Цена ненужной женщины.

Пролог.

Пролог

Утро начиналось с запаха крепкого кофе, влажного асфальта и чужой боли.
Марта привычно проснулась за минуту до будильника, будто в её теле давно уже стояли собственные часы, точнее любого телефона. За окном серел город — не красивый, не нарядный, не кинематографичный, а самый настоящий: с мокрыми после ночного дождя тротуарами, с мусоровозом под окнами, с автобусом, который ревел так, словно лично ненавидел всех, кому нужно было вставать затемно. На подоконнике тянулся к свету розмарин в глиняном горшке, возле него стояла банка с сушёной мятой, а рядом, на подставке, — толстая тетрадь в клетку, уже разбухшая от вклеенных листков, заметок, рецептов, коряво перерисованных схем перевязок, записей про травы, настои, домашние мази, про то, как сушить яблоки, как хранить морковь в песке, как не допустить плесени в погребе и как зимой спасать руки от трещин смесью гусиного жира и воска.
Тетрадь выглядела смешно на фоне ноутбука, современной кофемашины и аккуратного медицинского рюкзака, стоявшего у двери, но Марта ценила её больше половины всего, что было в квартире.
Она не любила роскошь. Любила порядок, хороший нож, удобную обувь, острые ножницы, тишину после длинного дня и вещи, у которых был смысл. В её жизни было слишком много чужих страданий, чтобы украшать её бессмысленным хламом.
Сев на кровати, Марта на секунду закрыла глаза. Голова была ясная, спина чуть ныла — вчера снова слишком долго стояла на ногах в зале реабилитации, показывая упражнения вместо молодого инструктора, который клялся, что всё запомнил, но у которого руки росли, кажется, из доброй души, а не из плеч. На стуле у зеркала висел тёмно-синий свитер грубой вязки. Она скользнула по нему взглядом и невольно усмехнулась.
Эту вещь она связала сама, лет в девятнадцать, когда упрямо решила доказать соседке бабушки, что сможет не только распускать нитки и путать клубки. Свитер вышел чуть тяжеловатый, с неровным плечом и слишком плотной резинкой на манжетах, зато жил уже пятнадцатый год и пережил не одну модную куртку. Марта любила его не за красоту, а за память пальцев. За долгие вечера на дачной веранде, где пахло молоком, овчиной и дымом из печки. За руки старой Павлины, загрубевшие, тёплые, пахнущие ланолином и травами. За её ворчливое: «Не тяни нитку, девка, не душить же тебе петлю. Вязка должна жить, а не корчиться».
Марта встала, сунула ноги в тапочки, собрала волосы в тугой хвост и пошла на кухню. Там было прохладно. Плитка под босыми ступнями отдавала ночной сыростью. Щёлкнул чайник. Засопела кофемашина. В окно било мутное зимнее утро, и отражение самой Марты в стекле показалось ей знакомым до досады: женщина между тридцатью пятью и сорока, с выразительными серыми глазами, которые давно научились не плакать при людях; с усталым, но упрямым лицом; с прямой спиной, которой удивлялись все, кто не знал, сколько раз ей хотелось сгорбиться, спрятаться и никого не спасать.
Она была хорошим врачом-реабилитологом. Не из тех, кто улыбается в рекламных буклетах белозубой улыбкой и обещает вернуть человеку радость движения за десять сеансов. Нет. Марта была из породы тех специалистов, что могут стоять над упрямым мужчиной после инсульта и холодно говорить: «Ещё раз», пока он не захочет её придушить. Тех, кто видит, когда пациент врёт, что не может. Тех, кто различает настоящую боль и страх перед болью. Тех, кто помнит: жалость редко поднимает на ноги, а уважение — почти всегда.
Её пациенты сначала часто боялись. Потом злились. Потом благодарили.
Она пила кофе стоя, у окна, и глядела на двор. Двор был ничем не примечателен: три машины, две облезлые лавки, женщина в пуховике, тащившая за руку сонного ребёнка, и дворник в оранжевой жилетке, который шёл как человек, давно примирившийся и с погодой, и с государством, и с человечеством в целом.
Телефон мигнул сообщением. Мать.
«Марточка, я тебе банку мёда передала с тётей Верой, забери у консьержки. И шалфей сушёный тоже. Не забудь. И не работай как проклятая, ты не вечная».
Марта фыркнула.
— Ага, — пробормотала она вслух. — Я железная. Меня только током, наверное.
Пальцы зависли над экраном, потом она всё-таки улыбнулась и быстро напечатала:
«Мёд заберу. Шалфей тоже. Люблю вас. Поеду к вам в следующий выходной, если меня не прибьют пациенты».
Почти сразу пришёл ответ отца:
«Если прибьют, приезжай к нам. Мать тебя откормит. Я баню натоплю».
Эти короткие сообщения грели лучше батареи. У неё не было мужа, детей, уютной семейной фотографии на холодильнике, поездок на море с «моим дорогим» и обсуждения выбора обоев для детской. Не потому, что она не хотела. Сначала учёба. Потом интернатура. Потом работа. Потом ещё работа. Потом редкий роман с мужчиной, который был очарован её силой, пока не выяснилось, что сильную женщину удобно любить только на словах. В быту он предпочитал милую, восхищённую и всегда доступную, а не Марта, которая могла прервать поцелуй, чтобы ответить на звонок из отделения, и после двадцатичасовой смены мечтала не о ресторане, а о горячем душе и тишине.
Ещё был один — инженер, спокойный, умный, с красивыми руками и привычкой гладить её по спине, пока она засыпала от усталости. С ним Марта почти поверила, что у неё может получиться. А потом он уехал работать за границу и предложил ей выбор между ним и её профессией с таким видом, будто дарил кольцо, а не ставил ультиматум. Марта тогда рассмеялась. Устало, зло и очень спокойно. А потом три дня ревела в ванной так, чтобы мать не услышала по телефону.
После тридцати пяти она перестала отвечать на вопросы вроде «а когда же ты для себя поживёшь». Хотелось ответить честно: я и так для себя живу, просто моё «для себя» у вас выглядит как каторга. Но обычно она ограничивалась поднятой бровью.
На холодильнике под магнитом висела выцветшая фотография: Марта лет двенадцати, в огромной куртке, с разбитой коленкой, стоит на фоне деревенского двора с ведром яблок, а рядом — дед в старой кепке и бабушка в тёплом платке. У бабушки в руках связка сушёных трав, у деда — рамка для улья. Все трое щурятся на солнце. Марта вспомнила тот август так отчётливо, словно стоило только протянуть руку.
Деревня у бабушки с дедом была не из открытки, а настоящая — с кривыми заборами, с запахом навоза, с холодной водой из колодца, с гусиным криком на рассвете и с сотней дел, которые никто не называл романтикой. Но именно там Марта впервые поняла, что труд может не унижать, а собирать человека в одно целое. Бабушка не любила пустых слов. Зато умела всё: лечить простуду липовым цветом и малиновым листом, ставить банку капусты так, что она стояла до весны, сушить на решётке яблоки, вишню и травы, делать творог, сбивать масло в старом деревянном маслобойнике, перевязывать так, что даже упрямый дед не морщился.
— Умная баба должна уметь жить везде, — говорила она, ловко свивая нитки в клубок. — И в городе, и в деревне, и в богатом доме, и в бедном. Потому что жизнь, Марточка, любит внезапно сделать из тебя не гостью, а хозяйку положения.
Тогда Марта смеялась. В двенадцать лет всё это звучало как фольклор. А потом оказалось — как инструкция по выживанию.
Отец у неё был не многословный, широкоплечий, добрый в самом опасном смысле этого слова — надёжный. Из тех мужчин, рядом с которыми спокойно засыпают дети и собаки. Он учил её точить нож, распознавать сухую древесину по звуку, когда по ней стучишь костяшкой, выбирать мёд по запаху, ставить заплатку на прохудившееся ведро и не бояться работы руками.
— Голова головой, — говорил он, вешая связку сушёной рыбы под навесом, — а руки у человека для того, чтобы голова не зазнавалась.
Дед был пчеловодом. Не промышленным, не модным блогером с пасекой, а деревенским, старым, упрямым и до смешного нежным к своим пчёлам. У него были узловатые пальцы, пахнущие дымом и воском, и привычка разговаривать с ульями полушёпотом, как с маленькими сердитыми соседями.
— Сначала дымом их успокой, а потом уже лезь, — говорил он. — И не суетись. Пчела суету чует.
Марта до сих пор помнила, как стояла в маске, жарко дыша под тканью, и смотрела, как золотистые насекомые текут по сотам живой переливчатой рекой. Помнила тёплый мёд, липкий на пальцах. Запах воска. Тягучий вечерний свет над садом. И то чувство — странное, взрослое, редкое, — что мир сложен, труден, но устроен разумно, если знаешь, как к нему подойти.
Соседка бабушки, Павлина, держала овец и коз. Она-то и научила Марту, как промывать шерсть, как не испортить её горячей водой, как чесать, как красить луковой шелухой, зверобоем, корой, ореховой скорлупой. Научила простым узорам — не тем, что выставляют на ярмарках под стеклом, а тем, которыми живут: английская резинка, лицевая гладь, плотная безрукавка, тёплые носки, длинный шарф, неубиваемый свитер.
