Цена его поцелуя

Глава 1. Полина

Под шум воды я тонула в привычном ритме: спрей, губка, ополаскивание, стеллаж. Вскоре очередная партия грязной посуды была вымыта. Я вытерла руки о полотенце, собираясь воспользоваться перерывом и выпить чашку чая.

Из-за двери, ведущей в коридор, донёсся сдавленный всхлип и топот каблуков. Затем – голоса официанток, тревожные и быстрые:

– Светку вывернуло в туалете, бледная как смерть…

– Заказ на шестой стол я за неё приняла, но кто обслуживать будет? Я не могу разорваться.

– У меня тоже полная посадка.

– Анна Степановна рвёт и мечет, сменщица сможет прибыть только через час.

Я задержалась у двери. Света – милая девушка с каре, скрывавшая от начальства свою беременность из-за страха потерять хорошо оплачиваемую работу. Хоть моему сыну уже исполнилось пятнадцать, я отлично помнила это состояние – тошноту, слабость, мир, сужающийся до точки.

Выйдя в коридор, я направилась в туалет. Я хотела позаботиться о Свете, ведь все остальные работницы были заняты. Может, ей нужно воды принести или проводить до раздевалки.

Девушка стояла, согнувшись над раковиной, высвобождала содержимое своего желудка. Первым делом я отправилась к окну и открыла его настежь. Холодный декабрьский воздух, несущий в себе предвестие скорого снега, тут же ворвался в помещение. После я подошла к Свете, предварительно оторвав несколько листов от рулона с бумажными полотенцами, и протянула их ей.

– Спасибо, – прохрипела она, забирая бумагу.

Через минуту ей стало заметно легче. Света выпрямилась, и даже кожа на лице немного порозовела.

– Она чем-то едким набрызгалась… Дышать рядом невозможно… Производителя этих духов к ответственности надо привлечь за подобные издевательства над людьми, – сказала она, то и дело прерываясь, чтобы глотнуть свежего воздуха.

– Воды принести? – поинтересовалась я.

– Нет, не надо, – мотнула головой Света и вдруг замерла, испуганно глядя на меня через отражение в зеркале. – Что мне делать? Я не могу вернуться в зал. Голова ещё кружится. И от запаха духов той посетительницы меня опять вывернет. Прямо там. Бли-и-ин, Анна Степановна! Она меня точно уволит, – протянула она, вскинув взгляд к потолку.

Я на секунду задумалась. Решение нашлось мгновенно. Вот только оно мне совсем не нравилось. Я не должна рисковать. Но мне отчаянно хотелось помочь Свете. Когда-то именно помощь посторонних людей и их сочувствие спасли меня и моего сына.

– Есть одна идея, – всё же решилась я, – но не уверена, что Анна Степановна согласится.

– Какая? – в голосе Светы прозвучала надежда.

– Я могу тебя подменить. Ненадолго. Пока не приедет сменщица или пока ты не отойдёшь. Меню знаю отлично, за неделю само собой выучила, что говорить – слышала, и размер одежды у нас с тобой одинаковый. Но есть проблема – я посудомойка. И новенькая. Анна Степановна вряд ли…

– Она согласится! – перебила меня Света, схватив за рукав. – Она же в отчаянии! Саша, я тебя умоляю! Полчаса, час максимум! Шестой стол – женщина с удушливым запахом, она только-только заказала. Седьмой – семейная пара. Одиннадцатый – мужчины. У них деловой ужин. Я уже их обслужила. Скорее всего они только попросят счёт. Это всё. Ты же взрослая, терпеливая и добрая – проблем не возникнет.

Девушка смотрела на меня такими молящими глазами, что устоять было невозможно. Да и логика в её словах имелась. Кому нужна посудомойка, если ресторан теряет репутацию из-за скандала с клиентами? В столице вечно все торопятся, ждать никто не любит.

– Ладно, – вздохнула я. – Попробуем. Но только если Анна Степановна разрешит, – стояла на своем.

Анна Степановна, женщина лет сорока пяти на вид с жёстким взглядом и вечной усталостью в глазах, согласилась мгновенно. Увидев моё сомнение, она только махнула рукой:

– Летова, я не слепая. Вижу, ты человек неглупый, ответственный и руки откуда надо растут. Переодевайся скорее и за дело. Главное – не перепутай заказы и не кати бочку на ресторан, если что. Час продержись, и я тебе премию выпишу.

В подсобке я натянула на себя запасной комплект Светиной формы. Поправив волосы, аккуратно уложенные в причёску и заколотые на затылке, я сделала глубокий вдох. Я не официантка. И даже не посудомойка. Я – Александра Павловна Летова, бухгалтер туристической базы в Карелии. Но сейчас мне нужно снова быть кем-то другим. К счастью, всего на час.

Первые тридцать минут пролетели незаметно. У гостьи за шестым столиком и правда были очень едкие духи. От их резкого, приторно-сладковатого запаха першило в горле. По-моему, средство от тараканов лучше пахнет, чем её парфюм. Неудивительно, что она не дождалась своего спутника. Вряд ли кто захочет вдыхать эту «зловонию» повторно. Даже сидевшие за соседними столами посетители быстро расправились с ужином, желая поскорее выйти на свежий воздух. Вскоре шестой и седьмой столы заняли новые гости ресторана. Пока пожилая семейная пара за шестым столом внимательно изучала меню, я приняла заказ у влюблённой парочки за седьмым. Отдав чек в кухню, я вернулась к шестому столу. Мне очень импонировали эти супруги, они с таким теплом и любовью смотрели друг на друга, что хотелось улыбаться.

– Отлично. Я в тебе не ошиблась, – похвалила меня Анна Степановна, когда я собиралась выйти в зал с блюдами для седьмого стола. – Римма уже подъезжает. Скоро ты сможешь вернуться к посуде.

Глава 2. Полина

Сердце колотилось с такой силой, что его стук заглушал шум кухни. Я прошмыгнула мимо удивленных поваров, бросила поднос с осколками в раковину и, не останавливаясь, двинулась дальше – в подсобку. Проход казался бесконечно длинным. Каждый нерв звенел тревогой, а спина ждала прикосновения чьей-то руки.

В подсобке я на секунду прислонилась к холодной стене, зажмурилась, пытаясь перевести дыхание. Руки дрожали.

«Уходи! Сейчас же!» – вопил мой инстинкт самосохранения. И спорить с ним я не собиралась.

Рванув к шкафчику, на ходу расстёгивала пуговицы. В тот момент я была похожа на солдата в армии, от которого требуется одеться, пока горит спичка.

Забрав все свои вещи из шкафчика рванула к служебному выходу.

– Летова! Что за цирк? – резкий голос Анны Степановны, возникшей на моем пути, заставил меня остановиться. Её лицо было искажено гневом. – Ты что наделала? Какого бурундука, посуду бить вздумала? Ты клиента облила, блюда испортила, шум подняла на весь зал! Иди сейчас же извиняйся!

– Анна Степановна, вас срочно. Господин из зала требует встречи с руководством. Он весьма настойчив, – перебил ее растерянный метрдотель, подошедший к нам.

– Живо на мойку! – скомандовала она, указывая мне наманикюренным пальцем в сторону кухни.

– Простите, но я ухожу, – ответила я.

– Если ты сейчас уйдешь, то не получишь ни копейки. Я не только вычту испорченные продукты и разбитую посуду, но и оштрафую, – рычала, словно разорённая тигрица, Анна Степановна.

– Ваше право, – обронила я, обходя ее.

В тот момент не она была моим врагом, а время. Я должна была как можно скорее исчезнуть из ресторана. Хватит испытывать судьбу.

Я рванула по переулку, не оглядываясь, пока грубый асфальт не сменился плиткой тротуара. Метро было в двух кварталах. Я почти бежала, вжимаясь в тени, сканируя взглядом каждую машину у тротуара, каждую фигуру впереди. Колючий холод, исходивший изнутри, заставлял зубы стучать. В подземке я забилась в угол вагона, уставившись в пол, но каждый стук рельсов отдавался в висках вспышкой паники: «Он мог приказать, он мог найти, он здесь, он везде».

Ключ дважды заклинило в замке от дрожи в руках. Я ворвалась в квартиру, захлопнула дверь, закрыла защелку, повернула ключ, поставила на цепь. Прислонилась лбом к холодному дереву. Тишина съемной однушки, пахнущая пылью и старой мебелью, на секунду обволокла, будто ватой. Здесь был хоть какой-то островок безопасности.

