я еле сдержала усмешку. Уста — это такая должность в гареме, особый статус, который указывает на то, что женщина — старшая над кем-то. Как и должность калфы, это положение зарабатывалось годами и усердной службой на пользу всего гарема.

Не желая обидеть свою гостью, я выдержала вежливое выражение лица и смогла расслабиться только тогда, когда двери закрылись и мы остались с новой знакомой наедине.

— Приветствую тебя, Марьям-хатун, — очень по простому произнесла Ляйсан-уста и продолжила: — Я здесь для того, чтобы выбрать для тебя причёску и наряд. Обычно я опираюсь на рекомендации, которые мне даёт Джафер-ага, высчитав твои персональные цвета, ароматы, камни и растения по своим небесным светилам. Но сегодня он мне сказал, чтобы с тобой я опиралась только на свой опыт и вкус. И от этого даже интереснее!

Я заинтересованно выпрямилась и не удержалась:

— Уважаемая Ляйсан-уста, я буду рада вашему вниманию и прислушаюсь ко всем вашим советам! Такого для меня ещё никто не делал.

Ляйсан уже деловито осматривала меня, жестом попросив встать и выйти на середину комнаты. Она легонько прикасалась кончиками пальцев к моим волосам и коже. Подвела к свету у окна и, поворачивая моё лицо то так, то эдак, разглядывала глаза и губы.

Она была не из болтливых. Что-то думала, прикидывала. Потом неожиданно откланялась и сообщила, что вернётся позже с образцами на выбор.

Эти визиты очень меня заинтриговали. Такого внимания к своей персоне я не ощущала никогда, ни в одной из жизней. Когда я была Марьей Хлоповой, то мне достался уже готовый сундук с приданым и нарядами, которые кто-то как-то для меня шил. И я не задумываясь, носила их, благодарная просто за их наличие.

У Арины тоже уже было всё схвачено, и сгоревшие в тереме Бориса наряды были типичными для знатной девицы в этом времени. Цвета были не те, которые идут, а те, которые традиционно носили все, независимо от оттенка кожи или волос.

Тут же я за каких-то пару часов успела почувствовать утончённое очарование Востока. И внимание к моей персоне безумно льстило, особенно после четырёх дней в заточении.

Глава 10. Град в Бахчисарае

Спустя два месяца наряды всё ещё не были готовы. Я слонялась по дворцу, разглядывая каждый его уголок, и уже изучила все доступные для прогулок дорожки в саду. Это начинало надоедать, и я думала, чем же занять себя, чтобы не сойти с ума.

Ляйсан-уста на глаза не попадалась. Я не знала, сколько понадобится времени, чтобы приготовить для меня наряды и прочие прелести гаремной жизни, но поймала себя на мысли, что я и не хочу, чтобы она торопилась. Зачем? Чтобы упаковать меня по последней средневековой моде и доставить в опочивальню султану? О таком я даже думать не хотела…

Все эти месяцы я ела, спала и ходила в хаммам. Такого длинного отпуска у меня не было за всю мою прошлую жизнь. И я просто отдалась течению времени и благословенной крымской осени. В садах висели грозди спелого винограда, вокруг которых жужжали пчёлы. На столе постоянными спутниками были арбузы и дыни, спелые персики и инжир.

В хаммаме я с удовольствием отдавалась умелым рукам банщиц. Иногда до меня снисходила сама Чичек-хатун, и тогда я понимала, почему она так ценится хозяйкой гарема. Она пересчитала мне все косточки и размяла мышцы, о существовании которых я и не подозревала.

Жирный плов и манты с бараниной, сочащиеся мясными ароматами чебуреки и медовая пахлава сделали своё дело. Мои бока округлились и я даже наела небольшой животик. Когда в очередной раз в хаммаме кто-то насмешливо крикнул мне вслед: «Смотрите, недолго русская была стройной, как веточка. К концу года разжиреет, и тогда уже точно не попадёт к султану на ложе!», я напряглась.

