Цена жизни: Возвращение долгов

Глава 1. Условия спасения

Карета мягко покачивалась, увозя их от хаоса особняка Кастерков в призрачную тишину ночного Ронгарда. За окном проплывали тусклые огни фонарей, выхватывая из мрака то резной карниз, то решётку парка, то одинокую фигуру ночного сторожа. Внутри пахло кожей, дорогим табаком и чужими духами – аромат власти, который Эдмунд носил на себе так же естественно, как свой безупречный фрак.

Миранда сидела, вжавшись в угол сиденья, комкая в окоченевших пальцах подол своего изумрудного платья. Оно было грязным, помятым, пропитанным запахом дыма – точная метафора её нынешнего состояния. Физическая дрожь постепенно отступала, сменяясь леденящим, тошнотворным спокойствием опустошения. Она смотрела в темное стекло, но видела не город, а лицо Алана в момент ареста. Его взгляд, полный не ярости, а решимости. И взгляд Мелодит, тот самый, исполненный холодного удовлетворения.

Эдмунд не торопился. Он достал из потайного бардачка хрустальную фляжку, налил в такой же хрустальный же стаканчик немного янтарной жидкости и протянул ей.

– Выпей. Отогреешься.

Его голос был ровным, заботливым, без намека на упрек или торжество. Это было страшнее. Миранда молча взяла стакан, пальцы едва не выронили его. Тёплая жидкость обожгла горло, разливаясь по телу густым, обманчивым теплом. Она не была пьянящей – просто согревала, возвращая чувствительность онемевшим конечностям.

– Спасибо, – прошептала она, и это прозвучало, как щелчок от затвора оружия.

– Не за что, дорогая. Забота о будущей супруге – моя прямая обязанность. – Эдмунд откинулся на спинку, его пальцы сложились домиком на коленях. Расслабленная поза, но взгляд, тёмный и пронзительный, был прикован к ней. – Ты проявила себя блестяще сегодня. По-настоящему. Сила воли, находчивость, талант, преданность семье... Всё, что я в тебе когда-то разглядел, проявилось в полной мере.

Он говорил так, будто разбирал удачно заключенную сделку на своем банковском совете.

– Ты сделала свой выбор, Миранда, – продолжил он, и его голос приобрел легкую, почти отеческую мягкость. – Продемонстрировала всему миру, что брат для тебя важнее комфорта, условностей и даже призрачной безопасности, которую я тебе предлагал. Я не могу не уважать такой выбор. Это доказывает твою ценность. Не только как актива, но и как личности.

Миранда медленно перевела на него взгляд. Внутри всё застыло, превращалось в тот самый гладкий, холодный камень, которым она так виртуозно научилась притворяться.

– Но теперь, – Эдмунд чуть наклонился вперёд, сокращая дистанцию, и в его глазах вместе с его мягкостью засияли блики отполированной стали, – теперь и ты прими мой выбор. Партнёрство, которое я предлагал ранее, аннулировано. Ты своей выходкой его разорвала. Теперь я диктую условия.

Он выдержал паузу, давая ей осознать вес этих слов.

– Твой брат, – произнес Эдмунд, все так же мягко, но неумолимо, – скомпрометирован как террорист. Его свидетельские показания, которые я пообещал, это не любезность, а необходимость, чтобы сохранить ему жизнь. Он будет жить. В роскоши, под круглосуточным присмотром моих людей. Для его же безопасности, разумеется.

– Алан... – голос Миранды сорвался, но она заставила себя выговорить. – Капитан Торнфилд...

– Разменная монета, – Эдмунд отвёл руку, словно отбрасывая незначительную деталь. – Его судьба - это дела уже самой Инквизиции. Пока он у них в застенках, Вейн и ему подобные будут заняты им, а не тобой. Это часть твоего щита.

Он смотрел на неё, и на его губах дрогнула та самая, сухая улыбка.

– Дорогая, большинство мужчин покупают своим невестам цветы и конфеты. Я, кажется, перестарался и купил тебе жизнь, свободу и новую, безупречную биографию. Надеюсь, ты оценишь масштаб жеста.