— Красота — это когда не мёрзнешь, — говорила Павлина, втыкая спицы в клубок. — Всё остальное потом.
Марта унаследовала от этих людей не просто навыки. Она унаследовала отношение к жизни. Не паникуй. Смотри. Думай. Делай. Если руки заняты делом, страх не успевает захватить всё внутри.
Она поставила чашку в раковину, посмотрела на часы и начала собираться. Светлый город уже окончательно проснулся. В лифте пахло чужим парфюмом и мокрой шерстью. У консьержки действительно стояла банка мёда, аккуратно завёрнутая в полотенце, и пакет с травами. Марта прижала пакет к боку, вдохнула запах шалфея и улыбнулась так, будто на секунду открылась дверь в другое время, где бабушка стояла у печки, а в окне шумели яблони.
Рабочий день начался как обычно — с хаоса, который знающий человек отличает от катастрофы. В коридорах клиники хлопали двери, пищали мониторы, кто-то нервно спорил у регистратуры, кто-то уже плакал в палате, кто-то шутил слишком громко от усталости. Марта вошла в своё отделение быстрым шагом, с привычно собранным лицом, и мир мгновенно перестроился вокруг неё.
— Доброе утро, Марта Сергеевна.
— У нас новый после ДТП.
— Иван Петрович сегодня опять отказывается вставать.
— У Ларисы Николаевны скачок давления.
— В тренажёрном сломали ремень.
— Починят, — отрезала Марта на ходу. — Иван Петрович встанет. Давление перемерить через пять минут и мне сказать. Новый где?
Она не повышала голос без нужды. Её и так слушались. За это уважали и побаивались. Халат на ней сидел как форма. Волосы были убраны так, чтобы не лезли в лицо. Серые глаза становились холоднее льда, когда кто-то начинал юлить. И именно в такие минуты особенно ясно было видно: эта женщина умеет принимать решения быстро и не падать в обморок от крови, крика, ответственности и чужой глупости.
До обеда Марта успела сделать больше, чем некоторые делали за день. Она подняла из постели упрямого бывшего водителя, который ругался так затейливо, что санитарка крестилась. Заставила молодого парня после травмы позвоночника шевелить пальцами ноги и увидела в его взгляде ту первую искру — не надежды ещё, нет, но уже злости на собственное бессилие. А злость — это материал. Из неё можно строить.
К полудню она была голодна, но есть не хотелось. Она вышла на минуту в ординаторскую, сняла очки, помассировала переносицу и открыла контейнер с вчерашними сырниками. Один укус — и в дверь сунулась медсестра.
— Марта Сергеевна, внизу в реанимации просят. Там родственники шумят, и ещё… у них один пациент тяжёлый, помощь нужна.
Марта захлопнула контейнер.
— Иду.
Она никогда не суетилась. Даже когда бежала, в ней не было паники, только расчёт. Реанимация встречала привычным металлическим запахом, белым светом и той особой тишиной, которая никогда не бывает настоящей — в ней всегда что-то пищит, шипит, дышит через аппараты, скрипит колёсами каталок.
Там было жарко. Кто-то что-то уронил. Молодой фельдшер, новый, бледный и слишком старательный, стоял у тележки с таким выражением лица, будто уже мысленно писал объяснительную.
— Что у вас? — бросила Марта.
Ей быстро объяснили. Мужчина после остановки сердца, попытка стабилизации, ещё один приступ. Родственники в коридоре на грани истерики. Старший врач был на вызове в соседнем блоке. Надо было держать ситуацию.
Марта подошла ближе. Её лицо мгновенно изменилось: вся мягкость, весь личный человек из неё будто ушёл, уступив место точности. Она отдавала короткие команды, не повышая голоса. Руки двигались быстро, уверенно. В такие минуты она всегда чувствовала одно и то же: не страх, а странную ясность, как будто весь мир сжимался до нескольких правильных решений.
— Разрядник.
— Зарядили.
— Подавайте.
Краем глаза она заметила того молодого фельдшера. Пот на висках, дрожащие пальцы, слишком широко распахнутые глаза. Он схватил прибор неловко, не так, как надо. Марта уже хотела рявкнуть, но времени на рык не было. Она протянула руку.
Дальше всё произошло одновременно и чудовищно медленно.
Резкий треск.
Белый свет, вспухший до ослепления.
Удар — такой, будто всё тело разом сжали в раскалённых тисках.
Запах палёной ткани. Чужой крик. Или её собственный.
Пол на секунду ушёл из-под ног. Сердце не просто сбилось — оно будто взорвалось внутри пустотой. Марта успела подумать одну совершенно нелепую вещь: «Ну вот, мама была права. Всё-таки током».
Потом было очень тихо.
Не чернота. Не тоннель. Не ангелы и не музыка. Просто ощущение, будто её резко выдернули из собственного тела, как нитку из слишком тугого шва. Рвануло, скрутило, ударило холодом по лицу.
А потом — запах.
Не хлорки. Не пластика. Не больницы.
Сырой шерсти. Конского пота. Мокрого дерева. Старой кожи.
Марта рвано вдохнула и захлебнулась воздухом, в котором было слишком много всего сразу. Её трясло. Что-то скрипело и грохотало. Вокруг качалось, дёргалось, стонало. На лицо упала тяжёлая ткань. Под щекой была не подушка, а грубая, пахнущая пылью обивка. Тело было чужим — легче, тоньше, слабее. В груди колотилось не её сердце. Или её, но будто в слишком узкой клетке.
Снаружи кто-то кричал.
Голоса были глухими, незнакомыми, резкими. Один — женский, высокий, недовольный. Второй — мужской, грубый. Лошади ржали с таким отчаянием, что мурашки прошли по коже.
Карету качнуло.
Марта распахнула глаза.
Сначала она увидела потолок. Низкий, тёмный, с обитыми тканью перекладинами. Потом — свои руки. Узкие. Бледные. На запястьях — простые, не новые манжеты. На коленях — тяжёлая юбка серо-коричневого цвета, запылённая, измятая. Пальцы были не её. Длиннее. Тоньше. На безымянном — ничего. Ногти короткие, обломанные. На рукаве — пятно грязи.
— Господи… — выдохнула Марта, но голос прозвучал иначе. Моложе. Тише. Хрипло.
И в ту же секунду в голову будто плеснули ледяной водой.
Не мысли — обрывки. Чужие. Сбитые. Тёмные.
Страх перед братом. Запах ладана. Жгучий стыд. Шёпот сестры. Чужие пальцы, впивающиеся в подбородок. Слова: «Ты будешь благодарна, что тебя вообще берут». Тяжёлый молитвенник. Холод в часовне. Ощущение, что ты никому не нужна и тебя сбывают, как лишнюю скотину.
Марта зажмурилась.
— Нет… нет-нет-нет…
Карета подскочила так, что её швырнуло вбок. Снаружи раздался крик, потом дикий треск дерева. Что-то опрокинулось. Тяжёлый сундук ударил по стенке. Лошадь завизжала. Марта вцепилась в сиденье, но чужое тело оказалось слабым, непослушным. Её рвануло в сторону двери.
Мир перевернулся.
Буквально.
Она успела увидеть клочок серого неба в окне, каменную арку ворот, острые башни замка, чёрных людей на ступенях. Потом карета опрокинулась набок с таким грохотом, что у Марты выбило из лёгких весь воздух. Тяжёлый сундук сорвался и врезался ей в плечо. Где-то рядом посыпалась посуда. Ткань, дерево, железо, крик — всё смешалось.
На секунду стало тихо.
Потом снаружи раздался женский голос — сухой, ледяной, с явным раздражением:
— Дурной знак. Я же говорила, что не люблю спешки.
Ещё один голос, подобострастный, низкий, суетливый:
— Миледи, слава Богу, вы не в карете. Девчонка жива? Эй! Осторожнее там, сундуки не побейте!
Марта лежала боком, чувствуя, как в висках бьётся кровь. Во рту был вкус пыли. Плечо жгло. Колено саднило. Волосы — не её волосы, чужие, тяжёлые, длинные — упали на лицо липкими прядями. Она медленно подняла руку и коснулась щеки. Кожа была холодная. Щёки впалые. Сама рука — тонкая, почти подростковая.
Снаружи уже кто-то ломал дверь.
— Живая? — рявкнул мужской голос.
Марта не ответила.
Не потому, что не могла.
Потому что в эту самую секунду, среди боли, шока, запаха грязи, мокрой шерсти и дыма, она внезапно поняла две вещи.
Первая: она не умерла окончательно. Это было бы слишком просто.
Вторая: куда бы её ни занесло, здесь её никто не ждёт с любовью.
Значит, сначала — молчать. Смотреть. Понимать.
А потом уже решать, кого спасать, кого ставить на место и как, чёрт возьми, выжить там, где даже въезд в ворота выглядит как предупреждение.
Дверь рванули.
В лицо ударил сырой ветер. Запах камня, лошадиного навоза, дыма из плохого очага и холодной северной воды смешался в один тяжёлый, настоящий мир. Над ней нависло серое небо. На фоне высоких ворот темнели фигуры.
