Царский изъян

1. Анастасия. Синий Монах

Некоторые камни созданы для любования, другие — как смертное проклятие. Ставлю подпись внизу страницы, и рука на мгновение зависает над гербовой бумагой. Этого не может быть.

Снова беру в руки сапфир, и пальцы прямо пекут. Крупный, идеальный васильковый камень с огранкой в форме сердца. Аккуратно поворачиваю его, переношу под лампу вечернего света, и цвет мутирует в бирюзовую „русалку“. Голова кружится. Не от тяжелого сладковатого запаха реактивов — от эйфории.

Надеваю бинокуляры, кручу камень. Марк замечает, что я жмурюсь и обескураженно моргаю, и аккуратно отнимает у меня камень. Всматривается.

— Вот она, черт возьми… — сказанное звучит так, будто Марк увидел призрак.

Это он про туманность слева вверху. И тоже в виде сердца. Шутка природы, которая доставила всем владельцам этого камня массу неприятностей. Теперь из-за новой огранки ее видно только в определенном ракурсе, если знать, куда смотреть.

— Это он, — шепчу я, будто это пятнышко может испугаться и упорхнуть. — Сергей жизни лишился в поисках его. Даже не верится, что держу его в руках.

— Да. Но ты уверена, что стоит ввязываться в эту историю? — он напрасно понижает голос, потому что в лаборатории ни души. — Ты же видишь: размеры «гуляют» катастрофически. Была переогранка, агрессивная, варварская. К тому же, риск… Настя, риск несопоставим с твоим гонораром.

— Я убеждена, — стараюсь вложить в голос всю свою решимость, хотя внутри всё дрожит.

Все, что мне нужно сейчас — запереть этот камень навсегда, вырвать его из частных рук. Пусть себе сверкает в витрине музея под охраной. Так будет лучше для всех. Камень, за которым тянется кровавый след, не должен приносить прибыль.

На столе лежит распечатка чернового отчёта. И дальше в ней должна быть формулировка, из-за которой мне хочется порвать страницу и лучше всего сжечь. Потому что она поднимает призраки моей прошлой жизни из могил, и меня уже сейчас начинает корчить от фантомной боли.

Марк прав: тут пахнет делом, после которого твое имя либо произносят шепотом, либо вообще забывают. Никакие оправдания в случае осечки не спасут.

Меня передергивает так, что это невозможно скрыть. По счастью, Марк — единственный человек, с которым я могу позволить себе не притворяться „железным профессором“. Его тоже лихорадит. Он стоит у стеллажа, где на полке распахнуты альманахи и каталоги, вытащенные из архива. Сегодня ему пришлось перечитывать описания так часто, что он, кажется, начал бредить ими.

— Настя. У нас мало времени.

Снова вздрагиваю. Он очень редко произносит мое имя таким тоном — без нежности, без желания успокоить, без иллюзий.

— Я знаю, — отзываюсь будто из параллельной реальности.

Я знаю столько, что уже считаю неведение благом.

Сапфир лежит в боксе под стеклом — обезличенный, как пациент после операции, исход которой ещё не объявили. Перед глазами у меня все еще стоит тончайшая молочная дымка внутри камня — то, что делает его единственным в своем роде. И этот изъян — его внутренний шрам. Суть камня, которая делает его настоящей драгоценностью.

— Похоже, твой клиент уже явился, хотя еще четверть часа до назначенного времени, — Марк закрывает альманах и указывает подбородком в сторону переговорной.

Это даже не пунктуальность. Это больше похоже на форму доминирования.

Киваю и впервые за последние двадцать минут позволяю себе глубокий вдох.
Между лабораторией и переговорной — двойное стекло. Оно превращает тебя в экспонат. За ним видна часть комнаты: стол, два стула и кофемашина, которую я терпеть не могу: она всегда хрипит, как прокуренный фальцет.

И человек.

Он стоит не у стола, а в стороне, возле окна. Словно эта комната — его личный кабинет, а я — просительница, опоздавшая на аудиенцию.

Высокий. Тёмное пальто расстёгнуто, но он не снимает его — не собирается задерживаться дольше необходимого. Руки сложены на груди. Лицо в полутени, но по осанке видно: он не смотрит в окно, он сканирует пространство. В нём нет привычного почтения, с которым люди заходят в кабинет к эксперту мирового уровня. Есть спокойная уверенность, от которой мне становится не по себе.