В этот момент осколки воспоминаний, разрозненные и тревожные, сложились в её голове в ужасающую картину. Взгляд Алана на Эдмунда – подозрительный, изучающий. Её собственная мысль в «Лунном Опале»: «План рушился». И главное – взгляд Мелодит. Не торжествующий, а деловой. Как у партнёра, успешно закрывшего сделку.

Лёд внутри дрогнул, уступая место вспышке осознания.

– Ты... – она сглотнула ком в горле, заставляя голос звучать твёрже. – Ты сговорился с ней. С Мелодит. Это была не импровизация. Ты знал. Ещё в «Лунном Опале».

Эдмунд не изменился в лице. Напротив, его взгляд смягчился, наполнился странной нежностью, словно он наблюдал, как ребёнок делает свои первые, неуверенные шаги.

– Браво, Миранда. Я знал, что ты не захочешь вечно жить в сказке, где я – твой бескорыстный спаситель. Да, твоя проницательность тебя не подвела, – он вздохнул, будто с лёгкой досадой. – Наша с Мелодит договоренность была достигнута сразу после того как капитан Торнфилд с таким пафосом тебя «арестовал». Я предоставил ей определённые... финансовые инструменты и компромат на инквизитора Вейна, который ей был нужен для её собственных игр. А она, в свою очередь, признала мои исключительные права на самый ценный актив в этом городе. На тебя.

Он говорил спокойно, методично, как будто читал бухгалтерский отчёт.

– Признаюсь, до твоего громкого побега с бала я всё ещё лелеял надежду, что нам удастся избежать этой... грубой определенности. Я предлагал тебе стать моей спутницей по собственному желанию. Но твой выбор всё расставил по местам. Ты сама доказала, что к тебе можно подходить только с позиции силы. Теперь, – его голос стал тише, но от этого только весомее, – ты моя собственность. Перед лицом закона, мафии и всего высшего света. Твой дар, твоя жизнь, твое будущее принадлежат мне.

Глава 2. Мысли создателя

Каменный мешок пах сыростью, ржавым железом и страхом. Запах въевшийся, вековой, как сама инквизиция. Воздух был неподвижным и тяжелым, словно его откачали из лёгких утопленников. Единственным источником света служила одинокая лампа с рефлектором, направленная прямо в лицо Алану Торнфилду.

Его приковали к холодной металлической раме, больше похожей на готический витраж, чем на орудие пытки. Руки и ноги зафиксировали в распятом положении, но без излишней жестокости – лишь с безжалостной эффективностью, не оставляющей надежды на сопротивление. Это была не дыба в классическом понимании, а нечто более изощренное: система рычагов и зажимов, позволяющая не ломать кости, а растягивать суставы до состояния невыносимой, тлеющей боли, способной свести с ума без единой капли пролитой крови.

Алан уже видел подобные конструкции. Не в протоколах – там их называли безобидными словами вроде «фиксационная рама образца 7‑Б». Видел в старых подземельях, куда спускали особо опасных магов без лицензии. Тогда он стоял по другую сторону лампы, держа в руках рапорт, а не кандалы. Теперь круг замкнулся.

Вейн стоял в тени, за световым пятном, его чёрный мундир сливался с мраком. Лишь серебряная брошь в виде пса на фоне символа Создателя холодно поблескивала, словно глаз невидимого хищника.

Где‑то выше, у самого потолка, лениво капала вода. Каждая капля, разбиваясь о каменный пол, издавала тихий, отчётливый звук, похожий на отсчет времени. В этом ритме было что‑то храмовое — только вместо колокольного звона и молитв здесь царили сталь, лампа и чёрный силуэт инквизитора.

– Комфортно устроились, капитан? – его голос был ровным, почти учтивым, но каждое слово падало, как капля ледяной воды на оголенные нервы.

Алан приподнял голову, щурясь от света. Несмотря на положение, на его губах играла знакомая усмешка, лишь слегка искаженная болью.