Внимательно изучив своё тело, поняла, что так и есть. Отсутствие движения и жирная пища вовсю портили мою фигуру. Но как отказаться от такой вкусноты?

И я взяла за привычку гулять по саду в часы, когда дневная жара ещё не началась, либо когда уже наступила вечерняя прохлада. Много думала, вспоминала то, что когда-то изучала или читала. Пыталась выудить в памяти хоть что-то про крымских ханов и их политику. Подумывала о том, чтобы попросить Диляру-ханым выделить мне учителей, если они есть, чтобы занять свои дни хоть чем-то. Иначе я просто сойду с ума.

В один из дней, набравшись храбрости, аргументов и заранее отрепетировав речь на татарском, я пошла по саду в сторону личных покоев Диляры-ханым. У неё возле личного фонтана были высажены особо ценные сорта роз, за которыми она любила ухаживать лично.

Но когда я уже была близко, то за очередной стеной вьющихся виноградных лоз услышала чьи-то голоса, пробивающиеся через шум воды в фонтане.

— Ты уверена? — спросила Диляра-ханым низким бархатным голосом невидимого мне собеседника.

— Да, моя госпожа. Братья обхаживают султана в Стамбуле и находятся под особым покровительством его главного визиря. Мой собеседник опасается, что они смогут заполучить особое влияние, и вы понимаете, что будет дальше.

Я замерла, не смея двинуться дальше. Второй скрипучий голос принадлежал Чичек-хатун, и если меня здесь застанут…

— Хан опирается на своих беев, которые верны ему. И пока султан далеко, они будут есть с его руки, которая их кормит, — надменно проговорила любимая жена хана. — Держи меня в курсе и отошли это твоему собеседнику в Стамбуле.

Раздался звон монет, и, немного повозившись, голоса стихли. Я подумала, что выждала достаточно, чтобы обнаружить своё присутствие и, отойдя на пару шагов назад, решительно вошла в личный садик Диляры-ханым.

Четыре глаза удивлённо воззрились на меня. Я поклонилась и выпалила:

— Диляра-ханым, я хотела бы учиться. Целые дни проводить в лени и праздности — не для меня. Прошу вас дать мне учителей, если они есть во дворце!

Тёмные брови удивлённо поползли наверх:

— И чему же ты хочешь учиться?

— Чему угодно. Я совсем не знаю эту страну, и плохо знаю язык. Готова изучать что угодно — историю, географию, философию, другие языки…

Диляра-ханым расхохоталась, обнажив белые ровные зубы:

— Ты слышала, Чичек-хатун? Историю ей подавай да философию! Таких учителей нет даже у моих дочерей, потому что зачем женщине эти знания? Их учат шить, составлять букеты, рисовать и танцевать для будущих мужей. Но я не уверена, что тебе подойдёт такая наука.

— Госпожа, мою подругу Алтын определили в помощницы к банщице, и она изучает что-то новое. Может быть, для меня тоже есть такое место?

— Ты хочешь изучать ремесло? Вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и дожидаться, пока хан призовёт тебя на ложе? Ты дурочка?

Ханша откровенно насмехалась, но глаза Чичек-хатун смотрели серьёзно и изучающе:

— Госпожа Диляра, если вы позволите, то я выскажу своё мнение. Я успела немного узнать Марьям в Кафе и готова заверить, что её разум жаден до новых знаний, а лениться она и правда не привыкла. Отправьте её к Джаферу-аге. Тем более он давно искал встречи с ней, — и она многозначительно посмотрела на ханшу.

Я мгновенно поняла, чем вызвана моя изоляция. Наверняка и Ляйсан-уста не идёт ко мне с нарядами, потому что этого не хочет Диляра-ханым. Что ж, я бы на её месте тоже бы не торопилась наряжать соперницу.