— Ты знаешь его? — спрашиваю я, хотя уже понимаю, что правильный вопрос „Что ты знаешь о нем?“.

— Лучше бы не знал. Волгин. Наш заказчик. Поторопись. Насколько я понял, он не любит ждать. И… — он обрывает себя на полуслове, открывает мне дверь и кивает, подбадривая. — Это опасный человек. Он не из тех, кто удовлетворится отказом.

— Прекрасно, — я снимаю перчатки, расправляю плечи. — Я тоже не из тех, кто заискивающе улыбается, когда у него пытаются купить совесть.

Беру папку и выхожу.

Он реагирует не сразу. Сначала выдерживает паузу, разглядывая моё отражение в стекле, и только потом поворачивается. Эффектный? Пожалуй. Но от такого взгляда хочется выпрямиться, застегнуть все пуговицы, вспомнить все свои регалии и… это будет слабая защита.

— Профессор, — он едва заметно кивает, и его баритон звучит так низко, так что я буквально чувствую вибрацию кожей. — Скажете пару слов прежде, чем я заберу камень и бумаги?

„Разбежался”, осаживаю его мысленно.

— Вы владелец предмета?

— Скажем так… полномочный представитель, — он позволяет себе тень улыбки, которая больше похожа на снисходительную гримасу. — Как вы понимаете, вещь статусная. Мне рекомендовали вас как лучшего специалиста. Надеюсь, вы подготовили всё для страхового полиса без лишней… поэзии?

Мне не нравится этот тон. В нем сквозит убеждение, что я — лишь функция, часть бюрократической машины, которую он уже оплатил. Он подходит ближе, вторгаясь в моё личное пространство. При его росте и конституции “задавить” собеседника — не вопрос силы.

— Простите, я не представился. Егор Волгин.

— Анастасия Стеблова, — отвечаю я, замечая, что он не протягивает руки. И не потому, что забыл, а потому, что не считает нужным. — Я так понимаю, вы уже знаете, с кем имеете дело.

2 Егор. Она пожалеет

Кажется, сработало.

Вылетаю из переговорной, не прощаясь. И не оглядываюсь. Прочь. Сделано достаточно.

Если обернусь — вернусь, и тогда всё насмарку. А этого допустить нельзя. И так позволил себе лишнее, инквизитор хренов. Слишком близко подошел. Слишком жадно вдыхал ее.

Коридор института геммологии пустой, гулкий, с этим их вечным запахом реагентов, старой бумаги и чужих амбиций. Тут все до мельчайшей детали знакомо.

И я замедляюсь. Вовремя вспоминаю о том, что спешат те, кто чувствует себя неуверенно. Мне такой имидж ни к чему.

Она совсем не изменилась. Только серьезней и собранней стала.

Эта мысль приходит не сразу, а как прошлогодний осенний лист, который давно лежал на дне под грузом будней и просто дождался, пока воду взбаламутят, и его вынесет на поверхность.

Та же осанка. Та же привычка держать дистанцию и фокус. Кажется, её невозможно сбить с курса, если не снести весь мир к чертовой матери.

Почти двадцать лет назад она, конечно, была моложе и наивней. Но я ни секунды не сомневался бы, если бы встретил ее на улице.

И это раздражает. Потому что я изменился. А она — нет.

Ведьма.

Та же линия шеи, заставляющая пальцы непроизвольно дергаться от желания проверить, пахнет ли кожа под волосами по-прежнему фиалками и старыми книгами. Тот же изгиб губ, которые она кусает, когда злится. Я слишком хорошо помню их вкус, чтобы просто смотреть на него и оставаться спокойным. Помню, как она замирала под моими руками, прежде чем… впрочем, неважно.

Двадцать лет. Срок, за который люди превращаются в пыль или в чудовищ. А она просто стала… четче. Как алмаз после правильной огранки. Никакой лишней суеты. Бесстрашная. Она смотрит на меня так, будто у нее в кармане припрятан детонатор, а не просто отчет. И я не уверен, что этот детонатор не направлен прямо в мое сердце.

“Реституция,” — повторяю про себя и усмехаюсь. Она произнесла это слово так, будто бросила перчатку. Не мне — системе. Всему миру. Всем, кто считает, что правила существуют для тех, у кого нет ресурсов.