И где-то очень глубоко, под шоком, под ужасом и под бешеным стуком сердца, в Марте уже поднималась знакомая, жёсткая, собранная ясность.
Похоже, работа у неё снова была адская.

Глава 1.

Глава 1

К утру Марта знала уже одно: если судьба решила над ней издеваться, то чувство юмора у судьбы было мерзкое, затейливое и с явной любовью к сквознякам.
Она проснулась в узкой холодной постели под тяжёлым шерстяным одеялом, пахнущим старой овчиной, дымом и чем-то ещё — горьким, прогорклым, будто это одеяло до неё укрывало не человека, а мешок с прошлогодним зерном. Голова ныла, плечо после удара сундуком тянуло тупой болью, во рту пересохло так, словно ночью она жевала сукно, а не спала. На миг ей показалось, что всё это — дурной, густой, телесный бред после удара током. Потом она открыла глаза пошире, увидела над собой низкий балдахин из потемневшей ткани, пятна сырости на каменной стене, узкое окно-бойницу, из которого тянуло сырой белёсой мглой, и поняла, что бред никуда не делся. Просто стал интерьером.
Комната была маленькая, но не бедная в прямом смысле слова — скорее запущенная до обиды. Когда-то здесь, возможно, висели красивые занавеси, а сундук у стены был натёрт воском, а не покрыт серой пылью. Когда-то кувшин на столике не пах затхлой водой, а лавка у камина не шаталась на одной ножке. Сейчас же всё выглядело так, будто о порядке здесь молились чаще, чем его наводили.
Марта медленно поднялась, села на кровати и, шипя сквозь зубы, ощупала себя. Чужое тело всё ещё казалось чужим, но уже не так, как вчера — не как маска, а как неудобно надетая одежда, в которой придётся провести неизвестно сколько. Кости тонкие, запястья узкие, плечи острые, грудь маленькая, живот впалый. На внутренней стороне руки желтоватый старый синяк. На бедре ещё один. На левой ладони заживший порез. Колени в мелких ссадинах. Она осторожно коснулась рёбер и тихо присвистнула.
— Да ты, моя хорошая, не девушка, а набор для анатомички, — пробормотала она себе под нос.
Голос звучал моложе её настоящего и мягче, но интонация осталась её собственной — сухой, скептической. Это немного успокаивало. Пока у неё оставался сарказм, мир не мог победить окончательно.
Память предшественницы всё ещё не открывалась ровной книгой. Она вспыхивала клочками, как мокрая солома, — вспышка, дым, запах, и снова пустота. Холодная часовня. Брат, не глядящий в лицо. Младшая сестра с опущенными ресницами и тем блеском в глазах, который Марта отлично знала по реанимации у родственников, уже мысленно делящих квартиру умершего. Шёпот: «Она рада должна быть, что её взяли». Жёсткая рука служанки, затягивающей шнуровку так, будто хотела удавить. Чтение молитв. Страх. И ещё — ощущение, мерзкое, липкое, как холодный жир: тебя не выдают замуж, тебя сплавляют.
Дверь скрипнула.
Марта успела только натянуть на лицо то самое выражение, которое ещё вчера в карете показалось ей самым разумным: потупленный взгляд, сжатые губы, покорность. В комнату вошла низенькая женщина лет пятидесяти с круглым лицом, маленькими блестящими глазами и подбородком, который упрямо выдавался вперёд. На ней было тёмное платье хорошей шерсти, тесно облегающее полную фигуру, связка ключей звякала у пояса, а из-под чепца выбивались тусклые сальные волосы. За ней следовала девчонка лет двадцати — крепкая, румяная, с наглым свежим ртом и взглядом человека, который привык не кланяться, а только делать вид.
Экономка и её дочь, поняла Марта мгновенно, даже прежде, чем память услужливо подкинула колючее чувство неприязни предшественницы.
— Очнулась, — сказала старшая, окинув её взглядом с головы до ног так, будто оценивала невесту не для сына хозяев, а телёнка перед продажей. — Ну и хорошо. Миледи не любит, когда в доме сумятица.
Марта опустила глаза ещё ниже.
— Благодарю, — тихо сказала она.
— Благодарить будешь, когда запомнишь своё место, — вставила молодая, прислоняясь плечом к косяку. — А то по дороге уж больно много с тобой хлопот было.
«А ты, видимо, местная королева бурдюка и подложенной подушки», — подумала Марта, но вслух ничего не сказала.
Старшая поставила на стол миску и откинула крышку. В миске оказалась каша. Серая. Плотная. С комками. Без запаха, если не считать слабого духа подгоревшего молока и прогорклой крупы.
Марта посмотрела на это молча, потом подняла взгляд на женщину.
— Ешь, — велела та. — Сегодня тебе понадобятся силы.
— Для чего? — спросила Марта так тихо, будто боялась собственного голоса.
Экономка и её дочь переглянулись. В этом коротком взгляде было столько ехидного удовольствия, что у Марты внутри что-то холодно щёлкнуло.
— Для того, ради чего ты здесь, — произнесла старшая сладковато. — Ты теперь жена лорда.
Вот так просто. Без вздоха, без предисловия, без попытки обмануть.
«Капец, — подумала Марта. — Даже не завтрак, а сразу новости с элементами уголовщины».
Она не позволила себе ни вздрогнуть, ни побледнеть. Только опустила голову.
— Как будет угодно.
Дочь экономки тихо фыркнула. Явно ожидала если не слёз, то хотя бы испуга. Марта зачерпнула ложкой кашу и едва не скривилась. Она была не просто невкусной — она была оскорбительной. Крупа недоварена, молоко на грани скисания, соли почти нет, масла нет вовсе. Такой едой человека не кормят, такого человека медленно наказывают.
— Воду принесу, — сказала младшая и вышла.
Старшая задержалась ещё на мгновение.
— Миледи велела после трапезы спуститься в малую часовню. Одежду тебе уже подадут. И не задерживайся. Господь не любит ленивых дев.
«А людей, которые кормят умирающих этой дрянью, видимо, просто обожает», — отстранённо подумала Марта.
Когда дверь за ней закрылась, она поставила миску обратно и поднесла ложку к носу. Нет, ей не показалось. Прогорклый жир. Вчерашняя или позавчерашняя каша, разогретая кое-как. Так можно держать в полуживом состоянии слуг, но не человека после ранения. И уж точно не женщину, от которой зачем-то хотят ребёнка.
Она съела половину — через силу, медленно, почти не жуя, потому что желудок в этом теле был пустой и болезненно тянуло под ложечкой. Потом встала и подошла к маленькому мутному зеркалу, висящему у стены.
На неё смотрела девушка. Лет девятнадцати, может, двадцати. Худенькая до прозрачности. Большие глаза — тёмные, почти чёрные, на пол-лица. Волосы тусклые, тёмно-русые, густые, но запущенные, спутанные после дороги. Нос тонкий. Губы бледные. Щёки впалые. И при этом в чертах была та хрупкая, незаметная миловидность, которую в одном доме назовут «скромной», а в другом — «серой мышью».
— Ну здравствуй, — сказала Марта отражению. — Будем выживать, красавица.
Её одели в тёмное платье из грубой шерсти, чистое, но без всякой изысканности, словно в этом доме заранее решили, что новой леди роскошь не потребуется. Поверх накинули плащ и почти насильно сунули в руки молитвенник. Тяжёлый, потёртый, пахнущий старой кожей и ладаном. Марта едва не рассмеялась. Идеальный аксессуар для удобной дурочки.
Она шла по коридорам замка, будто по чужому телу: камень под ногами, холод, сырость, то и дело ударяющая в нос смесь дыма, мочи, кислого пива, старого жира и мокрой шерсти. Стены были толстые, узкие окна почти не давали света, факелы коптили, от чего на потолке ползли чёрные разводы. Здесь не просто не хватало хозяйки. Здесь не хватало мыла, щётки, проветривания, горячей воды и человека с характером.
По пути ей попадались слуги. Мужчины в грубой одежде, бледные, сутулые. Женщины — усталые, с красными от стирки руками. Кто-то кланялся. Кто-то отводил взгляд. Кто-то смотрел с любопытством и тем особым осторожным цинизмом, с каким в таких местах, наверное, встречают всё новое: доживёт — хорошо, нет — меньше хлопот.
Часовня оказалась крошечной. Холодной. Каменной, как гробница. Там уже ждали. Священник с лицом человека, который давно научился не удивляться ничему, кроме хорошего вина. Свекровь — высокая, сухая женщина в тёмном платье и меховой накидке. Лицо у неё было красивое когда-то, сейчас же на нём застыло выражение холодной благочестивой усталости. Серые глаза — умные, сухие, цепкие. Она не выглядела самодуркой. Она выглядела женщиной, которая привыкла держать дом, людей и себя в железной руке — и теперь эта рука дрожала от того, что жизнь уходит из-под контроля.
Возле стены, чуть позади, стояла всё та же экономка, а рядом с ней — её дочь, уже переодетая в платье получше и даже с лентой в волосах. Девица смотрела на Марту так, будто та явилась невестой не к лорду, а к её собственному кошельку.