— Ты думаешь, она сможет изучить то, что этот уважаемый ага собирал по крупицам всю жизнь? — насмешливо обронила она.

— Ай, если ей это откажется не под силу, то обвинять вас никто не станет. Вы оказали милость, а дальше уже она сама, — резонно заметила Чичек-хатун.

Ай да перечница, ловко она мечется между «и вашим, и нашим»! Такие дольше всех остаются на плаву, при любой власти! Вдруг в будущем я очарую хана, и она тогда окажется причастной к этому событию. А если нет — то она останется верной соратницей Диляры-ханым.

— Если Джафер-ага согласится, то так тому и быть. А то и правда — даром ест ханские яства, а пользы не приносит.

Я поблагодарила ханшу поклоном и с достоинством удалилась.

***

Джафер-ага обитал в трёх больших комнатах на втором этаже самого дальнего корпуса гарема. Из его рабочих покоев было два выхода, и один из них — на террасу. Видимо, для того, чтобы без помех наблюдать за звёздным небом в любое время ночи.

Глава 11. Врата рая

Я расплакалась от облегчения и отдалась в добрые руки Джафера-аги. Остальные события дня слились в один сплошной комок разочарования и боли. Позвали евнухов и они отнесли меня в хаммам, долго мыли, почти соскребая кожу. Тёрли жёсткими мочалками, наносили какие-то составы и обдавали горячим паром. Потом оставили отдыхать на тёплой мраморной лавке под присмотром Алтын.

Провалившись в сон, проспала до самого вечера. Потом меня снова перенесли в покои, накормили тёплым бульоном и снова оставили под присмотром Алтын. Она поила травами, протирала тёплой тряпочкой и всячески заботилась.

Когда я выздоровела и пришла в себя, на дворе уже стояли морозы. Пронизывающий ветер гулял между осиротевшими деревьями дворцового сада, залезал в щели окон, их занавешивали плотными шторами. Хаммам стал самым излюбенным местом собрания гаремниц - там они грелись, обсуждали друг друга и поедали бесчисленное количество сладостей.

Сама я за время болезни снова похудела, ушли бока и непривычная пухлость, я снова стала самой собой. Снилось, будто брожу по лабиринту времени и заглядываю в окошки: вон там в пустом классе сижу я, склонившись над партой и проверяя тетрадки; а вот здесь - брожу по лесу в теле Марьи Хлоповой и обучаю разбойников готовке; в этом окошке я - счастливая жена и мать, не ведающая, что скоро всё это закончится. А в самом последнем увидела Аринино безжизненное тело с закрытыми глазами и серым землистым лицом. И долго раздумывала, в какое окошко войти. Все жизни шли одновременно, здесь и сейчас. И мне казалось, что я снова могу выбрать…

Когда вынырнула из небытия, почувствовала огромное облегчение. Я больше не боялась будущего. Мне казалось, что теперь-то я пережила всё, и хуже уже быть не может.

Самое удивительное - это то, что я вновь обрела Алтын. Она почти месяц не отходила от меня, ухаживая, как за больным ребёнком. Приходили и уходили ещё какие-то люди, но важных было только два: Джафер-ага и Алтын.

— Вай, ну и напугала ты всех, Марьям, - причитала она, втирая в мою очистившуюся кожу какую-то приятно пахнущую мазь. - Такого града здесь давно не видели!

И мы смеялись вместе, я - хриплым каркающим смехом, а она - звонким, почти девичьим.

— Надо теперь вызвать ураган, чтобы смёл с лица земли этот проклятый дворец! - страстно проговорила я и закашлялась.

— Ой-ой, тише, даже у стен есть уши! Не говори того, чего не должны знать все! - испуганно замахала на меня Алтын. - Ты когда заболела, я сразу поняла, что неладное творится. Извести тебя хотят! И испугалась, что кроме тебя меня прошлую никто ведь не знает! Не с кем обсудить ни твою бабку Авдотью, ни эту гадскую Машку, ни красивого Бориса с его братом…

Я вздохнула. Она была права. Твоё прошлое живёт не только в памяти, но и в памяти близких тебе людей. И когда их рядом нет, то оно будто бы исчезает.