Идеалистка.

Нет. Профессионал. Она сама так сказала. Но заплатить ей придется. Не выкрутится.

Закрываю глаза на секунду и вижу её пальцы с короткими чистыми ногтями, сжатые на папке так, будто это единственное, что удерживает её от падения. Я смотрю на её белеющие костяшки, и у меня пересыхает горло. Черт, Анастасия Петровна, если бы ты знала, как сильно мне хочется разжать твои пальцы и переплести их со своими. Нет. Хватит фантазий.

Она даже не подозревает, что в ее интересах сохранить этот камень для меня. При этом она всерьез считает, что государство — лучший хранитель. Смешно. Ведь даже школяру понятно, что именно у государства нет никаких гарантий. В подвалах музеев вещи пропадают бесследно, а у меня… у меня они живут.

Останавливаюсь. Закуриваю. Это ошибка. Думать о ней в таком ключе — ошибка.

Теперь я всерьез спрашиваю себя, за каким чертом я впутал ее в эту историю? Ведь это все усложняет. Можно же было обойти этот угол. Но меня так и подмывало показать ей это сокровище. Задеть ее и посмотреть на реакцию. Увидеть, вспыхнет ли в ее глазах тот же огонь, что горел двадцать лет назад, когда мы были… кем мы были?

Посмотрел. Вспыхнул. Только теперь это огонь ненависти.

Но самое главное — она клюнула. Я видел этот блеск в глазах. Теперь она не успокоится, пока не раскопает всё, что скрыто под этой новой огранкой. И мне нужно, чтобы она шумела как можно громче.

Чем больше пыли она поднимет, тем проще мне будет выцепить тех, кто прячется в тени.

Телефон в кармане вибрирует. Мне даже не нужно видеть экран, чтобы узнать, кто это.

— Да.

— Вижу вас, — голос спокойный, деловой. Это маклер. — Как прошло?

— Плохо, — усмешка получается кривой, но я честен. — Она, действительно, уперлась.

На том конце короткая, но многозначительная пауза. Страховой маклер наверняка сдерживается, чтобы не сказать: “Я же предупреждал”. Вместо этого он на позитиве пытается меня приободрить:

— Это только доказывает, что она — лучший спец. Вряд ли кто-то стал бы заморачиваться с едва видимым дефектом.

— Мало утешительно, — срываюсь я, — в ситуации, где я рискую потерять, как она выражается, часть культурного наследия человечества.

— Тогда меняем тактику?

— Возможно, — медленно цежу я, а в мыслях все еще прокручивается “кино” нашей стычки. То, как она дышала. То, как вздрагивала ее грудь под тонкой блузкой. — Какие варианты?

— Черновик еще у нее. Возможно, на это потребуется пара дней. Но доступ к хранилищу… — он замолкает, подбирая формулировку. — Скажем так, не только у нее.

Люблю таких предприимчивых, у которых все везде схвачено. Но сейчас мне тошно от его практичности.

— Не хочу торопиться. Слишком напрямик. И будет выглядеть, как будто я испугался. Такой радикальный шаг годится только в безвыходной ситуации. А пока…

— Вы же не будете ей вредить? — осторожно спрашивает маклер.

Похоже, даже он почувствовал, что между мной и Стебловой летали не просто искры, а шаровые молнии.

Нахожу глазами его машину и убеждаюсь, что водитель на месте. Похоже, уже давно ждал моего появления.

— Нет, — усмехаюсь цинично. — Хочу, чтобы она сама передумала.

С того конца провода слышится вздох облегчения, и я улыбаюсь шире.

— Это практически невозможно. Вы же знаете ее репутацию.

— Знаю, — скалюсь во все зубы. — Именно поэтому игра будет долгой.

Сбрасываю звонок.

Она еще пожалеет, что накатилась на меня со старта. Такое не проходит без последствий. Она стояла на грани — и знала это.

Я мог бы стереть ее в порошок одним звонком. Просто совпадения, на которые в академической среде давно не обращают внимания: отозванная лицензия, налоговая проверка, старая кляуза. Я это умею.

Работает безотказно.

Но тогда она перестанет быть оппонентом и станет жертвой с нимбом безгрешности. А жертвы не меняют своих решений. Они лишь копят ненависть.