И только потом Марта увидела его.
Мужа.
Он сидел в высоком кресле на колёсах — грубая местная попытка заменить носилки чем-то более достойным. На нём был тёмный дублет, слишком свободный в плечах. Ноги укрыты пледом. Руки — длинные, худые, с заметными суставами. Волосы тёмные, отросшие, тяжёлые, падают на воротник. Борода неровная, запущенная. Лицо — не старое, лет тридцать с небольшим, может, чуть больше. Резкие скулы. Тёмные брови. И глаза.
Господи, какие у него были глаза.
Не больные. Не бессильные. Не жалкие.
Голодные до ненависти.
Он смотрел на неё так, словно перед ним поставили ещё одно унижение, завернули в женское платье и потребовали расписаться в получении.
Марта едва не сбилась с шага. Он не был умирающим стариком. Он был опасным мужчиной, которого жизнь, боль и чужая власть догрызли почти до костей, но не лишили самой худшей силы — злой ясности.
Священник начал читать. Латынь, шотландский акцент, треск факела, запах воска. Марта механически отвечала, когда к ней обращались. Кто-то вложил её руку в холодные пальцы этого мужчины. Пальцы были сухие, ледяные, напряжённые, как натянутая тетива.
— Да капец, — выдохнула она почти неслышно, наклоняя голову, будто для молитвы.
Он услышал.
Марта поняла это по тому, как едва заметно дёрнулся угол его рта. Не улыбка. Нет. Скорее нервный, неверящий отклик человека, который уже забыл, что рядом могут звучать не только плачи и псалмы.
Свадьба закончилась так же быстро, как началась. Свекровь перекрестилась. Священник благословил. Экономка просияла лицом добропорядочной жабы. Дочь её прикусила губу — видно было, что ей хочется то ли плюнуть, то ли расплакаться.
— Отведите леди в её комнату, — сказала свекровь.
Голос был спокоен, ровен. И именно поэтому Марта насторожилась. Кричащих и истеричных она знала, с ними проще. А вот такие, тихие и точные, режут аккуратнее.
— Благодарю, миледи, — сказала Марта и опустила глаза.
— Благодари Бога, дитя, — ответила свекровь. — Он дал тебе судьбу лучше той, которой ты заслуживала.
Марта почувствовала, как внутри холодно разжимается что-то тяжёлое. Так. Понятно. Здесь будут не баталии на сковородках. Здесь будут медленные удушения шелковым шнуром из благочестивых фраз.
Её отвели обратно наверх. По дороге она шла медленно, с молитвенником в руках, стараясь запомнить повороты, лестницы, запахи, окна, двери. Где кухня. Где хозяйственные помещения. Где, вероятно, комнаты свекрови. Где могла быть его спальня.
Замок дышал запустением. В одном месте на стене выступила зелёная плесень. В другом половица у очага была насквозь чёрной от въевшегося жира. Из-за угла тянуло испорченной капустой. Где-то наверху ревел сквозняк, будто в щели застрял зверь. И всё это при явном наличии людей, денег, земли, титула и хозяйства. Значит, дело не в бедности. Дело в безрукости, равнодушии и в том, что здесь слишком долго занимались только выживанием положения, а не дома.
В своей комнате Марта не задержалась. Оставив молитвенник на виду, она постояла у двери, прислушалась и, убедившись, что коридор пуст, снова вышла.
Ходить с молитвенником оказалось удобно. Никто не приставал к женщине, которая смотрела в пол и будто бы спешила к очередной святой иконе. Один пожилой слуга даже отступил в сторону и перекрестился. Марта мысленно извинилась перед всеми святыми, которых сейчас использовала в качестве прикрытия, и свернула туда, откуда тянуло тёплым жирным воздухом.
Кухня нашлась быстро.
Вернее, сначала нашёлся запах. Старого дыма, лука, мокрой золы, кипящей крупы, немытых досок, прокисшего теста и чего-то мясного, варившегося слишком долго и без всякой надежды стать вкусным. Потом — шум. Лязг котлов. Бормотание. Шлепки теста по доске. Женский голос, ругающий кого-то за опрокинутую миску.
Марта спряталась за дверным косяком и осторожно заглянула.
Кухня была большой, тёмной, с закопчённым потолком и двумя огромными очагами. На крюках висели котлы. У стены стояли бочки. На столах — мука, мешки, ножи, потемневшие от времени доски. И всё это могло бы быть прекрасным царством еды, если бы не грязь. Толстый слой жира на камне возле огня. Липкие ручки ковшей. Мокрые тряпки в углу. Огрызки лука на полу. И выражения лиц у людей — не кухарок, а каторжан.
Главная кухарка — широкая женщина с красным лицом — как раз приказала девчонке спуститься в подвал за крупой и сама отвернулась к котлу. Марта проскользнула внутрь тихо, как тень.
На большом столе стояла миска с варёным мясом, серым, переваренным до волокон. Рядом — горшок с овсяной или пшённой кашей, такой густой, что ложка стояла. Ни масла, ни трав, ни даже нормально обжаренного лука. На отдельной деревянной тарелке лежали два куска хлеба — один явно для господ, второй, поплоше, для слуг.
Марта наклонилась к маленькому котлу, прикрытому крышкой. Под крышкой булькало что-то водянистое. Она понюхала и зажмурилась. Бульон для больного. На костях, почти без соли, с переваренным луком и, кажется, подгнившей репой.
— Господи, — прошептала она. — Да вы его не лечите, вы его добиваете.
В памяти сразу встала её собственная работа. Пациенты после тяжёлых травм. Белок, жиры, режим, чистота, вода, нормальная еда, массаж, перевязки. А тут? Холод, вонь, грязь, каша для могильщика и молитва вместо ухода.
Из коридора послышались шаги и голоса.
Марта метнулась за подвешенные связки сушёных трав — жалких, пыльных, используемых, кажется, больше для красоты, чем по делу.
Голоса приближались.
— …я вам говорю, миледи, недолго осталось, — это шептала экономка тем липким тоном, которым люди шепчут самые подлые вещи. — Он уже ест плохо. Ночью опять кашлял.
— Тем лучше, — ответила свекровь холодно. — Но не настолько быстро, чтобы разрушить мои планы.
Марта замерла.
— Девчонка, — продолжила экономка, — выглядит тихой. Слишком худенькая, правда.
— Откормят, — отрезала свекровь. — Она здесь не для пиршеств. Она должна зачать.
Марта почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— А потом? — спросила экономка.
Пауза.
Такая маленькая, почти благочестивая пауза.
— Потом Господь распорядится, — произнесла свекровь. — Если дитя родится живым, этого достаточно. Молодые женщины часто умирают в муках. Особенно слабые. Особенно те, к кому в доме нет привязанности.
Экономка тихо хихикнула.
— Кровь не остановилась — кто поспорит?
— Следите за языком, — сухо сказала свекровь. — Я не люблю грубости. Но мысль вы поняли правильно.
Марта вцепилась пальцами в край деревянной полки так, что ногти побелели.
Суррогатная мать. Инкубатор с молитвенником. Родить — и сдохнуть. Очень по-христиански, конечно. Прямо хоть икону им подари: «Святая покровительница лицемерного убийства».
— А если он откажется? — осторожно спросила экономка.
— Он не откажется, — ответила свекровь. — Он слишком хорошо воспитан, чтобы опозорить мой дом открытым неповиновением. И слишком слаб, чтобы бороться со мной.
После этого шаги удалились.
Марта ещё несколько секунд стояла неподвижно. В голове было удивительно ясно. Страха почти не осталось. Гадливость — да. Холодная злость — да. Но не страх.
— Так, — пробормотала она себе под нос. — Значит, я тут не жена. Я тут расходный материал с функцией матки. Отлично. Просто замечательно. Вот же везение. Некоторые попаданки, наверное, в принцев попадают, в шёлк, в сады, в ванны с розовыми лепестками. А я — в шотландскую дыру к умирающему лорду, сумасшедшей мамаше и жирной жабе с планом меня похоронить после родов. Ну, Марта, поздравляю. Повышение.
Она выскользнула из кухни и пошла дальше, медленно, будто продолжала богомольный обход. На этот раз под ноги смотрела уже не для вида. Она думала.
Если свекровь врёт себе, что действует ради рода, то её не прошибёшь слезой. Если экономка и дочь рассчитывали закрепиться через больного хозяина, то новая жена — угроза. Если муж действительно при смерти, у неё очень мало времени. А если он не при смерти, а просто загнан и неправильно лечен… тогда всё ещё интереснее.
Частичная память предшественницы шевелилась. Всплыла лестница. Поворот налево. Большая дверь с железными полосами. Комната, куда молодую госпожу не пускали даже раньше, когда она только приехала. Вспыхнуло ещё одно: чья-то фраза — «не тревожьте милорда, ему нужен покой». Да, конечно. Лучшее лекарство от пролежней, истощения и депрессии — покой, холод и жидкая помойка на костях.