Я сбросила куртку и поплелась на кухню. Руки все еще не слушались. Чайник со звоном ударился о раковину. Пока вода грелась, я стояла, обхватив себя ладонями, и смотрела в черный квадрат окна, где отражалась бледная, чужая женщина с медовыми волосами – Александра Летова. Но из глубины зеркальной темноты на нее смотрела Полина. Та, которая продала квартиру и подарила монстру крылья.

– Магнит для катастроф, – беззвучно прошептали губы.

История меня, прошлой, проносилась в голове обрывочными, жгучими кадрами. Отец бросил мать еще беременной. Кто он – тайна, которую она унесла с собой. Мама погибла, когда мне было семь с половиной. Я только в первый класс пошла. Бабушка с дедушкой пытались меня забрать, но им в опеке отказали из-за возраста – мама у них была поздним ребенком. Другие родственники не захотели связываться. Так я оказалась в детском доме. Тихая домашняя девочка в жестоком мире учреждения. Было очень тяжело.

Дедушка с бабушкой навещали меня. Каждая такая встреча сопровождалась слезами – с моей и бабушкиной стороны. Через четыре года ее не стало. Без нее дед долго не протянул. В двенадцать лет я осталась совсем одна. Тогда мне казалось, что мир рухнул. Сама не знаю, как я справилась. Выжила. Выстояла.

В восемнадцать, наконец, получила ключи. От той самой двухкомнатной квартиры в панельной пятиэтажке – наследства от мамы, бабушки и дедушки. Свой, настоящий угол. Стены, которые помнили мамин смех, бабушкины пироги. Первое время я просто ходила из комнаты в комнату, прикасаясь к обоям, мебели, впитывая тишину, которая принадлежала только мне. Нужно было жить, платить за коммуналку. Я устроилась официанткой в небольшое кафе в двух остановках от дома. Работа была тяжелой, но честной. И я была свободна.

Через три месяца в кафе зашел он. Высокий, уверенный, с прямым взглядом. Заказал бизнес-ланч, а когда я принесла счет, попросил мой номер телефона. Я вежливо отказала. Но он не сдался. Вечером ждал у выхода.

– Позволь проводить, – сказал он, после того, как представился.

Я снова отказала. Он не спорил, просто шел в десяти шагах сзади, пока я не скрылась в своем подъезде.

– Волнуюсь за тебя, – крикнул мне вслед.

Назавтра история повторилась, только в руках у него были цветы. Его настойчивость не была наглой, она напоминала упрямство бульдозера, который медленно, но верно расчищает путь. Для меня, девушки, которая за долгие годы отчаялась ждать хоть капли искреннего внимания, это стало глотком чистого воздуха. Цветы, забота, готовность встать горой – Слава казался воплощением надежности, той самой скалы, о которую можно опереться. Нет, спрятаться. Я влюбилась. Быстро, безнадежно, всем сердцем, которое до этого берегло лишь сырую, детдомовскую осторожность.

Слава был старше меня и, в отличие от моих ровесников, настроен серьезно. Он не стал тянуть и уже через несколько месяцев сделал мне предложение. Я, не раздумывая, сказала «да». Мы сыграли скромную свадьбу. Жить стали у него, в квартире, доставшейся ему от бабушки. Слава настоял на своей территории.

Глава 3. Вячеслав

Ужин шёл по плану. Наталья Ивановна Потапова сидела напротив, ковыряла вилкой салат, изредка бросая на меня насторожённые взгляды. Я видел этот страх. Он не раздражал, а, наоборот, успокаивал. Страх – основа уважения. Я усвоил это на собственной шкуре.

Я наблюдал за ней, отсекая лишнее. Архитектор. Талантливая. Упрямая. Преданная Антипову – следовательно, способна на верность. Заботится о бывшем муже-подлеце из-за детей – значит, материнский инстинкт в порядке. Идеальный набор.

Мысль, дремавшая где-то на задворках сознания все эти годы, наконец оформилась в чёткое решение. Мне нужна жена. Не для любви – этот бред я выжег из себя калёным железом много лет назад. Мне нужен партнёр. Статусная, умная, управляемая. Та, что будет лицом компании и матерью наследников. Её сыновей я воспитаю сам. Сделаю из них людей, а не слабаков и мошенников вроде их отца. Они и станут моими наследниками. Она будет благодарна. Будет послушна. Это логично. Выгодно. Порядок.

Я откинулся на спинку стула, давая ей время на паузу после её слов о дружбе и деньгах.

– Забавно. Ответ Антипова был очень схож с вашим.

В её глазах мелькнуло удивление. Хорошо. Пусть знает, что я держу руку на пульсе. Что её друг-начальник уже пытался меня отвадить. Бесполезно.

Я продолжил, возвращая разговор в нужное русло.

– Я ничего не имею против вашей дружбы с Евгением Юрьевичем, если это не коснётся работы.

– Мой ответ не изменится, не старайтесь, – отозвалась она твёрдо, но без вызова. – Я останусь работать в компании друга. В начале нашего разговора вы сказали, что честь и достоинство для вас не пустой звук. Вот и для меня: честь, достоинство, любовь и дружба не просто слова.

Изумительно. Именно такая – верная и упёртая, чистый, неиспорченный материал, – идеально подходит для роли моей жены.

– Я не перестаю вами восхищаться, – произнес я, садясь прямо. Время переходить к главному. – А что вы скажете, если я предложу вам стать моей женой?

Я видел, как она замерла. Шок, растерянность на лице. Я дал формулировку, которую обдумывал последние полчаса:

– Готов взять на себя заботу о вас и ваших детях. Таких женщ...

Грохот разбитой посуды и крик где-то рядом отрезали последнее слово. Я резко обернулся. Кричал какой-то мужчина, а перед ним, спиной ко мне, суетилась официантка. Спина. Узкие плечи, знакомый изгиб шеи, подрагивающие лопатки под тонкой тканью формы. Что-то ёкнуло в глубине памяти, сработало быстрее мысли.

– Простите, я сейчас всё уберу.

Голос. Сдавленный, испуганный. И эта едва уловимая дрожь, заикание на «о», которое когда-то казалось милым, а потом стало символом лжи.

Тело среагировало раньше разума. Язык выдавил имя, которое я не произносил вслух больше пятнадцати лет. Даже на работу с таким именем баб не брал. Отдел кадров сразу отметал – был мной предупрежден.

– Полина?!

Её спина вздрогнула, стала деревянной. Она не обернулась.

– Вы обознались, – проскрипела она тем же, тонким от страха голосом и, схватив что-то с пола, почти побежала прочь, к кухне.

Я смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться. В висках стучало. В голове – пустота, в которую медленно вползал холод. Это не могла быть она. Но была. Фигура, голос, эта дурацкая манера сжиматься в комок от страха и это запинание на букве «о». Полина.

Но Полина исчезла. Я стёр её из памяти, как стирают ошибочную цифру в отчёте. Прогнал из города, чтобы никогда не попадалась мне на глаза.

– Вячеслав Игнатьевич, всё в порядке?

Голос Натальи Ивановны прозвучал будто из-за толстого стекла. Я медленно повернул к ней голову, заставляя мышцы лица расслабиться.

– Да-да, – ответил я, но внутри всё закипало. Хаос. Непредвиденная переменная в идеально просчитанном уравнении.

Наталья Ивановна что-то говорила об отказе, о свободе. Я кивал, едва слушая. Мозг лихорадочно работал, выстраивая новые связи. Она здесь. В Москве. В этом ресторане. Официантка. Совпадение? В моей жизни не было места совпадениям. Сначала провал с тендером, удар по репутации, теперь – это. Призрак из прошлого, возникший в момент, когда я решил наконец это прошлое похоронить.

Это не совпадение, а сообщение. Вызов.

Я проводил Наталью Ивановну до машины, отвечая автоматически, улыбаясь натянутой улыбкой. Как только дверь захлопнулась, лицо обмякло, приняв привычное каменное выражение.

Матвей и ещё один из моих людей стояли рядом, ожидая.

– Один остается здесь, – тихо, но чётко приказал я. – Второй – живо к чёрному ходу. Никого не выпускать, пока я не разберусь. Особенно женщин в форменном фартуке.

Они кивнули и растворились в темноте.

Я развернулся и шагнул обратно в ресторан. Мне нужны были ответы. Сейчас же.

В зале было шумно, воздух гудел от приглушённых голосов и звона посуды. Я поймал взгляд метрдотеля. Тот замер, почувствовав не просто недовольного клиента, а угрозу.

– Позовите администратора. Немедленно.

Он кивнул и исчез. Я не садился. Стоял посреди зала, ощущая, как холод внутри сковывает все мышцы. Через минуту появилась женщина лет сорока пяти, с жёстким взглядом и вымученной улыбкой.