3 Анастасия. Испорченный вечер

Никогда не думала, что меня настигнет синдром Хатико. Каждые десять минут вскакиваю и выхожу в коридор неизвестно зачем, игнорируя молчаливый вопрос в глазах Марка.

— Прекрати! — взрывается он, когда я в очередной раз поднимаюсь с места и направляюсь к двери.

— Что ты скачешь туда-сюда, как подорванная?! Меня уже мутит от этого мелькания! Волгин не похож на гостера. Человек такого калибра зря словами не бросается.

Отмахиваюсь, но все же опускаюсь обратно за компьютер. В голове кружит одна тревожная мысль: то, что он не явился, как обещал, — плохой признак. Готовит контрнаступление.

Пытаюсь сконцентрироваться на экспертном заключении, но пальцы отказываются держать мышку, промахиваются мимо клавиш. Не помогает ни пранаяма, ни горячий чай. Совершенно не понимаю, почему меня так трясет. Или понимаю, но боюсь признаться: меня лихорадит не от страха, а от послевкусия его присутствия в этой комнате.

— Да куда он денется, — угрюмо ворчит Марк, бросает на стол инструмент, и я вздрагиваю от грохота. — Его сокровище у нас, и он вернется за ним. Такие не отступают.

— Меня бесит, когда меня держат за нимфетку, — цежу сквозь зубы. — Не собираюсь сидеть тут до вечера, как на привязи. У меня масса дел!

Я ни капли не кривлю душой.

— Так ты же ведешь себя сегодня, как влюбленная малолетка, — хмыкает Марк презрительно. — Вообще не по статусу. Хорошо, что тебя никто не видит в таком состоянии. Кроме меня.

Медленно разворачиваюсь на каблуках, вздергиваю подбородок, складываю руки на груди и бросаю на него надменный взгляд из-под полуприкрытых век.

— Ах, так?! Тогда прекрасно, что тебе сегодня никуда не нужно. Вот и оставайся здесь. Сторожи заказчика.

На пару минут зависает пауза, а потом мы оба не выдерживаем театральности и хохочем. Как хорошо все же, что у меня есть такой друг, от которого не надо прятать эмоции.

— Иди уже, — снисходительно машет он в сторону двери.

Благодарно чмокаю его в щеку, подхватываю сумочку и сбегаю.

Времени в обрез. Надо еще успеть к стилисту и за платьем. Практически синим, черт бы его побрал.

Когда я его заказывала, Волгина еще и близко не было в моей жизни. А теперь чувствую себя идиоткой. Выглядит, будто я приняла вызов, или того хуже — подчинилась. Хоть беги по магазинам и ищи новое.

Слишком поздно.

Успеваю на открытие выставки в последнюю минуту, злая на себя и на весь мир, включая дружелюбного, но бестолкового таксиста, который вез меня по перегруженным улицам города.

Зал возбужденно гудит, как улей в июльскую жару. Шорох платьев и буклетов, приглушённый смех, звон бокалов — всё это я слышу, но будто через слой воды. Мягкий, почти ласковый свет софитов направлен на сцену. Все это только усиливает мой внутренний хаос.

Я стою за кулисами и смотрю на титульный слайд своей презентации. Фамилия — крупно. Чётко. Без регалий. Мне нравится, что представлять меня никому в зале не нужно. Можно, наконец, не выпячивать, что я доктор наук, профессор и вдова великого учёного. Сегодня я просто приглашённый спикер, эксперт по историческим редкостям.

— Готовы? — ведущий ободряюще улыбается.

Киваю: всегда готова. Выхожу на сцену, и шум оседает. В зале приглушают свет, чтобы ничто не отвлекало. Это чувство я знаю и люблю: момент, когда внимание собирается в одну точку. В меня. В мой голос. В безупречную аргументацию.

И этого мне никто и ничто не испортит. Точка. Отсекаю сегодняшнее утро и мысленно закрываю в него дверь. Пусть теперь Волгин подождет, пока я наслаждаюсь моментом.

Говорю о золоте древних цивилизаций. О мифах и маршрутах. О том, как украшения переживают государства и идеологии. Листаю слайды в абсолютной тишине, вижу искренний интерес в глазах людей.

