Цена Дома

Цена Дома

ЧАСТЬ I. Сумерки города N

Вечерний город N остывал неохотно. Весь день он впитывал в себя жар и теперь не хотел его отпускать — удерживал в потрескавшемся асфальте, прогретых бордюрах, в кирпичных стенах, которые всё ещё отдавали тёплым, чуть липким теплом: стоило только приложить к ним ладонь. Воздух в узких улицах уже стал прохладным, но оставался сухим, с привкусом пыли, бензина и сырой штукатурки. В промежутках между домами стояла такая плотная тень, что через неё приходилось не просто идти — перешагивать, как через неглубокую воду, на дне которой может оказаться что угодно. Каждый раз, когда подошва пересекала границу света и темноты, ступня на долю секунды замирала, голень чуть напрягалась — перед шагом в яму, глубину которой не измерили. Фонари уже успели зажечься, но их жёлтый свет не разгонял остатки дня, а лишь вырезал отдельные пятна из сгущающихся сумерек.

Он шёл по этому городу так, как входил в любой другой: чуть замедлив шаг, внимательно прислушиваясь не столько к звукам — гулу машин, редким голосам, хлопкам дверей, — сколько к тому, как всё это отзывается внутри тела. Каждые несколько шагов он проверял невидимый список: дыхание ровное, мышцы расслаблены, ни одна не забилась в спазм, голод не рвёт изнутри, не царапается, а только тихо шевелится — плотное, тёмное ощущение где-то под рёбрами, его собственная внутренняя тень, с которой он родился и которую из удобства называл голодом. На вдохе воздух цеплял горло сухим слоем пыли; на выдохе в грудной клетке откликалась короткая, тугая нота. Внутри что-то лениво повернулось на другой бок.

Высокий, без резких линий, но собранный; чёрное пальто, которое не цеплялось за редкие ветки облезлых кустов и не притягивало к себе чужие взгляды дольше, чем это неизбежно; рубашка — будто только что выглаженная, хотя он шёл уже не первый час; ботинки, к которым почему-то не липла дорожная грязь. В его лице было мало того, за что обычно цепляются глазами в толпе: ни броской, «афишной» красивости, ни заметного уродства — только аккуратные, немного сглаженные черты, словно их рисовали по памяти. Но глаза не совпадали с этим нейтральным набором: светлые, спокойные, слишком внимательные, они задерживали взгляд на людях на долю секунды дольше, чем принято, — не разглядывая лицо, а отмечая то, что идёт от человека в воздух: запах усталости, едва ощутимую тревогу, тугую ноту скрытой агрессии. Иногда, когда он проходил мимо, у людей чуть дёргалось плечо или пальцы: кожа опережала сознание и первой реагировала на этот взгляд.

Его звали Адам. Этого имени в каждом городе ему хватало — достаточно точного, чтобы за него зацепились те, кому нужно, и достаточно общего, чтобы от него легко отстали все остальные. Для города N этого тоже было достаточно.

Утром он уже решил, что это будет «очередной город N» — без имён, без легенды, просто ещё одна точка, где вокзал пахнет тем же самым кофе из автоматов, потной одеждой, человеческой усталостью и слегка протухшей надеждой, одинаковой на всех перронах. Но к вечеру ощущение сдвинулось: фон здесь был не таким, как в тех местах, куда он обычно попадал. В воздухе оставалось больше остаточного холода, чем тепла; больше той тихой, глухой пустоты, которая появляется там, где долго и методично выкачивают страх, вытаскивая из людей самое сочное, а обратно оставляя только оболочки, наученные двигаться по привычке. Эту пустоту он чувствовал кожей: на открытых участках рук время от времени пробегала сухая, без мурашек, волна — от сквозняка в коридоре, где плотно закрыты все двери.

Та самая внутренняя темнота под рёбрами, до этого лежавшая ровным, привычным грузом, едва заметно сдвинулась в эту сторону. В левой стороне грудной клетки на миг отозвалось глухим тянущим ощущением: из глубины медленно провели ногтем по внутренней поверхности.

На углу, возле заброшенного киоска с выбитым стеклом и облупившейся вывеской «Мороженое», он остановился не сразу. Сначала взгляд зацепился за свет: один из уличных фонарей уже мигал — его включили ещё до того, как сумерки окончательно провалились в ночь, — и он выдавал неровную, судорожную пульсацию, так что пространство перед киоском то уходило в густую, провальную тень, то резко выдёргивалось в жёлтое пятно. В моменты темноты чернота перед ним уплотнялась так, что глаза на долю секунды не успевали перестроиться, и в этот короткий провал мышцы спины сами чуть собирались, готовясь к чему-то, чего не видно. Фигуры, стоявшие там, при каждом таком всплеске света менялись: то обретали чёткие контуры, то расплывались, становясь пятнами, и в одном из миганий Адам успел заметить, как у кого-то из них лицо сместилось на долю мгновения, не совпав с линией шеи.

Их было пятеро.

Они держались полукругом, захватывая часть тротуара так, как свой собственный, давно отвоёванный плацдарм, где у каждого есть своя вытертая временем позиция. Пластиковые стаканы под ногами, смятые пачки, пара окурков, недодавленных ботинком, — всё это не создавало ощущения мусорной свалки; наоборот: походило на отработанный быт, на декорацию вечера, который повторяется много раз. Даже мусор лежал слишком привычно, без случайных, свежих деталей.

Первой бросалась в глаза темноволосая девушка, прижавшаяся лопатками к металлической стенке киоска. Короткие волосы торчали чуть небрежнее, чем это бывает у тех, кто просто спал днём; в брови поблёскивала небольшая серьга-кольцо, на шее — тёмный шнурок, на котором под тканью футболки угадывалось что-то тяжёлое и плоское. Она смеялась — звонко, с лёгким срывом на конце: смех у неё шёл легко и громко, но внутри держал одну и ту же натянутую ноту, повторяемую раз за разом, как привычное движение. При каждом всплеске у неё чуть напрягались мышцы шеи, на секунду проступали сухожилия — у человека, который удерживает в себе что-то более резкое, чем шутка.