Цена моей крови

Глава 1. Шаг в бездну

Она пришла в себя от пронизывающего холода — он сковывал тело, будто ледяные цепи, вгрызаясь в кожу. Не от боли, не от звука — только от этого безжалостного холода, который шёл снизу, от бетонного пола с редкими вкраплениями керамической плитки, пробираясь сквозь тонкую ткань платья. Платье было белым — она поняла это, с трудом опустив взгляд. Белое и чужое, облегающее, с драпировкой на талии, напоминало одновременно свадебное и тюремную робу — элегантное, но безнадёжно чуждое её личности.

«Где я? Что происходит?» — мысли метались, как загнанные звери. Лилит с усилием открыла глаза. Темно, но не до конца — где‑то вдали мерцал тусклый, болезненно‑жёлтый свет светодиодных ламп, мигающих с раздражающей неравномерностью. В метре от лица зловеще маячила решётка — грубые стальные прутья, покрытые чем‑то липким и противным. За ней простирался подвал: сырой, с бетонными стенами, облицованными потрескавшимися панелями из огнестойкого пластика. В стыках панелей чернели пятна плесени, будто въевшиеся в материал навсегда, а вдоль низкого потолка тянулись ряды ржавых труб и проводов в покоробленных защитных коробах.

Сердце забилось чаще, в груди нарастала паника. «Спокойно. Дыши. Раз, два, три…» Она заставила себя сосредоточиться на дыхании, пытаясь унять дрожь.

Она приподнялась на дрожащих локтях, и цепи на запястьях звякнули, обжигая кожу холодом. Кроме неё, в этом замкнутом помещении, находились ещё пятеро. В углу, скорчившись и обхватив колени, сидела девушка лет двадцати. В другом углу застыл мужчина средних лет — он смотрел в стену, но взгляд его был таким, будто он видел что‑то за пределами этой реальности. На шее у него багровели следы от верёвки.

Лилит сглотнула. «Кто эти люди? Сколько они здесь? И что со мной будет?» Мысли путались, но она заставила себя вспомнить. Парковка. Торговый центр. Сумки в руках, ключи уже в кармане. И запах — не хлороформ из кино, а что‑то другое, сладковатое, тошнотворное, будто гниющие цветы. Потом — темнота. Быстрая, как удар ножа.

Она попыталась встать, и цепи загремели, натягиваясь. Ноги едва держали, но, к её облегчению, не подкашивались. Значит, ничего не сломано — пока. Она подошла к решётке, вцепилась в прутья. Они были ледяными, толстыми, неприступными, а на поверхности виднелись царапины — следы чьих‑то отчаянных попыток их сломать.

За коридором доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: не музыка, а какой‑то низкий, вибрирующий гул, будто гудели мощные серверные установки или вентиляционные системы. И голоса — много голосов, но не обычных разговоров, а шёпота, переходящего в рычание, криков, обрывающих друг друга. Иногда раздавался хлесткий звук удара, за которым следовал сдавленный вскрик.

Разум Лилит тут же начал рисовать страшные картины: она представила, как кто‑то хватает девушку за руки, как мужчина пытается вмешаться — и получает удар, как его хватают за горло, сдавливают, заставляют замолчать. В ушах зазвучали немые крики, в воображении вспыхнули сцены насилия, скрытые за этими жуткими следами. Звук очередного удара из глубины коридора заставил её вздрогнуть — реальность оказалась ещё страшнее любых догадок.

Внутри всё сжималось от ужаса, но Лилит стиснула зубы. «Нельзя показывать страх. Нельзя давать им увидеть, как мне страшно.»

Мужчина в углу медленно повернул голову и посмотрел на неё. Его глаза были красными от бессонницы, а губы потрескались.

— Не трать силы, — произнёс он без интонации, словно повторял заученную мантру. Взгляд его был пустым, будто внутри что‑то надломилось. — Их не открыть. Ни сейчас, ни потом. Всё бесполезно.

— Я вижу, — ответила она, сжимая прутья так, что костяшки побелели. Пальцы дрожали, но она не отпускала. — Сколько мы здесь?

— Не знаю, — глухо отозвался он. — Может, час. Может, сутки. Время здесь течёт иначе — оно вязкое, как смола, липнет к коже, душит. Но я точно здесь пробыл дольше тебя. Гораздо дольше.

Он замолчал, уставившись в тёмный угол камеры, будто видел там что‑то, недоступное ей. Потом резко повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаянный страх.

— Слушай внимательно, — прошептал он, наклонившись ближе. — Если хочешь выжить — веди себя тихо. Беззвучно. Не привлекай внимания. Тех, кто сопротивляется, бьют. Сильно. До крови. До переломов. Вчера одного выволокли… Он кричал. Долго. Так, что стены дрожали. А потом затих — и тишина стала ещё страшнее.

Она сглотнула, но не отвела взгляда.

— А тех, кто слишком бросается в глаза… — он понизил голос до хриплого шёпота, — их забирают. Не для допроса. Не для работы. Для развлечений. Ты понимаешь? Для развлечений тех, кто здесь наверху.

Он отступил на шаг, снова уставившись в темноту, а она почувствовала, как холод ползёт по спине. В коридоре что‑то скрипнуло — будто кто‑то медленно провёл ногтем по металлу. Она невольно вздрогнула.