Когда представляю гостям жемчужину коллекции — скифский кинжал с золотой хищной кошкой в прыжке — по залу проносится ропот восхищения. Всё идёт как по скрипту. Это меня воодушевляет еще больше.

— В каждом предмете заключено не просто свидетельство прошлых эпох. Собрать такую уникальную коллекцию требует огромных усилий. Именно поэтому я хотела бы выразить огромную благодарность организаторам и устроителям... — выхожу из-за стойки и аплодирую залу, кивком приглашаю модератора на сцену.

Меня тут же поддерживают сотни рук. Ведущий выходит ко мне, жестом просит спокойствия, и аплодисменты нехотя стихают.

— Позвольте мне присоединиться, — он ослепляет всех заученной улыбкой. — Давайте поблагодарим меценатов. Людей, без которых подобные проекты были бы невозможны. — Он делает паузу, слишком театральную, и широким жестом указывает в зал. — Прошу приветствовать нашего главного спонсора — Егора Борисовича Волгина.

На секунду мне кажется, что я ослышалась. Потом — что оглохла. Сцена предательски качается. Из первого ряда поднимается фигура, которую я не заметила из-за слепящих софитов, но чье присутствие, кажется, чувствовала кожей с первой минуты выступления.

Он поднимается на сцену и у меня снова ощущение, что из меня выжимают воздух. Весь до капельки.

Он шагает неторопливо, вальяжно, и сверлит меня темным взглядом. Безупречно сидящий смокинг, белоснежная рубашка — он выглядит здесь как хозяин жизни, и я с ужасом понимаю, что мое синее платье — это не броня, а мишень. Я надела его, как он и велел. Я проиграла этот раунд, еще не начав.

Зрители входят в раж. Аплодисменты, одобрительные возгласы. Я заставляю себя развернуться к нему и хотя бы улыбнуться для приличия. И в этот момент зал исчезает. Есть только он.

Он смотрит на меня как на противника. Без тени улыбки. Но под этой холодной маской я вижу что-то еще — как его взгляд на долю секунды опускается к вырезу моего платья и тут же возвращается к глазам. Это не просто война. Это дуэль, где оружием служит всё.

— Благодарю, — говорит он в мой микрофон. Его баритон вибрирует в воздухе, и я чувствую, как волоски на руках встают дыбом. — Для меня большая честь поддерживать проекты, которые возвращают историю в общественное пространство.

4 Егор. Претензия

Фуршет такого уровня — всегда театр, где самые обаятельные улыбки обычно прикрывают самые острые зубы. Это пространство, залитое светом хрустальных люстр и запахом дорогого парфюма, на самом деле — минное поле.

Тут можно встретить высоких функционеров с тяжелыми взглядами, состоятельных бизнесменов, которые привыкли покупать всё, от заводов до совести, строгих ученых, чувствующих себя здесь лишними, и нуворишей, отчаянно пытающихся мимикрировать под старую аристократию. Есть и “безбилетники” — те, кому кровь из носу нужны связи, чтобы выжить или подняться еще на одну ступеньку этой шаткой лестницы.

Люди расшаркиваются, цедят шампанское, говорят правильные, выверенные слова под маской безупречной светскости. Все они играют роли, прописанные ими самими ради собственного тщеславия. Я не исключение.

В этом спектакле я — главный спонсор. Но под моим безупречным смокингом пульсирует совсем не светский ритм.

Она не такая. Анастасия Петровна выделяется в этой толпе, как подлинный сапфир среди стекляшек. В ней непостижимо, почти магически сочетаются земная простота и врожденный аристократизм.

Возможно, именно это так притягивает к ней людей — они чувствуют подлинность, которой им самим так не хватает.

Сейчас они окружили её плотным кольцом, перебивают друг друга, жаждут её внимания. Она часто оглядывается через плечо на чью-то реплику, поворачивается всем корпусом, внимательно выслушивает, будто в зале нет никого, кроме этого собеседника, и охотно отвечает.

Она держится так, будто вокруг не праздные зеваки, не жадные до сенсаций журналисты и не чиновники, а её любимые студенты в тихой аудитории. Спокойно. Профессионально. С тем достоинством, которое невозможно имитировать. В ней нет ни грамма кокетства, ни тени заигрывания с публикой, и это обезоруживает.