Глава 4. Полина

Ночь была долгой и колючей. Я ворочалась, пытаясь найти прохладное место на подушке, но оно тут же нагревалось от висков. Каждый раз, когда веки слипались, перед глазами всплывала его спина – широкая, в чёрной костюмной ткани, и чуть позже – профиль, когда он повернулся на секунду в сторону.

Он постарел. Седые пряди резко выделялись на тёмных волосах, будто кто-то провёл по ним серебряным карандашом. Морщины у глаз стали глубже, жестче. В плечах раздался, стал массивнее, совсем как его отец в моих воспоминаниях. Но осанка – та самая, материнская: незыблемая, самодовольная уверенность в своём праве на всё.

И его слова, чёткие, как приговор: «А что вы скажете, если я предложу вам стать моей женой? Готов взять на себя заботу о вас и ваших детях».

От этих слов у меня тогда из рук выскользнула тарелка. Не от удивления, что он не женат, а от страха. Нет, не за себя – в тот миг я о себе не думала. Мне стало жутко жаль ту незнакомку с мягкими чертами лица и испуганными глазами. И её детей. Дети – они всегда невинны. Они не заслуживают такого отца. Я почему-то была уверена, что она – тихая, добрая. Именно такую выберет он. Уступчивую, готовую безропотно принять его правила. Терпеть его тон – не разговор, а набор приказов. Молча соглашаться, что он решает всё: как ей одеваться, что есть, когда отдыхать, сколько раз в неделю посещать салон красоты. «Я оплатил сертификат, моя жена должна выглядеть безупречно!»

Я носила, ела, ходила, молчала.

Он менялся у меня на глазах. Из доброго мужчины, работающего прорабом, Слава стремительно превращался в хозяина моей жизни. Сначала просил мягко: «Попробуй, тебе понравятся устрицы». Потом становился твёрже: «Через два часа за тобой заедет Регина, поедете в магазин, купишь всё, что она выберет». А однажды, когда я попыталась робко возразить насчёт бессмысленной, на мой взгляд, процедуры, он посмотрел на меня тем же ледяным взглядом, каким смотрел на провинившегося рабочего. И просто сказал: «Не спорь со мной». В его подарках я видела не проявление нежности или внимания ко мне и моим желаниям, а инструмент утверждения собственного статуса и моей роли. В его заботе – контроль. В его настойчивости – давление. В его уверенности, что он знает, как мне будет лучше, – уничтожение моей воли. Он говорил, что вознаграждает меня за ту проданную квартиру, что дарит мне роскошную жизнь вместо моей скромной. А я видела, как наш брак стремительно превращается в его монолог. Он выбирал, он решал, он руководил. Я стала для него марионеткой, не имеющей права голоса.

Больше я не спорила. Я боялась. Его тон, его взгляд, его непоколебимая уверенность в своей правоте складывались в стены тюрьмы. Он считал, что мы идём к общей мечте. А я была уверена, что меня ведут по чужому маршруту под конвоем.

Кто-то спросит: «Почему не развелась? Почему не ушла?» Ответ прост – я до чертиков его боялась. Настолько, что дрожала, услышав его шаги в прихожей. Теряла голос. Настолько, что в союзницы взяла его любовницу, увидев в ней хоть какое-то понимание и шанс на спасение. Мне казалось, она такая же жертва этой системы, где женщина – красивая вещь в интерьере его успеха.

Хотя сейчас, сквозь толщу лет, пробиваются сомнения: а была ли она жертвой? Регина слишком охотно принимала его подарки, слишком легко смеялась его шуткам. Некоторым людям достаточно денег и статуса, чтобы стерпеть всё остальное. Теперь это уже неважно. Жалости у меня к ней нет. Как и благодарности. Да, она помогла мне освободиться от оков монстра, вырваться из золотой клетки, вот только цена той свободы оказалась слишком высокой. И ладно бы мне пришлось её заплатить, тогда бы я не так сокрушалась. Но эту цену заплатил мой сын. Своим здоровьем, своим детством. Ему уже пятнадцать, а он до сих пор расплачивается.

Эта женщина из ресторана, которой Слава предложил своё «покровительство» в виде брака, и её дети не должны через это пройти. И я очень надеюсь, ей удастся избежать моей участи. Хотя бы ей.

Проснулась я от резкого визга будильника в телефоне. Поспала от силы час или два, и то в тревожном, прерывистом забытьи. За окном – густая, почти осязаемая темнота декабря. До рассвета было ещё далеко.

О еде не имелось ни малейшей мысли. Аппетит исчез ещё вчера, растворился в адреналине. Под душем пыталась смыть липкий налёт бессонной ночи. Потом стояла перед зеркалом, аккуратными движениями нанося тональный крем под глаза, маскируя синяки усталости и тёмные круги страха. Нужно было выглядеть собранной. Для Глеба. Для врачей. Для самой себя.

Перед выходом я ещё раз взглянула в зеркало – на меня смотрела Александра Летова. Уверенная, собранная женщина, главный бухгалтер, мать, которая отправляется к сыну, чтобы поддержать его перед важной операцией. Ни тени паники. Ни намёка на вчерашний ужас или бессонную ночь.

Проверила сумку в последний раз: документы, сменная одежда для сына, зарядка, бутылка воды. Ничего не забыла. Выключила свет, щёлкнула всеми замками и вышла на лестничную клетку. Холодный воздух подъезда пах сыростью и остывшим бетоном.

На улице было темно и пустынно. Фонари отбрасывали жёлтые круги на зимнее белоснежное покрывало. Я закуталась глубже в шарф и зашагала в сторону больницы. Каждый шаг отдавался в висках чётким, гулким стуком: операция, операция, операция.

В больнице пахло антисептиком и страхом. Я нашла нашего хирурга Дениса Алексеевича. Он был спокоен и деловит. Еще показал на планшете трёхмерную модель – куда точно вставят спицы, как будут растягивать кость.

– Риски есть, но мы их минимизировали. Всё будет хорошо, не волнуйтесь, – сказал он, и я вновь попыталась в это поверить.

Глава 5. Вячеслав

Остров вошёл, едва секретарь о нем доложила. Стрелки часов показывали начало шестого. В руках у главы службы безопасности была тонкая папка, не толще отчёта о ежеквартальных расходах.

– Ну? – я не предложил сесть. Это не было совещанием.

– Всё, что удалось выяснить по Александре Павловне Летовой, – сообщил Гордей, положил папку на стол и сделал шаг назад. Сначала устный доклад. Кратко, по делу. – Телефон активен, отслеживается. По нему вычислили. Александра Павловна Летова, в девичестве Березина. Тридцать семь лет. Родители: отец, Павел Даниилович Березин, убит в пьяной драке двадцать три года назад. Мать, Алиса Артемовна, проживает в Сортавале. Хронический алкоголизм, последние пятнадцать лет состоит на учёте в наркологическом диспансере. Семья ранее неоднократно привлекала внимание органов опеки и полиции – ставили на учёт как неблагополучную, когда Александра была несовершеннолетней.

Я слушал, откинувшись в кресле, пальцы были сложены шпилем. Обыкновенная грязь. Ничего, что связывало бы с ней.

– В девятнадцать Александра Березина была объявлена в розыск, затем признана пропавшей без вести. Вела маргинальный образ жизни. Последний раз её видели в сомнительной компании на окраине города.

«Маргинальный образ». Я вспомнил её испуганный писк в ресторане, видео с камеры – ничего общего.

– И?

– Объявилась через два года после исчезновения. Где была, неизвестно. Заявила об амнезии. Есть медицинское подтверждение.

Дата, названная Гордеем, ударила в висок, как молоток. Чётко, безошибочно. Через сутки после нашего развода пропавшая девушка «возвращается» с провалом в памяти. Слишком странно. Слишком.

«Неужели она? Но как?» – спрашивал сам себя в мыслях.

Мне же доложили, что Полина в тот же день уехала в Ростов, где жила её давняя подруга из детского дома, купив билет в железнодорожной кассе. А уехала ли? Никто же не проверял, села она в поезд или нет. Да и вникать я не хотел. Слишком зол был тогда. Понимал, что реально убью или покалечу её, если встречу. В отеле с трудом сдержался, увидев её в кровати с мужиком. Пил неделю не просыхая. Квартиру в хлам разнёс в бешенстве. Потом с головой ушёл в работу, вычеркнув дрянь из своей памяти.

– Продолжай, – сказал я, открыв папку.

– Окончила Петрозаводский государственный университет, профиль «Финансы, кредит и бухгалтерский учёт». Место постоянной работы – туристическая база в Карелии. Главный бухгалтер. В столичный ресторан устроилась временно, посудомойкой, для дополнительного заработка. Ни с кем из ваших конкурентов контакта по действующему телефону не имела.