Она дошла до внутреннего двора. Серое небо висело низко, будто пригнулось к башням. Ветер тянул по камням мокрый запах земли, конского навоза и реки где-то внизу. У стены лежали опрокинутые сундуки, ещё не до конца разобранные после вчерашнего приезда. Один раскрыт. Из него выглядывал кусок дешёвого полотна, молитвенник, гребень и свернутая сорочка. Вот и всё приданое проданной девки.
Марта задержалась на крыльце и впервые как следует оглядела замок.
Он мог быть красивым. Высокие серые стены, две башни, деревянные галереи, внутренний двор, ворота, над которыми чернела решётка. За стеной, дальше, виднелись облетевшие деревья и полоска воды — река или широкий ручей. Где-то вдали, за зубцами, серели холмы. Ветер был не просто холодный — пронизывающий, северный, с влажной злобой. Камень под ним стыл насквозь. Если здесь не утеплить комнаты, не наладить очаги, не перекрыть щели, зимой они будут жить внутри огромного каменного гроба.
Во дворе несколько мальчишек-слуг возились у конюшни. Лошадь была плохо вычищена. У колодца стояла бочка, возле которой уже образовалась жирная лужа. Куры копались почти у самого входа в хозяйственную пристройку. Всё говорило одно и то же: никто не управляет. Никто не связывает мелочи в систему. Дом живёт по привычке, но хозяина у него нет.
— Ага, — пробормотала Марта. — Значит, будем оживлять и дом, и лорда. Главное — самой не сдохнуть по дороге.
Она ещё немного походила, изображая смиренную прогулку, потом, когда день начал тянуться к серому раннему вечеру, вернулась в свою комнату. Там её ждал ужин. Та же каша, только гуще. Кусок хлеба. Чашка жидкого эля. Она смотрела на это с таким презрением, будто миска лично оскорбила её медицинское образование.
— На таком питании вы хотите от меня наследника? — тихо спросила она у пустой комнаты. — Гениально. Вы бы ещё меня палкой по почкам били для улучшения фертильности.
Есть всё равно пришлось. Она заставила себя. Слабому телу нужен был хоть какой-то ресурс. Потом села у камина — еле тёплого, дымящего — и сделала то, что умела лучше всего, когда не понимала, как жить дальше: разложила внутри себя задачу на части.
Первое. Не показывать ум, характер и зубы раньше времени. Пусть считают покорной. Второе. Найти способ нормально есть. Третье. Осмотреть мужа. Четвёртое. Понять, кто в замке не окончательно сгнил мозгами и с кем можно будет работать. Пятое. Не беременеть, пока не разберётся, что тут к чему. Потому что умирать на родах ради чужого рода она не собиралась.
На пятом пункте Марта даже хмыкнула. Откуда такая роскошь — «не беременеть» — в веке, где о нормальной контрацепции слыхом не слыхивали? Впрочем, это был вопрос потом. Сначала — больной.
К ночи замок стих не полностью, но тяжело, глухо. Где-то хлопали двери. Где-то лаяла собака. Внизу звякнули кружки. Потом стало тише. Факел в коридоре потрескивал. Из щели у окна тянуло ледяным воздухом.
Марта выждала.
Сняла туфли. Накинула плащ. Снова взяла молитвенник — теперь уже просто по привычке, как маскировочный халат. И выскользнула в коридор.
Ночью замок был ещё страшнее. Тени делались густыми. Стены будто надвигались. Дым от факелов щипал глаза. На повороте она чуть не налетела на служанку с кувшином, но вовремя склонила голову и пробормотала что-то про молитву за здоровье супруга. Служанка отступила с облегчением. Очень удобно, когда тебя считают блаженной.
Память предшественницы, эта капризная дрянь, вдруг снова помогла. Лестница вниз. Поворот. Длинный коридор с вытертым ковром. У стены старый гобелен с оленями. Последняя дверь справа.
У двери никого не было.
Вот это уже совсем интересно.
Марта медленно нажала на кованую ручку. Дверь подалась почти беззвучно.
В комнате пахло болезнью.
Сразу. Безошибочно.
Потом, поверх — дымом, старым потом, сыростью, немытой шерстью, вином и чем-то лекарственным, но таким слабым и нелепым, будто кто-то пытался отмолить заражение настоем шалфея.
Очаг догорал. На столе стояла свеча. Шторы у кровати были отдёрнуты. Самой кровати Марта сначала даже не увидела — взгляд сразу нашёл человека в кресле у огня.
Он не спал.
Сидел, полуобернувшись к пламени, укрытый пледом по пояс. Свет ложился на его лицо резкими полосами, выделяя скулы, тёмную щетину, провалы под глазами. Волосы были спутаны, на вороте рубахи — пятно от пролитого бульона или лекарства. Одна рука лежала на подлокотнике — сильная когда-то рука, теперь похудевшая, но всё ещё с тяжёлой костью. Вторая сжимала пустую чашу.
Нога… Марта сразу увидела. Правая. Уложена неестественно, чуть вывернута. Под пледом угадывалась грубая фиксация, давно снятая или ослабленная. Колено отекло. Положение бедра ей не понравилось сразу. И ещё ему явно было больно — не острой болью, к которой кричат, а той постоянной, грызущей, от которой человек становится злым и молчаливым.
Он поднял голову.
Их взгляды встретились.
На расстоянии нескольких шагов его глаза были ещё страшнее. Тёмные, лихорадочно ясные, усталые до черноты и при этом полные такой холодной ненависти, что у любой другой девочки на её месте душа бы ушла в пятки.
Марта стояла в дверях, чувствуя, как внутри неё будто щёлкают один за другим знакомые тумблеры.
Истощение. Хроническая боль. Вероятно, плохо сросшийся перелом или повреждение сустава. Дефицит питания. Мышечная атрофия. Депрессия. Запущенный уход. Возможно, пролежни, если его долго держали в постели. Возможно, проблемы с лёгкими — кашель, сырость, дым. И всё это при сохранном уме, характере и — слава богу — злости. Злость — это хорошо. Злость значит, не умер внутри.
Она вдруг перестала быть испуганной попаданкой, девочкой в чужом платье, ненужной невестой, проданной роднёй. Всё это никуда не делось, но отступило. Перед ней сидел тяжёлый пациент. Почти безнадёжный по местным меркам. И абсолютно вытаскиваемый — если успеть, если не дадут, если этот упрямец сам не решит лечь и спокойно сдохнуть назло всем.
Он смотрел на неё так, будто ждал либо слёз, либо мольбы, либо попытки исполнить супружеский долг прямо на костях собственного отчаяния.
Марта молчала.
В горле пересохло не от страха. От злого, собранного решения.
«Я тебя вытащу, — подумала она, не сводя с него глаз. — Даже если ты меня за это возненавидишь. Даже если твоя маменька с этой жабой попытаются меня прикопать под часовней. Даже если мне придётся сначала отмыть тебя, откормить, побрить и научить заново сидеть без этой мученической физиономии. Ты мне ещё тростью по полу стучать будешь, лорд ты несчастный».
Его ноздри чуть дрогнули. Похоже, он принял её молчание за испуг.
Очень хорошо.
Пусть.
Марта сделала один шаг в комнату и прикрыла за собой дверь.
Свеча дрогнула. Пламя в очаге хрустнуло поленом. За стеной завыл ветер.
А в ней, вместо шока и паники, окончательно проснулась врач.

Глава 2.

Глава 2

Ночь в замке не была тишиной.
Она была шёпотом камня, сквозняка и чужой боли.
В узкое окно его комнаты бился сырой ветер с реки, и от этого пламя свечи на столе всё время дрожало, вытягивалось тонким жёлтым язычком и снова оседало, словно тоже устало жить в этом доме. Очаг догорал плохо. Не грел — коптил. Дым лениво полз под потолок, смешиваясь с запахом прогорклого масла, кислого белья, старого пота, сырости, нагретой шерсти и того сладковато-гнилого духа, который Марта знала слишком хорошо и слишком не любила.
Запахом начинающейся беды.
Она прикрыла за собой дверь и на миг остановилась, давая глазам привыкнуть. Комната была больше её собственной, когда-то, возможно, даже нарядной, но сейчас выглядела как спальня человека, которого не лечили, а дожидались. На стенах висели два потемневших гобелена, один перекошен. У окна — тяжёлый сундук с треснувшей крышкой. На столе — кувшин, кубок, огарки, миска с нетронутой кашей, корка хлеба и чашка с застывшим жирным налётом по краю. У изножья широкой кровати — скамья, на которой валялись сапоги, ремень и смятая рубаха. На полу — шерсть собачья или овечья, крошки, пыль, потемневшие капли чего-то старого. Возле стены стояло кресло на грубо приколоченных колёсиках — тяжёлое, низкое, неудобное. Именно в нём он и сидел.
Лэрд Иэн Маклейн.
Имя всплыло из обрывков чужой памяти почти сразу, как только Марта увидела его днём в часовне. Тогда её спасла необходимость держать лицо. Сейчас спасать было нечего. Можно было смотреть.
И она смотрела.