– Вполне. Не хватает лишь чашечки чая с бергамотом и милой беседы, – он хрипло рассмеялся. – Но, полагаю, вы не для этого пригласили.

– Полагаете верно, – Вейн сделал шаг вперёд, и свет выхватил его лицо, высеченное из мрамора, с ледяными серо-голубыми глазами. Под глазами легли тени бессонницы – тонкие, почти неуловимые, заметные лишь тому, кто привык считать не только синяки и шрамы, но и тщетно скрываемую усталость. Вены на руках под перчатками натянулись, когда он сцепил пальцы за спиной – привычка человека, который слишком часто держал в руках не оружие, а протоколы и приговоры, но при этом не раз лично стоял под вспышкой магического взрыва.

– Мы здесь для того чтобы прояснить несколько моментов. Вашу истинную роль в этом… фарсе.

Он медленно обошёл раму, его взгляд скользил по лицу Алана, выискивая малейшую трещину. Взгляд этот был не только холодным – он был натренированным. Не взгляд садиста, смакующего чужую боль, а человека, который привык отделять симптом от причины, ложь от искренности, слабость от просчета. На миг Алану даже показалось, что перед ним не инквизитор, а старый следователь магической полиции – только вместо сине-бронзового пламени у него на груди блестел знак Создателя.

– Элеонора Кортис. Зарегистрированный маг из столицы. Очень удобно, не правда ли? Как будто кто-то заранее подготовил все документы, зная, что они понадобятся.

– Банкиры любят порядок, – пожал плечами Алан, и тут же стиснул зубы от резкой боли в растянутом плече. – Предусмотрительность - их второе имя.

– Предусмотрительность? – Вейн остановился прямо перед ним. – Или циничный расчет?

В его голосе не было презрения – только несогласие. Как у преподавателя, поймавшего толкового ученика на сознательной подмене понятий.

– Вы знали. Вы знали с самого начала, кто такая Мира Орфармуд. Вы не просто прикрывали её, и вы водили нас за нос, направляя расследование по ложному следу. Вы предатель в мундире магической полиции.

Слово «предатель» прозвучало как формулировка обвинения, а не личная обида. Для Вейна предательство не было абстракцией — он слишком хорошо помнил, как выглядит изнутри разорванный магическим выбросом дом, и сколько трупов приходится складывать в ряд после того как кто‑то решил «чуть‑чуть» нарушить протоколы.

Алан встретил его взгляд без колебаний. В зелёных глазах, помутневших от боли, всё ещё горел огонь.

– Доказательства? Или инквизиция теперь работает на голых подозрениях? Анонимных доносах, например? – он едва заметно кивнул в сторону, откуда пришёл Вейн. – О, простите, я забыл. Для вас подозрение - это уже приговор.

Память, как назло, подсунула запах гари. Не здешней – той, давней, когда он впервые увидел работу Вейнa не на бумаге, а в поле. Тогда над выгоревшим кварталом ещё поднимался сизый дым. Вейн стоял посреди этого ада, чёрный мундир покрыт белыми пятнами штукатурки, и, с каким‑то страшным спокойствием, диктовал протокол: «подозреваемый маг без лицензии, неконтролируемый выброс, семь погибших, девять раненых…».

Вейн не дрогнул. Он наклонился ближе, его шёпот был подобен шипению змеи.

– Не упрощайте, капитан. Я не требую признания в том, что вы маг. В конце концов, ваша лицензия всегда на нашем столе, а вы на прицеле. Но покрывать её? Рисковать своим положением, репутацией, жизнью ради беглой магички? Это смахивает на сентиментальную слабость. А слабость - это грех.

Слово «грех» прозвучало не как пустая церковная формула. Вейн проговорил его так, как другой сказал бы «нарушение устава» или «боевой просчёт». Он верил в это — не показной верой, не ради карьеры. В его мире слабость одного могла обойтись в десяток трупов. Он видел это собственными глазами, и Создатель, чьи символы висели в каждом зале инквизиции, был для него не абстрактным идеалом, а попыткой придать смысл хаосу.