Пробегаясь глазами по тексту, читая подробности, которые не озвучил глава службы безопасности, я всё больше уверялся в том, что за данными Александры Павловны Летовой, в девичестве Березиной, скрывалась Полина. Ведь это я настоял на том, чтобы она пошла учиться на бухгалтера в колледж, чтобы в дальнейшем закончила экономический факультет в институте.

Сначала – подстава с тендером. Теперь – это. Она появилась не случайно. Она вернулась как оружие. Слабое место. Живое доказательство прошлого, которое можно было использовать против меня. Или… торговая фигура.

– В настоящее время – вдова. Муж, Алексей Иванович Летов, погиб в ДТП два года назад на трассе А-121. Уснул за рулем, машина вылетела с дороги…

То, что она вышла замуж, разбудило в груди что-то тёмное, страшное. Умом понимал, что ничего такого в этом не было, а внутри всё переворачивалось. Конечно, меня больше порадовало бы, если бы она страдала все эти годы и ни один нормальный мужик даже в её сторону не взглянул бы. Жена, предавшая мужа, априори женщиной не должна называться. Мне на ум ни одно нормальное определение такой с… не приходило.

– Имеет несовершеннолетнего сына, Глеба Алексеевича Летова.

Сердце кольнуло – глухой, забытый спазм ревности и обиды. У нее есть ребенок. Ребенок, которого я не смог ей дать. Видимо, осознав это, Полина и решила искать себе полноценного мужика на стороне. Наверное, тогда, в отеле, был не первый её любовник. А после развода она смогла. Не со мной. С новым мужем.

– Причины визита в Москву Александры Летовой, – продолжал свой доклад мой глава службы безопасности, – лечение сына. Диагноз – врождённая гипоплазия большеберцовой кости с выраженным укорочением. Вчера в Национальном центре травматологии и ортопедии ему провели корригирующую операцию по удлинению конечности. Установлен аппарат Илизарова. Врач – Денис Алексеевич Романов. С раннего утра телефон и сама Александра Павловна Летова находятся в больнице. Подтверждающие снимки в папке и на вашей почте, как и копия отчета. Я установил за ней слежку до ваших дальнейших распоряжений.

– Адрес? – спросил я, перелистывая страницу. Механически взял в руки несколько снимков.

– Снимает квартиру в том же районе.

Остров назвал улицу, дом и квартиру – дешёвую, в двух остановках от больницы. Слушая его, я разглядывал предоставленные фотографии. Цветные, чёткие. Она в больничном коридоре, прислонилась затылком к холодной плитке, лицо обращено к двери с надписью: «Операционная». Другое фото – она в буфете, сжимает в руках чашку, не пьёт, просто смотрит в одну точку. Макияж, тонкий и аккуратный, не скрывал главного: бледности, синевы под глазами и того особенного, застывшего страха во взгляде, который бывает только у людей, ждущих чуда в больничных стенах.

Глава 6. Полина

Первые три дня – это семьдесят два часа, вместившие в себя очень многое. Слабость отходящего наркоза, первую робкую улыбку Глеба, первую попытку приподняться на локте, боль, которую он старался скрывать, и облегчение в его глазах, когда она наконец отступала.

Больница стала нашим маленьким, хрупким миром. Я оставляла его всего на несколько минут: сбегать в буфет или пообщаться с врачом. Спала в кресле в его палате, помогала умыться, поесть, читала вслух, когда он уставал от телефона. Мы говорили о Карелии, о том, как будет проходить процесс восстановления, об учебе, экзаменах, смеялись над глупыми мемами, которые он показывал. В этих стенах, пахнущих лекарствами и надеждой, страх отступал. Даже тень встречи в ресторане казалась чем-то далёким, почти нереальным. «Город большой, – убеждала я себя, глядя, как Глеб засыпает вечером. – Он не найдёт. Он поверил, что обознался».

На четвертый день врач сказал, что всё стабильно, прогноз очень благоприятный, и я выдохнула с невероятным облегчением. Теперь я могла ненадолго отлучиться. Мне нужно было проветриться, купить свежих фруктов, йогуртов, сменить одежду. Глеб к тому времени уже уверенно сидел на кровати, спорил с одноклассниками в чате и просил, чтобы я принесла его любимые оладушки и котлеты, которые он всегда ел с особым удовольствием.

– Хочу домой, к нашим, к Прошке, здесь жуткая скукота, – сказал он, но в его глазах светилась та самая, уже почти привычная, подростковая дерзость. Он возвращался к жизни. Это было главное.

Я вышла из больницы под вечер. Было уже темно, но декабрьская морось наконец сменилась сухим, колючим холодом. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и зашагала к остановке. В голове крутился список: яблоки, бананы, тот сыр, что он любит, печенье…

На следующий день Глеб уплетал оладьи за обе щеки, а котлеты исчезли в его тарелке с молниеносной скоростью. Врач, заглянув в палату, только одобрительно хмыкнул: «Аппетит – лучший показатель. Продолжайте в том же духе».

Тем же утром к Глебу подселили соседа – Колю, мальчика четырнадцати лет, с той же проблемой, но в более лёгкой форме. Он был тихим и застенчивым, но общее несчастье быстро сблизило подростков. Уже к вечеру они спорили о персонажах какой-то игры и смотрели общие видео. Их совместный смех стал для меня ещё одним звуком возвращения к нормальной жизни.

Я провела в больнице весь день, помогая обоим мальчикам – то постель поправить, то воду подать. Вечером, когда Глеб стал засыпать, а Коля уткнулся в телефон, я собралась и отправилась на съёмную квартиру – переночевать и сменить одежду.

Следующие дни выстроились в одну и ту же схему: утренний маршрут до больницы, день в четырёх стенах, вечерняя дорога «домой». Каждый раз, выходя на улицу, я ловила себя на странном ощущении. Будто чей-то взгляд буквально впивается в лопатки. Останавливалась, оборачивалась – за спиной обычные прохожие, спешащие по своим делам. Один раз у подъезда мне показалось, что в машине с тёмными стёклами кто-то есть. В другой – на остановке мужчина в чёрной куртке слишком долго смотрел в мою сторону.

«Тебе мерещится, – строго одергивала себя, зажигая свет в пустой, холодной комнате. – Это просто страх. Отголоски той встречи. Город большой, он тебя не нашёл. И не ищет. Он поверил, что обознался».

Я заставляла себя верить в это. Верила, когда гладила Глеба по волосам перед сном. Верила, когда слушала, как он и Коля строят планы, как вместе будут проходить реабилитацию. Но по ночам, в тишине съёмной квартиры, паранойя возвращалась, холодными мурашками пробегая по коже. Я запирала все замки, включала свет в кухне, в комнате и прислушивалась к каждому шороху в подъезде.

Это было изматывающее балансирование между двумя мирами: светлой, но хрупкой надеждой в больничной палате и тёмным, липким предчувствием, которое подстерегало за её порогом.

В один из таких вечеров, когда я уже почти убедила себя, что всё – игра нервов, и шагала к остановке с пакетом грязного белья от Глеба, у тротуара впереди меня притормозила полицейская машина. Я машинально отшагнула в сторону, но из машины быстро вышли двое мужчин в форме. Их движения были беззвучными и чёткими, как у хорошо отлаженного механизма. Один направился к остановке, у которой стоял мужчина, другой – ко мне. Внутри проснулся страх – так всегда было, когда я видела стражей закона. Но снаружи я сохраняла спокойствие.

Мужчина в форме представился и попросил предъявить документы. Вроде ничего особенного, обычная проверка, но под ложечкой сосало от нехорошего предчувствия.

Руки сами потянулись к сумке. Я достала паспорт и протянула его полицейскому. Он взял его и долго светил фонариком, будто проверяя не фотографию, а саму бумагу, её структуру.

– Вам придется проехать с нами. Для выяснения обстоятельств.

– Каких обстоятельств? – попыталась я возразить, но это уже была пустая формальность. Я видела его глаза – плоские, непроницаемые. Он был настроен решительно. – У меня сын в больнице. Он один…

– Это ненадолго. Прошу вас, – указал в сторону полицейской машины.

Едва мы приблизились к ней, к нам подошел второй полицейский. Он же и открыл заднюю дверь. Другой стоял чуть сбоку, блокируя путь к отступлению. Взгляд, брошенный на больничные окна вдалеке, был последним всплеском надежды. Потом я сделала шаг, другой и опустилась на холодное сиденье. Дверь захлопнулась с тихим щелчком.