Он сидел чуть боком к огню, будто грелся не потому, что хотел, а потому, что тело больше не спрашивало его согласия. На плечах — тёплый плащ, под ним тонкая рубаха, распахнутая у горла. Волосы, когда-то, наверное, аккуратно подстриженные по дворянской моде, теперь тяжёлыми тёмными прядями падали на шею и скулы. Борода отросла неровно, местами гуще, местами редкая, с запутавшимися светлыми нитями сухой соломы или шерсти. Лицо истончилось так, что скулы казались выточенными ножом. Но самым страшным были не худоба и не бледность.
Страшнее всего была запущенность.
Не та, что от нескольких тяжёлых дней. Нет. Это была долгая, вязкая, унизительная запущенность человека, который слишком долго не был хозяином ни дома, ни собственной постели, ни собственного тела.
Он не отвёл взгляд.
— Ну? — спросил он хрипло.
Голос у него был низкий, сорванный, с той сухой шершавостью, которая бывает либо после долгого кашля, либо после месяцев молчаливой злости. — Вас прислали исполнить супружеский долг? Могли бы дать мне хотя бы ещё пару дней, чтобы я выглядел чуть менее покойником. Хотя, пожалуй, вашей свекрови так даже удобнее. Меньше неловкости.
Марта не дрогнула. Только подошла ближе и поставила молитвенник на край стола.
— Нет, — сказала она спокойно. — За этим я не пришла.
У него дёрнулся угол рта.
— Надо же. А я уже решил, что меня ждёт незабываемая ночь. Вы, я, этот аромат умирающего очага и моя несравненная хромота. Романтика, достойная баллады.
— С балладами у нас, похоже, плоховато, — сухо ответила Марта. — А вот с вонью и безумием всё отлично.
Он моргнул. Не от её слов — от тона. Похоже, с ним давно не говорили так, будто он ещё человек, способный слышать смысл, а не умирающий реликт рода.
— Кто вы такая? — спросил он после паузы.
— Ваша жена, к сожалению, — сказала Марта. — Но сегодня ночью я пришла не как жена. Я пришла поговорить о том, как нам обоим не сдохнуть в этом чудесном доме.
Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто решал, не бредит ли. Потом, совершенно неожиданно, коротко рассмеялся.
Смех был именно таким, как она и представляла: давно не звучавшим, ржавым, похожим на карканье простуженного ворона. В нём не было веселья, только усталое недоверие и почти злая насмешка над самим фактом разговора.
— О будущей жизни? — переспросил он. — Серьёзно? Здесь? Со мной?
— Да. Потому что вы мне нужны живым.
— Зачем? Чтобы ваша доля брачного мученичества длилась дольше?
— Чтобы ваша матушка не сдала меня сначала в вашу постель, а потом в могилу под видом родильной горячки, — так же ровно ответила Марта.
Теперь он уже не засмеялся. Только глаза стали острее.
— Так. Значит, вы не только умеете ходить с молитвенником, но и подслушивать.
— Я быстро учусь. Особенно когда речь идёт о моей шее.
— И что же вы услышали?
— Достаточно, чтобы понять: меня сюда привезли не как хозяйку, не как леди и даже не как человека. Меня привезли как живой сосуд для наследника. Желательно одноразовый. Вас, насколько я поняла, тоже давно похоронили, просто пока забыли закопать. Я не люблю, когда мной распоряжаются, а вы, судя по лицу, не любите, когда вас добивают кашей.
Он перевёл взгляд на миску на столе. На дне ещё темнела густая сероватая масса. Ноздри его едва заметно дрогнули.
— Это вы верно заметили, — сказал он. — Но вам-то что с того? Вы молоды. Симпатичны, насколько позволяет этот дом. Могли бы вести себя смирно. Родить ребёнка. Моя мать умеет быть щедрой, когда ей выгодно.
— А я умею считать, — Марта чуть склонила голову. — И вижу, что после ребёнка я здесь не проживу долго. Слишком уж удобно будет списать всё на женскую слабость, кровь, Божью волю и местного священника. Нет уж. Мне новая жизнь досталась случайно, но я намерена за неё драться.
Он помолчал, разглядывая её так, будто пытался понять, где в этой бледной худенькой девушке скрыт подвох.
— Новая жизнь? — повторил он. — Вы странно говорите.
— А вы странно живёте, — отрезала Марта. — Так что мы квиты.
Она подошла ещё ближе. Теперь между ними был только столик и дрожащее пламя свечи. Чем ближе она оказывалась, тем отчётливее видела детали. Серый налёт усталости на коже. Неровно заживший рубец у линии волос. Впалые виски. Слишком сухие губы. На запястьях — синеватые жилки. Пальцы сильные, но похудевшие. И боль. Она видела её в том, как он держал плечо, как избегал лишнего движения, как напрягалась челюсть, когда он переводил вес тела.
— Я хочу вас осмотреть, — сказала Марта.
— Как трогательно. Сразу после венчания. Мне даже неловко от такой стремительности.
— Не паясничайте. У вас, по запаху, уже начались пролежни. Возможно, нагноение. Нога срослась неправильно. Вы истощены. У вас либо затяжной кашель от сырости и дыма, либо вам ещё и грудь после лихорадки посадили. Кормят вас как наказанного слугу. Моют, если я правильно понимаю, примерно по большим праздникам. И это я ещё молчу про бельё.
Тишина в комнате стала плотнее.
Он перестал смотреть на неё с насмешкой. Теперь во взгляде была настороженность.
— Кто вам это сказал?
— Ваш запах, — сухо ответила Марта. — И мои глаза.
— Во что монашек теперь учат? — протянул он. — Различать гниль по воздуху?
— Думаете, монастырь — единственное место, где женщины могут чему-то научиться? — Марта скрестила руки на груди. — Вы можете считать меня кем угодно — ведьмой, дурой, чудом, подарком небес или личным наказанием. Мне всё равно. Но если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду прямо сейчас. И через месяц вас, скорее всего, похоронят. Если хотите попробовать другой вариант — слушайте.
Он долго смотрел ей в лицо. Потом медленно откинулся на спинку кресла. Движение далось ему тяжело: по скулам пробежала тень боли, правая нога под пледом едва заметно дёрнулась, пальцы вцепились в подлокотник так, что побелели костяшки.
— Говорите, — сказал он наконец.
Марта коротко вдохнула. Вот. Первый шаг.
— Мне нужен месяц.
— Какая скромная просьба.
— Месяц вашего покровительства и вашего приказа в доме. Ваша мать не подпустит меня ни к кухне, ни к белью, ни к людям, ни тем более к вам, если вы сами этого не потребуете. А без этого я вас не подниму.
— Вы так уверены, что сможете?
— Нет, — честно сказала Марта. — Я не уверена, что полностью вас вылечу. Бегать, прыгать и размахивать мечом, как раньше, вы, возможно, уже не будете. Нога срослась дрянно. В этих условиях ломать и ставить заново я бы не рискнула — слишком велик шанс, что вы просто не переживёте. Но посадить вас увереннее, снять хотя бы часть боли, убрать гниль, откормить, вернуть силу рукам, заставить снова держать голову, научить ходить сначала с опорой, потом с костылями — это возможно. Если вы сами не решите умереть назло мне.
Он вскинул глаза.
— Вам многое известно о костях.
— И о людях, которые уже легли в могилу мысленно, а телом ещё нет.
— Допустим. — Иэн чуть прищурился. — А что получаете вы?
— Жизнь, — ответила Марта сразу. — И, желательно, не в навозе и не в молитвах о моём тихом посмертном смирении. Я хочу выжить. Хочу тёплую комнату, нормальную еду, чистое бельё, возможность распоряжаться хотя бы частью хозяйства и не быть превращённой в свиноматку на один приплод. Вам нужен союзник. Мне нужен хозяин дома, который скажет: эту женщину слушать. Мы можем помочь друг другу.
— А если я скажу, что мне всё равно? — тихо спросил он. — Что я устал? Что я уже прожил достаточно боли для трёх жизней? Что мне надоело быть зрелищем для матери, игрушкой для милосердия священника и предметом шёпота слуг? Что мне, чёрт подери, действительно всё равно?
Марта помолчала. Потом подошла ещё ближе и, опершись ладонью о край кресла, наклонилась так, чтобы он видел только её лицо, а не жалкую смиренную девочку в шерстяном платье.
— Тогда я вам не поверю, — сказала она тихо. — Потому что человеку, которому всё равно, не хватает сил на такую красивую злость.
У него дрогнули ноздри.
Она продолжила, уже жёстче:
— Вам не всё равно. Вам больно, вас унизили, вас заперли в этом кресле, отняли у вас оружие, людей, власть, любовницу, даже право вонять по собственной воле — всё делается за вас и без вас. И вы ненавидите всех, кто рядом. Это не равнодушие. Это живая, очень кусачая ярость. А ярость — хороший материал. Если её не спускать на меня, конечно.
Теперь он смотрел на неё уже не как на странную жертву брачной сделки. Скорее как на опасное, пока не изученное существо.
— Вы хамка, — произнёс он почти задумчиво.
— Я практична.
— Вы даже не знаете, где находитесь.
— На севере, в каменном холодильнике под управлением вашей матери, экономки-манипуляторши и её наглой дочери, которая, если я верно поняла, раньше делила с вами постель. Мне уже достаточно для начала.