Глава 2. Аукцион смерти — лот семнадцать

Лилит стоит, опустив голову, уставившись в потрёпанное дерево помоста. Каждый вдох даётся с трудом, будто воздух здесь отравлен жадностью и властью. Мужчина в чёрном, который привёл её, резко дёргает цепь и грубо берёт за подбородок, заставляя поднять лицо.

— Смотри на них, — шипит он сквозь зубы, с силой сжимая её челюсть. — Или я сломаю тебе руки, чтобы ты смотрела куда надо.

Она сопротивляется — сначала едва заметно, потом сильнее, пытаясь отвернуться. Он рывком дёргает цепь, заставляя её сделать шаг вперёд. Лилит спотыкается, но не падает. В какой‑то момент она сдаётся — но не ломается. Взгляд поднимается, встречается с залом. И в этот миг что‑то меняется.

Ведущий, наблюдавший за этой сценой с хищной улыбкой, хлопает в ладоши:

— Браво, господа! Видите эту строптивость? Это не просто товар — это вызов! Лот номер семнадцать! Уникальное предложение, господа, в духе самых тёмных фантазий современности! Молодая женщина двадцати трёх лет. Образование химика — способна работать с редкими составами. Ангельский голос — может петь так, что слушатели впадают в транс, теряя волю. А если не захочет петь по доброй воле, мы найдём способы заставить её.

Он делает шаг к Лилит, проводит пальцем вдоль её подбородка — медленно, нарочито мерзко, будто оценивая товар. Она отворачивается, но он резко возвращает её лицо в прежнее положение, с силой сжимая скулы. Пальцы впиваются в кожу, оставляя горячие следы.

— Тело подтянутое, выносливое, проявляет смекалку, — его голос звучит тягуче, с оттенком извращённого восхищения. — Что ж, это лишь доказывает, что её дух ещё не до конца сломлен. И это… возбуждает, не правда ли, господа?

Он дёргает её за подбородок, заставляя встретиться взглядом с залом, затем скользит ладонью по шее, на мгновение сжимая горло — не до удушья, но достаточно, чтобы напомнить: она в его власти. Лилит чувствует, как внутри закипает волна ярости, но она загоняет её вглубь — сейчас нельзя дать волю эмоциям.

«Не показывать страх. Не давать им удовольствия видеть мою слабость. Они хотят сломать меня взглядом — пусть попробуют», — мысленно твердит она, стискивая зубы так, что на скулах проступают желваки.

— Ярко‑зелёные глаза, как у ведьмочки и чёрные длинные волосы — редкое сочетание, притягивающее взгляд, — ведущий чуть отступает, но тут же проводит тыльной стороной ладони по её щеке, затем грубо проводит большим пальцем по нижней губе. — Посмотрите, как она смотрит! В этих глазах ещё горит огонь. Это не покорность — это вызов. И чем ярче огонь, тем приятнее его гасить. Медленно. Постепенно. До последнего уголька.

Он наклоняется к её уху, и его шёпот обжигает кожу:

— Ты думаешь, что сможешь сопротивляться? Что твой дух сильнее? О, милая, ты даже не представляешь, на что способны люди ради удовольствия сломать такую, как ты.

Лилит не отвечает. Внутри всё дрожит от ненависти и страха, но она заставляет себя смотреть прямо — в глаза залу, в глаза этому мерзавцу.

Ведущий выпрямляется, громко хохочет и обводит зал торжествующим взглядом, всё ещё удерживая пальцы на её плече — демонстративно, вызывающе.

— Может служить разным функциям: от канарейки, поющей на званых ужинах, пока голос не сорвётся, пока не начнёт хрипеть от криков, до той, кто согреет вашу постель холодными ночами, пока не перестанет сопротивляться, пока не научится улыбаться сквозь слёзы. Изысканное сочетание силы, красоты и интеллекта — и строптивости, что делает её ещё ценнее. Каждая царапина, каждый укус гордости — это часть её цены.

Его рука наконец отпускает плечо, но вместо этого ладонь тяжело ложится на затылок, пальцы вплетаются в волосы и резко оттягивают голову назад. Лилит едва сдерживает стон боли, но не отводит взгляда. Кожа на шее натянулась, обнажая тонкую линию пульса, который бешено бьётся под кожей — заметный, уязвимый, словно приглашение к новой жестокости.

Ведущий на мгновение замирает, разглядывая её шею — бледную, с проступающими голубыми жилками.

— Посмотрите сюда, господа, — его голос звучит тише, но в нём слышится мрачное наслаждение. — Вот она, уязвимость. Под этой маской строптивости — всего лишь хрупкая плоть. Видите, как бьётся жилка? Как дрожит кожа? Это страх. Он уже просачивается в неё, капля за каплей.

Он слегка царапает кожу ногтем вдоль шеи — не до крови, но достаточно, чтобы Лилит почувствовала укол боли и инстинктивно вздрогнула. Пальцы в её волосах сжимаются крепче, ещё сильнее оттягивая голову назад, заставляя открыть горло, выставить напоказ самую незащищённую часть тела.

— Такая нежная, — шепчет он почти мечтательно. — И такая упрямая. Знаете, что самое сладкое в охоте? Не когда добыча падает сразу. А когда она борется до последнего, пока силы не оставят её. Пока эта шея не согнётся под тяжестью цепей. Пока эти губы не прошепчут: «Прошу вас».