Ехали молча. Долго. Очень долго. За окном проплывали незнакомые переулки. Меня везли не в ближайшее отделение, а куда-то дальше. Спустя час машина остановилась у серого административного здания. Меня провели по длинному пустому коридору с линолеумом на полу и ввели в небольшой, почти голый кабинет: стол, два стула, решётка на окне.

Глава 7. Полина

Холодные, безразличные руки женщины в полицейской форме шарили по швам моей одежды, выворачивали карманы. Я стояла, стараясь смотреть в стену, чувствуя, как каждое прикосновение оставляет на коже след унижения. Верхнюю одежду, сумку, телефон, ключи от съемной квартиры – все сложили в целлофановые пакеты, составили опись. Ремень тоже отобрали – «правила».

Следователь Громов наблюдал за этим, прислонившись к косяку двери. Когда досмотр закончился, он кивнул сержанту:

– В карантин ее. На раздумье.

Я не поняла термина, но по тону и взгляду стало ясно: меня ждет что-то плохое.

Меня повели по шумному коридору мимо решетчатых камер-клеток, откуда доносился гул голосов и крепкие выражения. Потом был поворот, за ним – еще один коридор, тише, мрачнее и длиннее. Это пугало.

Сержант остановился у массивной металлической двери с глазком, щелкнул задвижкой и потянул на себя.

– Принимайте подружку, – хмыкнул он, заводя меня внутрь.

Через секунду дверь захлопнулась с финальным, металлическим скрежетом, отрезая меня от мира, где было небо, улица, больница и Глеб.

Камера выглядела тесной и убогой. Воздух был наполнен устойчивым амбре немытого тела, табака и сырости. Посередине стоял привинченный к полу стол, по бокам от него – две такие же неподвижные лавки. Вдоль стен тянулись деревянные полки, напоминающие места в плацкартном вагоне – что-то вроде двухъярусных кроватей. Одна у стены слева, другая – справа. Верхние широкие деревянные полотна (койки) можно было сложить к стене. Сейчас они обе были опущены. На них лежали тонкие матрасы, обтянутые холодной, липковатой клеёнкой грязно-серого цвета – точь-в-точь как в смотровых кабинетах больницы. Такое же казённое, легко моющееся покрытие, призванное стереть любые следы пребывания человека. Только здесь оно прятало не запах лекарств, а въевшийся смрад страха и отчаяния.

Справа от меня находилась раковина с капающим краном, за ней была низкая фанерная перегородка, скрывавшая от глаз унитаз без крышки. На раковине лежал одинокий кусок мыла.

Решетка на маленьком, грязном окне под потолком пропускала тусклый свет короткого декабрьского дня.

В камере уже были люди. Три женщины.

Одна, крупная, с коротко стрижеными волосами цвета ржавчины и бычьей шеей, лежала на нижней койке слева, уставившись в потолок. Вторая, худая, с птичьим лицом и цепким взглядом, сидела на лавке за столом, скрестив ноги, и курила, игнорируя запрет. Третья, молодая, с потухшими глазами и синяком под скулой, сжималась в дальнем углу на верхней правой полке, стараясь стать невидимой.

Когда дверь закрылась, все трое устремили взгляд в мою сторону. Молчаливый, взвешивающий.

Я замерла у порога, не зная, что говорить и делать.

– Здравствуйте, – все же обронила я, едва слышно.

– Новенькая, – хрипло произнесла женщина, лежавшая на койке. Ее голос был низким, без интонаций. Она не спеша села, спустив ноги на пол.

– Назовись. Кто такая и за что попала? – спросила худая женщина с сигаретой, выпуская струйку дыма в сторону умывальника.

Я сглотнула. Скрывать настоящую личность больше не имело смысла. Здесь нужна была правда. Упрощенная.

– Полина Летова. То есть Калинина. Использовала чужие документы. Жила не под своим именем.

– Фуфлыжница, – флегматично констатировала крупная женщина. – Подружки-то твои где? Сколько вас повязали?

– У меня нет подружек. Я одна.

– Одна, – передразнила меня худая, растягивая буквы. – Значит, и крыши нет. С воли греть никто не будет.

«Крыша» – это защита, связи. У меня их не было. Только Сергей, но он в Карелии и не знает, где я. А Глеб, который ни о чем не догадывается и по-прежнему ждет от меня звонка с пожеланием спокойной ночи, вообще не в счет.

Мысли о сыне пронзили острой, физической болью. Я прикусила губу, заставляя себя дышать ровно. Паника не поможет. Только навредит.

– Твое место там, – крупная женщина указала рукой в сторону свободной кровати на втором ярусе.

«Спасибо» застряло в горле комком. Я кивнула и двинулась к лавке возле стола. Сев на край, опустила руки на колени. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, но боли я не почувствовала. Только нарастающую дрожь где-то глубоко внутри, которую нужно было сдержать любой ценой. Нельзя показывать слабину.

Крупная женщина не сводила с меня взгляда. Худая докурила, бросила окурок в унитаз и, уперев руки в бока, тоже уставилась. Та, что с синяком, продолжала тихо наблюдать за происходящим со своей кровати.

– Правила тут простые, – начала хозяйка нижней койки слева, прямо под той, которую отвели мне. Говорила она негромко, но каждое слово вбивалось четко, как гвоздь. – Не выеживайся. Не стучи. Порядок дежурств по уборке – за мной. Делаешь, что говорят, и живёшь тихо. Поняла?

Я кивнула, встретившись с ней взглядом. Страх был, но и вызов тоже. Я не собиралась кланяться.

– Поняла, – сказала я тихо, но твердо.

Она хмыкнула, будто оценивая этот крохотный признак стойкости, и плюхнулась обратно на койку, прикрыла веки.

Глава 8. Полина

Меня повели тем же маршрутом, что и вчера, в кабинет следователя Громова. Он сидел за тем же столом, в свитере и джинсах. Выглядел выспавшимся, даже слегка скучающим. Перед ним лежала папка.

– Ну что, подумала? – спросил он, не глядя на меня, перелистывая бумаги. – Готова давать показания? Сдашь своих подельников?

– У меня нет подельников. Я уже говорила.

– Калинина, отнекиваться бесполезно. Вскоре я всё выясню, – отрезал он и открыл папку. – Вот одно из доказательств: ты получила экономическое образование. Очень удобно для финансовых махинаций. Переводы, обналичивание, отмывание. Турбаза в Карелии – идеальное прикрытие. Глухомань, приличный поток наличных от туристов. Твой босс, Сергей Максимович Соболев, в доле? Он давал тебе указания? Или он жертва и не подозревает о твоих махинациях?

Холодный ужас сковал тело. Громов тянул в это Сергея. Моего друга, крестного моего сына.

– Сергей Максимович ни при чём! Он просто дал мне работу. Он ничего не знает о том, что я жила под чужим именем! – врала я, стараясь звучать убедительно. Сергей был добр ко мне с первой минуты знакомства, знал мою историю. Подставлять его под удар я не собиралась.

– Разберемся. Уже есть запрос в петрозаводский РОВД на розыск и задержание твоих сообщников.

Это был блеф. Должен был быть блефом. Но в его глазах читалась непоколебимая уверенность. Следователь действительно собирался это сделать. Ради чего-то или кого-то он был готов идти до конца.

– Повторяю, у меня нет никаких сообщников. Я ничего не делала из того, что вы говорите. Я просто воспользовалась чужой личностью в попытке спрятаться от бывшего мужа, – голос мой сорвался, выдав слабость.

– Зачем тебе от него скрываться? Ты его обокрала или что-то похуже?

– Он пригрозил убить, если я ещё раз попадусь ему на глаза.

– Ложь. Твой бывший муж, Вячеслав Игнатьевич Филатов – уважаемый человек, а не убийца. И с чего ему тебе угрожать?

С минуту подумав, я все же выдавила:

– Он застал меня в гостиничном номере с мужчиной.

Цепкий взгляд следователя замер на моем лице, брови слегка сдвинулись к носу.

– Твой любовник в доле? Это он помог тебе с кражей чужого паспорта? Он участник преступной группы? Ты через него влилась в группу?

Мой рот приоткрылся от изумления. Я была шокирована логикой Громова.

– Ну? Кто он? Фамилия, имя? Говори. Сотрудничество со следствием зачтется тебе на суде.

– Никакой преступной группы не было и нет. Сколько можно повторять? – голос дрожал, руки тоже. Следователь словно меня не слышал. Или не хотел слышать.

– Почему ты их выгораживаешь? Боишься расправы своих подельников? Так мы тебя защитим. Даю слово. Назови имена.