При этих словах он вдруг отвёл взгляд. Не надолго. На одно мгновение. Но Марта заметила. И отметила.
— Дженнет, — сказал он ровно, снова глядя на неё. — Дочь экономки зовут Дженнет Керр. Её мать — Мойра Керр. Мою мать — леди Морвен. Чтобы вы знали имена тех, кто будет пытаться вас сожрать.
— Благодарю, — кивнула Марта. — Полезно. А вас, стало быть, зовут Иэн Маклейн. Лэрд, которого кормят как захудалого пастуха.
— Когда-то пастухов у меня кормили лучше, — сухо сказал он.
— Я заметила.
На этот раз пауза между ними уже не была враждебной. Напряжённой — да. Колючей — безусловно. Но в ней появилась работа мысли.
Он первый нарушил молчание.
— Допустим, я соглашусь. Что вы сделаете сейчас, этой ночью, чтобы убедить меня, что вы не просто девка с острым языком?
— Осмотрю вас. По-настоящему. И скажу, насколько всё плохо.
— А потом?
— Потом мы вымоем вас, сменим бельё, посмотрим раны, уберём всё, что уже гниёт, и я велю принести горячей воды. Вам подстригут волосы и бороду. Потому что если я ещё день буду смотреть на этот воронник на вашей голове, то начну требовать за это отдельную плату.
Он опять коротко рассмеялся тем самым каркающим смехом. Но теперь в нём было на полтона больше живого.
— Смело.
— И разумно. Вы лэрд, а выглядите как человек, которого нашли под мостом и постеснялись добить.
— Вы всегда так утешаете больных?
— Только тех, у кого есть шанс меня пережить.
Он смотрел на неё, а Марта уже мысленно раскладывала всё по полкам. Нужна вода. Чистая ткань. Ножницы или нож. Жир или масло для кожи. Отвар, если удастся найти. Чистая солома или хотя бы свежие простыни. И кто-то из слуг, кого можно использовать и кто не побежит сразу к Морвен.
— У вас есть служанка, которая ещё не сгнила от сплетен? — спросила она.
— Есть одна, — ответил Иэн после короткой паузы. — Фиона. Молодая. Больше боится, чем врёт.
— Сойдёт.
— А если она донесёт моей матери?
— Значит, мы всё равно ничего не теряем.
Он прикрыл глаза на секунду. На виске дрогнула жилка.
— Чёрт с вами, Марта, — сказал он уже без титула и без вежливой отстранённости. — Я дам вам месяц.
— Не месяц. — Она покачала головой. — Месяц — это чтобы увидеть, что вы не умираете. А чтобы вы встали по-настоящему, нужно дольше. Но на месяц мне нужен карт-бланш. Дальше будете решать по результату.
— Вы ещё и торгуетесь.
— А как иначе? Я в этом доме единственный человек без земли, денег и вооружённых людей. Мне остаётся только язык.
— Это заметно.
Он вдруг попытался двинуться, видимо, собираясь подняться или дотянуться до колокольчика, но тело подвело. Боль ударила так явно, что у него побелели губы. Марта уже инстинктивно шагнула к нему.
— Не дёргайтесь, — резко сказала она. — Сначала я смотрю ногу.
— Какая вы нежная.
— Зато полезная.
Она опустилась на корточки перед креслом и осторожно приподняла край пледа. От увиденного у неё внутри всё мгновенно стало очень тихим.
Правая нога, от середины бедра до голени, была перетянута чем-то вроде старой шины и тугой повязки, которую давно уже следовало снять и выбросить. Ткань местами потемнела от старого пота и какого-то просочившегося гноя. Колено распухло. Голень казалась слишком тонкой на фоне отёка выше. Кожа на стопе бледная, синеватая. Пальцы холоднее, чем должны быть. А над пяткой, где плед задрался выше, Марта увидела красно-багровое пятно, уже лоснящееся, с треснувшей кожей по краю.
— Пролежень, — тихо сказала она. — И не один.
— Я догадывался, что кресло не прибавляет мне красоты.
— Вам не красоты не прибавляет, а почти гангрену. Кто вас перевязывал в последний раз?
— Старый лекарь. Дней... — он задумался. — Пять назад? Семь? Не знаю. Он давно твердит, что тут всё в руках Бога.
— Очень удобно для бездарей, — сквозь зубы бросила Марта.
Она аккуратно коснулась пальцами повязки, принюхалась, потом подняла глаза на Иэна.
— Будет больно.
— Мне не привыкать.
— Это не геройство. Это просто факт. Не путайте.
Он ничего не ответил.
Марта развязала верхний узел, потом второй. Ткань отходила тяжело, местами присохла к коже. Иэн молчал, но челюсть у него напрягалась всё сильнее. Когда повязка дошла до области колена, из-под неё пахнуло так, что Марта еле заметно сжала ноздри. Не трупным. Пока ещё нет. Но воспалённым, затхлым, мокрым.
— Да-а, — выдохнула она. — Это у вас тут не лечение, а конкурс на самую медленную казнь.
Под повязкой оказалась нога, которую действительно когда-то ломали тяжело и, вероятнее всего, ещё и рвали железом или копытом. По наружной стороне бедра старый длинный рубец. Колено деформировано. Ниже — бугристая неправильная кость под кожей. На внутренней поверхности голени два воспалённых участка, один уже с подтекающим краем. Кожа вокруг сухая и шелушащаяся. Мышцы исхудали так, что нога казалась чужой, приставленной к сильному телу другого мужчины.
— Набег? — коротко спросила Марта, осматривая.
— Засада, — бросил он. — На границе. Мы вышли к речному броду, а нас там уже ждали. Кто-то слил маршрут.
— Сосед?
Он уставился на неё.
— Вы и это уже поняли?
— Я умею складывать два и два. Человек в вашем состоянии, живой, но обезвреженный, слишком удобен для соседа. Особенно если земли хорошие.
— А вы точно не ведьма?
— Нет. Я просто злая.
Она осторожно ощупала голень, проверяя температуру тканей, чувствительность пальцев, попыталась понять, где боль сильнее. Он шипел, иногда закрывал глаза, один раз рвано выдохнул сквозь зубы такое, что, будь Марта чуть менее уставшей, оценила бы по достоинству.
— Прекрасно ругаетесь, — заметила она.
— Это всё, что мне осталось от прежних талантов.
— Неправда. У вас ещё остались ум, злость и красивые руки. Для начала вполне достаточно.
Он открыл глаза так резко, будто его ударили не словом, а плетью.
— Вы странная женщина.
— Других в запасе нет.
Она встала.
— Хорошо. Слушайте. Сейчас вы прикажете позвать Фиону. При ней скажете, что с этой ночи она служит мне, а мои распоряжения касательно вас — ваши распоряжения. Потом она принесёт горячей воды, ножницы, бритву, чистое бельё, сколько найдёт, и побольше тряпок. Не серых от грязи, а чистых. Если есть хороший мёд — тоже. Если есть уксус — ещё лучше. Если сумеет добыть ивовую кору или сушёный тысячелистник — вообще прекрасно. И масло. Любое приличное масло, не это их прогорклое позорище.
— Вы собираетесь варить из меня рагу? — сухо спросил он.
— Нет. Собираюсь сделать так, чтобы вы не сгнили раньше срока. Мёд на воспалённые раны хорош. Тысячелистник стягивает и сушит. Ивовая кора снимает жар и боль. Уксусом можно промыть, если не дурак тот, кто разводит. Чистота, Иэн. Для начала мне нужна банальная чистота.
Он долго смотрел на неё. Потом потянулся к маленькому бронзовому колокольчику на столе и взял его в руку. Пальцы дрожали едва заметно, но звякнул он уверенно.
Ждали недолго. Вошла девочка лет шестнадцати — светловолосая, в простом тёмном платье, с испуганными глазами. Фиона. Лицо веснушчатое, руки красные от холодной воды.
— Милорд? — тихо сказала она, не поднимая глаз.
— Слушай внимательно, — произнёс Иэн усталым, но твёрдым голосом. И впервые за всю сцену Марта услышала в нём хозяина. Не сломанного пациента, не сына своей матери. Хозяина. — С этой ночи ты служишь леди Марте. Всё, что она велит для моего ухода, еды, белья, воды и комнаты, — моё веление. Поняла?
Девочка моргнула так, будто ожидала услышать всё, что угодно, кроме этого.
— Да, милорд.
— Повтори.
— С этой ночи я служу леди Марте. Всё, что она велит для вашего ухода, — ваше веление.
— Хорошо. — Он прикрыл глаза на мгновение. — И если хоть слово об этом раньше времени дойдёт до моей матери через твой язык, я найду в себе силы велеть тебя выгнать прежде, чем она успеет тебя защитить. Это тоже понятно?
Фиона побледнела сильнее.
— Да, милорд.
Марта смотрела на него и мысленно кивнула. Вот. Вкус жизни ещё не совсем умер. Просто завален мусором, болью и материнской опекой.