— Я благодарна тебе, Алтын. Думала, что умираю и мне уже никто не поможет, - вздохнула я, не решаясь прямо спросить о случившемся.

— Это всё Джафер-ага! Он давал все те травы и притирания, что спасли. Ну, а того, кто это сделал, так и не нашли. Платье твоё сожгли, и хану ничего не сказали. Вот так и исчезают бесследно девушки здесь, - задумчиво проговорила Алтын. - Только ты не захотела тихо исчезать, начала умирать шумно!

Мы снова рассмеялись, и я ощутила прилив благодарности к татарке. Ближе неё здесь у меня никого нет.

В полдень пришел Джафер-ага. С ним, осторожно ступая, зашла притихшая Ляйсан-уста.

— Марьям-хатун, я так рада, что ты здорова! - неловко поздоровалась она. - Я долго не решалась к тебе прийти…

— Марьям, в твоём отравлении Ляйсан не виновата, - перебил её Джафер-ага. - Кто-то выкрал у неё платье, пропитал ядом и подложил тебе в опочивальню в твоё отсутствие. Здесь надо быть осмотрительней! Никаких подарков, угощений и находок не бери! Из чужих рук не ешь. Прикасайся только к тому, в чём уверена! И держи возле себя верных людей.

Ляйсан-уста, как болванчик, кивала головой и со всем соглашалась:

— Ты не знаешь, но в гареме кроме тебя нет наложниц. У хана только одна любимая жена, и она не терпит соперниц. Поэтому тебе нужно быть очень осторожной. Мурат-бей, конечно, очень рисковал, посылая хану такой подарок…

Джафер-ага цыкнул на неё, и поток болтовни прекратился. Но самые ценные сведения я почерпнуть уже успела. Поулыбавшись, чуть позже сослалась на усталость и попросила всех уйти. Мне снова нужно было подумать.

Что я здесь делаю? Зачем мне пытаться тут выжить? Ответов на эти вопросы как не было, так и нет.

Из того, что мне действительно было интересно в этом месте - так это Джафер-ага и его знания. Я всегда стремилась прочитать как можно больше, узнать обо всём подробнее. Сейчас же я чувствовала, что он обладает сакральными знаниями и мне хотелось поскорее к ним добраться. И я решила, что это и будет моей целью. Перенять всё то, что я смогу, и наполнить свою жизнь именно этим смыслом.

Я всё больше убеждалась, что мне на роду было написано быть одинокой. Любимый мужчина, семья, дети - всё это постоянно ускользало от меня, манило далёким светом и угасало. Во все времена были старые девы. А уж остаться таковой в гареме, где все соперничают за одного мужчину - проще простого. Взять ту же Чичек-хатун - почему бы и мне не стать такой же? Просто ценной рабыней с кучей знаний и полезными навыками.

Усмехнувшись, я отогнала мысли прочь. За недели лежачей болезни я уже намяла себе все бока и изнывала от отсутствия движения. Поэтому я скатилась с кровати на пол и долго сидела, обхватив колени руками. Потом вспомнила, как когда-то занималась йогой, и можно было попробовать сделать пару асан из тех, что делаются сидя или лёжа.

Так начался мой путь к полному выздоровлению. Уже через неделю, в разгар здешней бесснежной зимы, я почти бегала по дворцу. Йога сотворила чудеса и подняла меня на ноги очень быстро. Я смогла вернуться в покои Джафер-аги и продолжить наши беседы.

— Я разгадал путь твоей линии жизни, - проговорил он, разглядывая в десятый раз мою ладонь. - Он не начинается и не заканчивается, он - в форме восьмёрки. Это знак бесконечности!