Внутри вскипело желание закричать. Громов будто издевался надо мной. Это что, такая форма пытки?

«Без паники. Он просто хочет премию или лишнюю звёздочку на погоны, вот и пытается повесить на меня лишнее. Давит. Не поддавайся», – встрепенулся мой внутренний голос. Я глубоко вдохнула и выдохнула.

– Где мой адвокат? Мне должны были предоставить адвоката, – произнесла ровным тоном, сумев совладать со своим волнением.

– Суббота. Адвокат будет в понедельник, – отрезал следователь, не моргнув глазом. Его слова прозвучали как приговор, намертво пригвоздив меня к стулу.

«Понедельник!» – эхом отозвалось в сознании. Я прикрыла веки, пытаясь сдержать влагу, стремившуюся вырваться наружу. Мне предстояло пробыть в этом ужасном месте ещё два дня. Мой сын… Мой мальчик с ума сойдет от тревоги за маму. Ему нельзя нервничать – сердцу и так хватает нагрузки от операции и лекарств.

От страха за Глеба возникла сильная боль в голове. Я вскинула руки к лицу. Прохладные ладони немного остудили кожу, стук в висках чуть поутих. Мысли в голове беспорядочно метались, выстроить их в ряд и найти решение никак не получалось. Что я могла сделать, находясь в заточении? Я здесь, а он там – растерянный, не понимающий, почему мама не пришла к нему с утра, не принесла ему что-нибудь вкусненького, не пожелала ему доброго дня и даже не звонит, не пишет.

«Телефон! Звонок!» – молнией пронзило голову. Я резко опустила руки и впилась взглядом в следователя.

– Мне положен один звонок. Вы не имеете права мне в этом отказать, – озвучила то, о чем подумала.

– Рассчитываешь предупредить своих подельников? – хмыкнул Громов.

– Я хочу позвонить своему сыну. Он находится в больнице после операции. Ему нельзя волноваться. Я должна его успокоить, сказать, что со мной ничего не случилось. Но вам этого не понять. Уверена, у вас нет детей, иначе вы не были бы так жестоки.

Его взгляд изменился. Громова явно задели мои слова.

– Сначала звонок, а потом я расскажу вам все как было, с фамилиями и именами, – решительно заявила я и скрестила руки на груди.

Следователь буравил меня взглядом несколько секунд, потом достал из кармана свой телефон и швырнул его на стол передо мной.

– У тебя минута, – бросил он ледяным тоном.

Внутренне ликуя от своей крохотной победы, я схватила аппарат и принялась спешно набирать номер, который знала наизусть. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Гудки. Один, второй, третий…

Глава 9. Полина

Свету вызвали «на выход» через десять минут после моего появления в камере. Она ушла, перекинувшись с Людой понимающим взглядом. Вернулась через полчаса. На лице – странное, довольное выражение, будто ей сообщили приятную новость.

– Ты чего светишься, словно миллион выиграла? – хрипло поинтересовалась Люда.

– Почти, – коротко ответила Света, и ее губы растянулись в улыбку, лишенную тепла. – Настроение хорошее.

Она села на лавку и уставилась на меня. Этот взгляд, оценивающий и насмешливый, был хуже любых слов. Я отвернулась, делая вид, что поправляю на своей полке кофту, заменявшую подушку. Под ребрами заныло знакомое чувство – предчувствие беды, острое, как голод.

Обед принесли в той же миске, что и завтрак – серая вода с плавающими кусками капусты и два куска хлеба. Я взяла свою порцию и села на свободный край лавки. Сопля опять съежилась у стены за умывальником, стараясь быть невидимой и не привлекать внимания к себе и своему обеду.

Едва я поднесла ложку ко рту, как рука Светы мелькнула в воздухе. Резкий удар по моей миске отправил ее в стремительный полет. Перевернувшись в воздухе, миска с глухим шлепком приземлилась на грязный пол. Кисловатый запах разлился по камере.

– Куда села? – с отвращением произнесла Света. – Тебе за нашим столом не место, фуфлыжница. С пола жри. Там тебе и лафа.

Сопля вздрогнула в своем углу и, не поднимая взгляда, начала быстрее заглатывать свою порцию, будто боялась, что ее еду постигнет та же участь.

Кровь ударила в лицо. Унижение обожгло, как пощечина. Я глянула на разлитую жижу, на грязный пол, потом подняла глаза на Свету. Она смотрела на меня, ожидая реакции – слез, истерики, попытки дать сдачи.

Я медленно встала с лавки, подняла пустую миску, отнесла ее к раковине. Потом взяла тряпку, лежавшую у перегородки (дежурство по уборке мне уже назначили с утра), вернулась и молча вытерла лужу с кусками еды.

– Молчишь? – с одобрением протянула Люда, наблюдая за мной. – Умная. Конфликтовать тут – только себе дороже.

Я не ответила. Просто забралась на свою полку и легла лицом к стене. За спиной послышался сдавленный смешок Светы. Потом она начала говорить. Негромко, монотонно, как будто комментируя погоду.

– …Нет, ты посмотри на неё. Домашняя, чистенькая. Наверное, думает, что она тут самая белая и пушистая. Что мы грязь, а она – нет. А на деле-то что? Документы подрезала. Воду в уши всем лила. И сто пудов ещё в чём-нибудь замазана. Ворона в павлиньих перьях.

Каждое слово било точно в цель, рождая отвратительные воспоминания из моего детства. Руки у груди сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Я прикусила губу до крови, заставляя себя молчать. Всего два дня. В понедельник придёт адвокат. Меня выпустят. У меня же ребёнок в больнице, один. Это смягчающее обстоятельство. Я ничего страшного не сделала. Не ограбила, не убила. Просто позаимствовала паспорт у той, кого, скорее всего, уже нет в живых.

Эта мысль стала моим щитом. Я повторяла ее про себя, как молитву, пытаясь заглушить ядовитый голос Светы.

Вечером, когда принесли ужин (то же невзрачное месиво, и опять холодное), я мыла руки под краном. Повернувшись, увидела, как Света, неся поднос на стол, небрежно плюет в мою миску. Прямо в центр. Потом она подняла на меня глаза и ухмыльнулась.

– Что смотришь? Есть захотела? Ешь.

В горле встал ком. Отвращение, горячее и тошнотворное, подкатило к горлу.

Я взяла миску и вытряхнула ее содержимое в унитаз, сполоснула под краном и поставила обратно на стол. Затем взяла в руку кусок хлеба и забралась на свою кровать. Он был подсохшим, безвкусным, но чистым. Мой ужин. Я отламывала маленькие кусочки, клала их в рот и медленно пережёвывала, глядя в стену. Снизу доносилось чавканье и злорадное сопение Светы. Люда ела молча, будто ничего не замечая.

Ночь не принесла покоя. Я ворочалась, прислушиваясь к храпу и сопению с других коек. Тело ныло от неудобной позы и холода. Больше всего хотелось просто выйти. Сделать пять шагов не от стены к стене, а по прямой. Вдохнуть воздух, который не пахнет хлоркой, сыростью и отчаянием. В те минуты я бы многое отдала за один лишь глоток карельского ветра с ароматом хвои и снега.

Утром в воскресенье стало ясно – правила ужесточились. Люда стряхнула крошки со стола на пол и бросила:

– Сегодня ты хату убираешь. И чтобы блестела. А то вонь стоит.

Мне повторное дежурство было даже на руку. Движение – это какое-никакое занятие. Я вымыла раковину, протерла стол и лавки, выскребла грязь из углов. Особенно тщательно терла ту стену, где плесень расползалась черно-зелеными разводами. Именно от нее исходил тот самый тяжёлый запах сырости, который въедался в одежду и кожу. Я драила ее тряпкой, сжав зубы, представляя, что стираю с этого места не только грязь, но и весь кошмар последних дней. Это походило на мой маленький, бессмысленный бунт.

Света наблюдала за мной, сидя на койке и болтая ногами.

– О, трудяга. Привыкаешь к своему месту на зоне? Правильно. Тебе придется еще долго маяться. С твоей-то статьёй… и отсутствием «друзей» на воле… – она замолчала и громко харкнула на пол.

Я пропустила ее слова мимо ушей.

«Никаких конфликтов. Понедельник. Адвокат. Залог. Глеб», – вновь повторила себе в мыслях и отправилась вытирать пол.

Глава 10. Полина

Утро началось с боли. Резкой, тянущей, где-то в основании черепа и в плечах. Я пыталась повернуть голову, и мышцы отвечали тупым, непослушным протестом. Я проспала всю ночь в странной, скрюченной позе, пытаясь устроиться без валика под головой, и теперь тело мстило мне за это. Но физическая боль была лишь фоном. Внутри разливалось тепло. Сегодня – понедельник. Скоро я встречусь с адвокатом.