Мне любопытно послушать эту дискуссию, подойти поближе, почувствовать вибрацию её голоса не через микрофон, а вживую, но я держу дистанцию. Наблюдаю издалека, фиксируя каждое её движение, каждый поворот головы, каждый раз, когда она поправляет выбившийся локон.

— Не так ли, Егор Борисович? — слышу справа густой, обволакивающий голос.

Я медленно, почти неохотно разворачиваю голову. Замминистра, дородная блондинка, затянутая в шелк, который едва сдерживает её формы. В ушах — крупные изумруды, которые при каждом движении бросают зеленые блики на её пухлые щеки. Декольте — на грани фола. Она понимающе улыбается, и в этой улыбке слишком много личного интереса, чтобы это можно было назвать просто вежливостью. Она ждет ответа на вопрос, который я благополучно пропустил мимо ушей.

— Простите, здесь чертовски шумно, я не расслышал суть вашего вопроса, — я отвечаю на её улыбку своей самой дежурной, холодной версией вежливости.

— Я про нашего спикера, — она игриво указывает бокалом в сторону Анастасии. — Согласитесь, это редкая удача — найти эксперта, который не только знает предмет, но и выглядит так… убедительно. Сложно представить себе лучшее открытие выставки, чем сегодня. Мы все просто очарованы.

— Вы правы, — я утвердительно склоняю голову, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Ее пассионарность зажигает. Она говорит о камнях так, будто они живые.

— Вы уже знакомы? — в её глазах вспыхивает острый, почти хищный интерес.

Я чуть прищуриваю глаза и не тороплюсь отвечать. С первой минуты нашей встречи эта женщина шлет мне сигналы такой частоты, что их трудно игнорировать. Каждый её жест — от наклона головы до того, как она притрагивается к изумрудному колье на шее — выверен.

Она профессиональный игрок на поле интриг. Я слишком хорошо понимаю, как она дослужилась до своего кресла. Даже если я сейчас прямо укажу на её игру, она отыграет назад с такой легкостью, что я сам почувствую себя виноватым. Но я понимаю, зачем она завела этот разговор об Анастасии. Она метит территорию.

Она не выдерживает моего затянувшегося молчания. Женщины её типа ненавидят паузы, которые они не могут заполнить собой.

— Просто я хотела познакомить вас поближе, — звучит почти как оправдание, и в этом слышится её мимолетная слабость.

Надо же, человек-флюгер. Почуяла, куда дует ветер моего внимания. Я и тут не спешу, выдерживаю паузу, наслаждаясь её замешательством, и она сдается первой.

— Ой! — она машет кому-то в глубине зала пустой рукой, будто увидела старого друга. Улыбается мне с напускным сожалением. — Вы не будете скучать, Егор Борисович? Обязанности хозяйки торжества, знаете ли, протокол…

— Конечно, — я мимолетно касаюсь губами её протянутой руки, пахнущей приторными духами.

Веду плечами, избавляясь от остатков её навязчивого присутствия. Взглядом снова нахожу Анастасию. Ей и в самом деле к лицу это платье. Оно подчеркивает глубину её глаз и ту странную, холодную решимость, с которой она вышла сегодня на сцену.

Я вижу, как ей приходится отвечать на бесконечные комплименты. Я слишком хорошо помню это выражение вынужденной благодарности на ее лице — когда она улыбается губами, но глаза остаются настороженными. Будто извиняется перед миром за то, что она здесь. Странно. Она ведь обворожительна, и, видит Бог, она должна об этом знать. Впрочем, эта её неуверенность, спрятанная за броней профессионализма, делает её ещё опаснее для моего душевного равновесия.

— Добрый вечер, Егор.

Оборачиваюсь на мужской голос и моментально трезвею. Совершенно не ожидал увидеть здесь этого кащея из лаборатории. Невысокий, сухой, в костюме, который сидит на нем как униформа, подчеркивая его худобу. Нервное лицо, острый кадык и внимательные, почти рентгеновские глаза за стеклами очков. Одной рукой он судорожно держится за борт своего пиджака — видимо, привычка контролировать каждый жест, — а другую протягивает мне.

— Добрый вечер… — я на мгновение запинаюсь, перебирая в голове имена.

— Марк. Эйсман, — подсказывает он и чуть вздергивает подбородок, глядя на меня без тени робости. Скорее, с вызовом. — Мы работаем вместе с профессором Стебловой.