Завтрак прошёл в напряжённом молчании. Света, сидевшая на лавке за столом, не сводила с меня взгляда. Она не рычала, не сыпала оскорблениями, а просто скалилась, щурила глаза, и в её позе читалась сдерживаемая, кипящая злоба. Она напоминала пса на цепи, которому показали кость, а потом оттащили. Люда игнорировала нас обеих, методично вылавливая из каши плавающие крупинки.

Я взяла свою миску, кусок хлеба и отошла к окну. Стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и ела, глядя на серую металлическую дверь.

Спустя час после завтрака дверь открылась. Назвали фамилию Светы. Она метнула на меня последний, победоносный взгляд и вышла, не оглядываясь. В камере стало тише, просторнее и спокойнее. Надолго ли – я не знала.

Прошло ещё немного времени, и пришли за мной. Сердце ёкнуло, забилось чаще. Адвокат. Наконец-то. Озлобленные соседки по камере, два дня на хлебе и воде, унижения и боль в шее отошли на второй план. Забылись, как плохое кино.

Меня провели не в кабинет следователя, а в другую комнату – маленькую, со столом и двумя стульями. На одном из них сидел молодой мужчина, лет двадцати пяти на вид. Аккуратная стрижка, дорогой, но не кричащий костюм, умные, внимательные глаза за очками в тонкой металлической оправе. Он встал при моём появлении, вежливо кивнул.

– Полина Михайловна, здравствуйте. Прошу, садитесь. Меня зовут Константин Ильич Забродин. Мне поручено ваше дело.

Его голос был спокойным, профессиональным, но без ледяной отстранённости Громова. В нём звучали нотки участия. Или мне так хотелось в это верить.

– Здравствуйте, – я села, сцепив дрожащие пальцы на коленях.

Он разложил перед собой бумаги из папки и посмотрел на меня.

– Я ознакомился с материалами дела, но прежде чем что-либо обсуждать, хочу услышать вашу версию. Полную. От начала и до конца.

В его взгляде не было ни цинизма следователя, ни злорадства. Только профессиональная сосредоточенность. И в этом была крохотная надежда на спасение. Я глубоко вдохнула и начала рассказывать. Ту же полуправду, что и следователю: побег, случайно подслушанный разговор туристов в Сортавале, поездка на турбазу, обморок, знакомство с Алисой Артемовной Березиной, решившей, что я её дочь, затем дальнейшая работа и жизнь в Карелии. Я опустила детали помощи от друзей, представив всё как цепь одиноких, отчаянных решений. Я говорила о страхе, о желании просто спрятаться, начать жизнь с чистого листа.

Забродин слушал внимательно, изредка делая пометки в блокноте. Когда я закончила, он отложил ручку и сцепил пальцы в замок на столе.

– Спасибо. Теперь давайте начистоту, Полина Михайловна. Ситуация... крайне серьёзная. То, что начиналось как дело о подлоге документов, сейчас, по версии следствия, переросло во нечто гораздо большее.

– Что вы имеете в виду? – выдавила я хрипло.

– Следствие рассматривает несколько версий, – он откашлялся, как бы сожалея о том, что должен говорить. – Первая – мошенничество в составе организованной группы. Ваше экономическое образование, работа на турбазе с большим наличным оборотом… это даёт почву для версии об отмывании денег. Ваш покойный муж, Алексей Летов, как воспитанник того же детдома, что и вы, выглядит в их глазах не случайным знакомым, а давним сообщником.

Во рту пересохло.

– Это ложь! Алексей ничего не знал! Вернее, знал, кто я, но он не преступник! И я не преступница. Я просто главный бухгалтер, и всё.

– Я вам верю, но следствие считает иначе. Они ищут «центр», «организаторов». Пока не нашли, но активно ищут.

– Но их нет! – вырвалось у меня. – Я была одна! Это всё случайность. Я лишь воспользовалась чужим паспортом, чтобы начать новую жизнь.

– Поймите, следствию нужны раскрытые дела, особенно громкие. Одинокая женщина, взявшая чужой паспорт от страха, никому не интересна. А раскрытую преступную группу можно представить начальству как большой успех.

Он помолчал, давая мне осознать чудовищность этой логики. Логики, о которой я и так догадывалась.

– Но есть и вторая линия. Более тяжёлая, – Константин Ильич понизил голос. – Убийство Александры Березиной. Следствие отрабатывает версию, что её исчезновение и ваше появление – не случайность. Что вы могли быть причастны к её устранению, дабы занять место девушки. Мотив – жилплощадь и документы, для сокрытия настоящей личности во время незаконных финансовых операций.

Ледяная волна накатила снизу-вверх, сковывая тело.

– Это безумие... Я никогда её не видела!

– У следствия есть показания матери Александры Березиной. Алиса Артемовна утверждает, что ее запугали, заставив соврать всем, что вы – ее пропавшая дочь.

Мир поплыл перед глазами. Алиса Артемовна? Женщина, к которой я действительно относилась, как к матери? Та, что звала меня дочкой? Нет...

– Она... не могла...

Глава 11. Полина

Вернувшись в камеру после разговора с адвокатом, я машинально забралась на свою полку. Тело двигалось само по себе, подчиняясь выработанной за эти дни тюремной механике. Мысли же были четкими и холодными, как лезвие. Всё сложилось в единую, безобразную картину. Слова Регины, предостерегающей меня шестнадцать лет назад, обрели жуткую конкретику. «От него не сбежать. Он всё равно нас найдёт. А когда это случится, начнётся настоящий ад. Его месть будет страшной». И он нашёл. Только ад, похоже, заключался не только в этих четырёх стенах. Он начался гораздо раньше.

Я закрыла глаза, и память, без спроса, принялась листать тяжёлые страницы прошлого. Не для того, чтобы пожалеть себя. Скорее, для сверки. Точка отсчёта – та самая гостиница. Затем долгая дорога подальше от города, в котором осталось жить это чудовище. Пока я ехала, сама не зная куда, сквозь туман в голове и тянущую боль внизу живота пробивалась лишь одна ясная мысль: внутри бьётся крошечное, желанное сердце, и оно в опасности. Я должна была его сохранить, чего бы мне это ни стоило.

После были недели в палате. Сотрясение, угроза выкидыша, слабость, шум в голове, тошнота. Каждый новый день – победа. Экран монитора, где мой малыш двигал ручками, – награда. Я боролась, даже не вставая с постели. Боролась страхом, покоем, силой воли. Я выиграла тот раунд.

Затем – паспортный стол. Душная очередь, запах дешёвого клея и пота. Я протягивала чужие документы, чувствуя, как горит лицо. Каждый взгляд клерка казался допросом, каждый вопрос – ловушкой. «Почему так поздно меняете?» – «Забыла… была в отъезде». Голос звучал фальшиво даже в моих ушах. Я платила штраф, думая только об одном: лишь бы не догадались. Лишь бы эти стены, эти люди, этот город не распознали во мне ту, кем я была на самом деле. Страх разоблачения стал моей тенью. Он жил со мной, спал рядом, будил по ночам. Постепенно он притупился, уступив место другому, куда более сильному, жуткому.

Я никогда не забуду кабинет врача в Петрозаводске и его слова «врожденный порок сердца». Мир не рухнул – он замер. Потом начались месяцы ожидания первой, самой страшной операции. Я ловила каждый его вздох, впивалась взглядом в цвет его губ. Малейшая синева – и реальность сужалась до размеров его бледного личика. Я научилась спать чутко, как сторожевой пёс, просыпаясь от его тихого кряхтенья. Время до операции текло, как густой сироп, каждый день – испытание на прочность.

И наконец, тот день. Часы под дверью операционной, где воздух казался стеклянным, а каждый тик часов отдавался в висках. Я, не прекращая ни на секунду, шептала мольбы, смешанные с угрозами и обещаниями небу: «Сохраните его жизнь. Я всё сделаю, только сохраните». Я так же не забуду усталое лицо хирурга, его слова: «Всё прошло хорошо». Слёзы, которые я не могла сдержать, капали на его одежду. Я благодарила, целовала его руки. Он подарил Глебу шанс на нормальную жизнь. Просто на жизнь. Я выдохнула. Но расслабляться было рано.

Порок сердца отступил, но оставил после себя хрупкого, болезненного ребёнка. Каждая простуда оборачивалась неделями борьбы с температурой и слабостью. Я стала экспертом по детским сиропам и таблеткам. Казалось, мы выкарабкались, но в четыре года пришла новая беда – астма.

Теперь страх обрёл звук. Этот свистящий, хриплый выдох, от которого леденела душа. Ингаляторы стали частью нашего пейзажа. Они лежали везде: на тумбочке у кровати, в моей сумке, в кармане его детской куртки, в бардачке машины Сергея и Алексея. Я раскладывала их, как мины на поле боя, чтобы успеть, чтобы всегда были рядом. Бессонные ночи, когда я сидела у кровати сына, слушая это дыхание, готовая в любую секунду вскочить, никогда не сотрутся из моей памяти. Детство Глеба было окрашено в цвета больничных стен, запах лекарств и постоянную, тихую тревогу.

К двенадцати годам, благодаря найденному чудесному иммунологу в Санкт-Петербурге, мы победили астму. Казалось, можно перевести дух. Но тут дала о себе знать другая проблема, проявившаяся ещё в начальной школе, – одна нога стала отставать в росте. Сначала разницу корректировали специальной обувью. Глеб мужественно носил эти неудобные ботинки, стараясь не хромать. Но последние два года он стал резко расти, и разница достигла критической отметки. Врач в Петрозаводске покачал головой: «Если не исправить сейчас, начнутся проблемы с позвоночником, с тазом. Тянуть больше нельзя».

И вот, очередной рубеж – поездка в Москву. «Здесь риски выше, – сказал наш врач. – Там, в столичной клинике, технологии, опыт». На одной чаше весов – шанс раз и навсегда решить проблему, дать сыну возможность жить без боли, без хромоты, без будущей инвалидности. На другой – призрак Славы, которого я боялась встретить все шестнадцать лет. Нет, это даже не было выбором. Это была необходимость. Я думала: город огромный, прошло столько лет, шанс ничтожен. Я просчитала всё, кроме одного – его одержимости.

Операция позади. И это главное. Глеб выдержал. Аппарат Илизарова на его ноге был не символом несчастья, а доказательством нашей с ним очередной, выстраданной победы. Мой сынок был сильным. Добрым. Таким, каким его воспитал Алексей – мой второй муж, его настоящий отец во всём, кроме крови. В нём не было и тени холодной, расчётливой жестокости Славы.

И теперь этот человек, призрак из прошлого, хотел забрать моего мальчика. Не для того, чтобы любить, а чтобы отомстить мне. Чтобы сломать и переделать под себя Глеба, как когда-то ломал меня.

Шестнадцать лет я прожила в аду, даже не называя его этим словом. Ад был в ожидании диагноза, в свисте детского дыхания, в тиканье часов у операционной. Эти каменные стены и решётка на окне – лишь его материальное воплощение, очередной акт давно идущей пьесы. Они мне ничуть не страшны. Страшно было тогда, когда от моих действий напрямую зависело, будет ли мой сын дышать завтра. Всё остальное – суета. Следователь, бумаги, угрозы – просто шум. Суть одна: они хотят отнять у меня то, ради чего я прошла весь этот путь. То, что я защищала много лет не на жизнь, а на смерть. И пока бьётся его сердце и во мне есть хоть капля сил, эта суть останется неприкосновенной. Всё остальное не имеет значения.

Глава 12. Вячеслав

Результат лежал на столе. Одна строчка, сухой научный термин и цифра: >99,99%.

Я не испытал радости. Сквозь виски ударила густая, тяжёлая волна, в которой было всё: ослепительная уверенность, рваная ярость и чёрное, липкое торжество.

«Он мой!»

Вслед за этим пришло другое знание, намертво спаянное с первым: «Она украла».

Она похитила моего сына. Сына, которого я искал в каждой клинике, оплачивая бесконечные анализы и процедуры по лечению своего бесплодия. Сына, о котором мечтал, ради которого глотал горстями таблетки и терпел унизительные манипуляции врачей.

Рука сама потянулась к подробному отчёту Острова, который ждал под результатом ДНК. Функциональная кардиопатия, вегетососудистая дистония по смешанному типу. Астма в анамнезе, последние три года – стойкая ремиссия. Основной текущий диагноз: врождённая гипоплазия большеберцовой кости правой конечности, вторичная деформация. Статус: после корригирующей остеотомии с установкой аппарата Илизарова.

Бумаги шелестели в тишине кабинета. Я не видел медицинских терминов. Я видел обвинительный акт.

Она виновата во всём. Она растила моего наследника в богом забытой дыре, рядом с пропойцей-матерью, без нормального присмотра, климата, питания. Она скрыла его от меня даже тогда, когда его здоровье сильно пошатнулось. Мой сын жил в бедности, учился в какой-то районной школе, а не в лучшей гимназии столицы. Он хромал, задыхался, наблюдался у врачей второго эшелона, когда я мог бы сразу отвезти его в Цюрих или к лучшим специалистам здесь, в Москве. Я мог оплатить всё. А она лишила его этого. Лишила меня сына и возможности помочь.

Я поднял трубку внутренней связи.

– Родион Эдуардович, срочно зайди ко мне.

Штерн появился через пять минут. Я предложил сесть, тут же протянул ему листок с результатом ДНК и отчёт.

Он бегло изучил бумаги. Его лицо, всегда бесстрастное, выдало лёгкое напряжение.

– Поздравляю с установлением родства, Вячеслав Игнатьевич.

– Я тебя не за поздравлениями позвал, – холодно отрезал я. – Мать этого ребёнка – моя бывшая жена. Полина.

Штерн не дрогнул. Он работал на меня тринадцать лет, прошлый адвокат давно ушёл на покой. Вернее, скончался. Для Штерна моя первая жена была лишь упоминанием в биографии.

– После развода она уехала. Я не интересовался её судьбой, – продолжил я, глядя поверх его головы в стену. – А на днях я случайно встретил ее в ресторане. После срыва тендера, заподозрил подставу от конкурентов. Поручил Острову выяснить, что она делает в городе и с кем контактирует.

Я сделал паузу, давая ему оценить логику: слежка была не личной прихотью, а мерой безопасности компании.

– Выяснилось, что она приехала в столицу для лечения сына-подростка. Она скрыла от меня сына, которого родила вскоре после развода. Она намеренно лишила меня ребенка.

– Простите, Вячеслав Игнатьевич, но я бы не был так голословен. Вами руководят эмоции. Скрывала… как юридический факт – да. Но для обвинения в сокрытии нужен умысел, доказательства, что вы активно искали ребёнка, и она вам препятствовала. Здесь… её поведение можно трактовать как молчание. А ребёнок, если он родился в течение трёхсот дней после развода, автоматически записывается на бывшего мужа. Почему этого не произошло?

– Она нарочно это сделала! – взорвался я, повысив тон. – Спланировано! Она сменила личность, – достал из стола папку с отчетом Острова и бросил ее на стол перед Штерном. – Родила и зарегистрировала сына под чужим именем. Она не Полина Калинина. Она – Александра Летова. По её нынешним документам я ей никто. И как выяснилось вчера, она заранее все предусмотрела, находясь в сговоре со своим любовником Алексеем Летовым, с которым водила шашни со времен детского дома, где они оба воспитывались. Когда Глебу было три – они расписались. Эта дрянь отлично замела следы. Наверняка рассчитывали разбогатеть, когда меня не станет. Помнишь покушение на меня одиннадцать лет назад?

– Помню. Заказчиков так и не нашли. Исполнитель чудесным образом своевременно скончался из-за аллергической реакции в стенах следственного изолятора.

– Не буду утверждать наверняка, может быть, просто совпадение, но это, – ткнул пальцем в отчет, который изучал мой юрист, – доказывает, что она скрыла ребенка от меня намеренно.

Штерн кивнул, мысленно собирая пазл.

– Чего вы хотите, Вячеслав Игнатьевич? Установить отцовство официально?

– И я намерен забрать своё. Глеб должен жить со мной. И чтобы эта лгунья не имела к нему больше никакого отношения.

– Ситуация, однако, деликатная. Мальчику пятнадцать. Его растила мать, между ними имеется эмоциональная связь. Суд, особенно учитывая возраст ребёнка…

– Она плохая мать, – перебил я. Голос прозвучал ровно, но твердо. Штерн сразу замолчал. – Нормальная мать поставит здоровье и будущее сына на первое место. Не станет скрывать его от отца, способного дать всё. Она лишила его шанса. Сознательно. Это не материнство. Это эгоизм, расчетливость.

– Тогда начинаем готовить документы для суда. Исковое заявление об установлении отцовства и определении места жительства ребёнка с вами. Основание – систематическое создание матерью условий, угрожающих жизни и здоровью. Но сразу предупрежу, придется подключать связи. Так просто выиграть дело не получится.