— Отлично, — сказала она уже Фионе. — Тогда быстро. Горячая вода — много. Чистые простыни, рубаха, полотна для перевязки, ножницы, бритва, гребень. И мыло, если в этом доме знают такое слово. Если нет — хотя бы золу и щёлок. Ещё масло, уксус, мёд и всё, что найдёшь из тысячелистника, шалфея, коры ивы, подорожника. И тихо. Если встретишь Мойру — скажешь, что милорду дурно и он велел не беспокоить. Беги.
Фиона кинулась так, будто ей дали шанс спастись самой.
Когда дверь закрылась, Иэн посмотрел на Марту с новым выражением. В нём всё ещё было недоверие, но уже не пустое. Скорее тяжёлое, осторожное любопытство.
— Вы командуете так, словно родились здесь.
— Нет, — сказала она и подошла к столу за свечой. — Я просто слишком хорошо знаю, как быстро человек превращается в труп, если вокруг него много благочестия и мало мыла.
Она поставила свечу ближе к кровати.
— Теперь о неприятном. Вам нужно перебраться туда. В кресле вы догниёте быстрее.
— Я не смогу.
— Сможете. С моей помощью и с руганью. Второе даже важнее.
— Вы не устали мне приказывать?
— Ещё нет. Но если вы и дальше будете смотреть на меня так, словно я лично устроила вам засаду у брода, то могу начать брать плату за терпение.
Он качнул головой и вдруг снова, очень тихо, рассмеялся. Смешно ему, кажется, не было. Но звук шёл уже легче, меньше напоминая карканье.
— Ладно, Марта, — сказал он. — Пробуйте. Вы действительно ничего не теряете.
— Ошибаетесь. Я теряю сон, силы и остатки прежней жизни. Так что постарайтесь ценить.
Фиона вернулась с таким количеством вещей, будто вынесла полдома. За ней шёл запах горячей воды, щёлока, льняного полотна и холодного коридора. На подносе дрожали две свечи. Под мышкой она тащила свёрток белья. В руках — таз и кувшин.
— Хорошая девочка, — сказала Марта. — Теперь закрой дверь на засов.
Когда засов лёг на место, комната вдруг стала почти отдельным миром. Здесь были только они трое, пламя, вода, запахи и работа.
— Сначала волосы, — решила Марта. — И борода. Потом тело. Потом постель. Потом нога.
— Вы всегда начинаете лечение со стрижки? — спросил Иэн, пока Фиона ставила таз.
— Нет. Но иногда человеку нужно хоть немного перестать быть похожим на собственный памятник.
Она взяла ножницы. Старые, тяжёлые, но острые. Подошла к креслу. Поймала взгляд Иэна.
— Дёрнетесь — отрежу ухо. И тогда будете ещё и однобоким красавцем.
— Очаровательно, — буркнул он.
Первая прядь упала ему на плечо, потом на пол. Волосы были густые, тёмные, холодные на ощупь. Под ними обнаружилась сильная шея, слишком худая сейчас. Фиона, осмелев, подала гребень. Марта работала быстро, уверенно, как когда-то стригла отца после летнего сенокоса, а потом в интернатуре — лежачих стариков, у которых под волосами прели затылки.
Бороду пришлось укорачивать осторожнее. Потом тёплой водой размочить щетину. Потом — бритва. Иэн сначала напрягся, когда холодное лезвие коснулось шеи, но Марта только фыркнула.
— Да расслабьтесь вы. Я не стану вас убивать. Это, боюсь, слишком быстро решит мои проблемы.
— А если я скажу, что не привык, когда меня бреет жена?
— А я не привыкла брить лордов среди ночи в замке, который пахнет как мокрый чулан. Видите, как мы оба страдаем.
Фиона прыснула и тут же зажала рот ладонью, испуганно глядя на хозяина. Но тот неожиданно не рассердился. Только прикрыл глаза, позволяя Мартe работать.
Когда лицо его очистилось от лишнего, он словно помолодел на несколько лет. Черты стали резче, благороднее, рот — твёрже, подбородок сильнее. Под слоем запущенности оказался красивый, очень мужской, очень упрямый человек.
«Ну вот, — подумала Марта. — Теперь хотя бы видно, кого я спасаю, а не только сколько в нём гноя и злости».
— Что? — спросил он, уловив, должно быть, выражение её лица.
— Ничего. Просто под бородой у вас обнаружилось лицо. Это уже победа.
— Льстите?
— Констатирую.
Потом было сложнее.
Снять с него рубаху. Поддержать. Пересадить на край кровати. Тело у него ещё оставалось сильным сверху, но нижняя часть слушалась плохо, а боль простреливала при каждом неосторожном движении. Он стискивал зубы, иногда тихо рычал, однажды выругался так яростно, что Фиона шарахнулась к стене.
— Правильно, — коротко сказала Марта. — Злитесь. Это лучше, чем лежать и ждать милости Господа.
Когда рубаха ушла в сторону, стало видно остальное.
Грудь худая, но с широкой костью. Рёбра проступают. На левом боку старый синяк, уже желтеющий. На спине — два красных пятна у лопаток и один настоящий пролежень ниже, ближе к крестцу, уже мокнущий по краю. Кожа на плечах сухая, местами шелушащаяся. На пояснице потёртость. Всё это можно было вытащить. Всё это было отвратительно запущено, но ещё не безнадёжно.
— Сволочи, — тихо сказала Марта, сама не заметив, что вслух.
— Не спорю, — так же тихо ответил Иэн.
Она сама вымыла его сначала грубой тканью с тёплой водой и щёлоком, потом чистой водой, потом осторожно промокнула сухим полотном. Работала спокойно, как работала в больнице, когда стеснение уже давно уступало место профессионализму. Фиона подносила воду, меняла полотна, молча ужасалась тому, как выглядит её хозяин без одежды и без лжи.
— Милорд... — прошептала она однажды, глядя на воспалённую спину.
— Молчи, — сказал он.
Но не грубо. Устало.
Марта обработала пролежни, насколько могла сейчас: тёплая вода, осторожно размочить, снять налипшее, промыть разведённым уксусом, потом дать подсохнуть. На один из участков нанесла мёд тонким слоем — спасибо бабушке, спасибо деду, спасибо тем временам, когда ей казалось, что деревенские хитрости просто милое прошлое.
— Это сработает? — спросил Иэн, наблюдая за ней из-под тяжёлых век.
— Это лучше, чем ничего. А «ничего» вас до этого и лечило.
Когда бельё на кровати сменили, простыни оказались не белыми, а бывшими белыми — вываренными, но сероватыми от возраста. Всё равно чище прежнего. Марта распорядилась подложить под больные места сложенные мягкие полотна, чтобы убрать лишнее давление. Потом снова занялась ногой — промыла воспалённые участки, аккуратно наложила свежие ткани, оставив место для доступа воздуху там, где это было нужно.
— Больно? — спросила она, затягивая повязку не туго, но надёжно.
— Вас это волнует? — огрызнулся он по привычке.
— Да. Боль можно терпеть, но нельзя ею жить. Она выедает человека изнутри.
Он не ответил. Только смотрел на неё странно, как будто примерял к ней новые слова, новое место, новую возможность.
Когда всё было закончено, он лежал в постели — чистый, подстриженный, с короткой щетиной вместо дикого заросля, в свежей рубахе, на свежем белье, и пах уже не гниющей комнатой, а тёплой водой, мылом, дымом и ещё чем-то человеческим.
Комната тоже изменилась. Фиона успела вынести грязное, открыть на щель ставню, стряхнуть с пола шерсть, убрать миски. Свечи горели ровнее. Воздух всё ещё оставался тяжёлым, но уже не тошнотворным.
Марта выпрямилась, потёрла шею и только тогда почувствовала, как устала сама. Тело предшественницы ныло от голода, напряжения и холода. Руки дрожали. В голове гудело. Но внутри было то редкое чувство, ради которого она, наверное, и стала врачом: ещё ничего не исправлено, а уже появился порядок. Уже не хаос.
Иэн смотрел на неё с подушки.
— Вы правда думаете, что за несколько недель я стану лучше?
— Да, — сказала Марта. — Если мне не будут мешать. Вы не побежите на охоту и не вскочите завтра с мечом. Но вы станете чище, сильнее и злее в нужную сторону. А там посмотрим.
— И что вы потребуете за это потом?
Она усмехнулась.
— Кухню. Кладовые. Право распоряжаться едой и бельём. Доступ к вам. И чтобы никто не совал мне в постель свои династические надежды без моего согласия.
— Скромная вы женщина.
— Очень. Особенно когда голодная.
Он неожиданно взглянул на неё уже без язвительности.
— Вы тоже истощены, — сказал он. — Щёки провалены. Запястья как у подростка. И глаза у вас не девичьи.
— Приятно познакомиться, — сухо ответила Марта. — Я тоже это заметила.
— Значит, начнёте с себя?
— Нет. С кухни. А уже через кухню — с себя, с вас и с замка. Всё связано.
Он медленно кивнул.
— Утром я поговорю с матерью.
— Хорошо.
— Она будет против.
— Я тоже.
Угол его рта чуть дёрнулся.
— Вам никто не говорил, что вы упрямая?
— Все. Но только те, кто выжил.
Фиона, стоявшая у стены с кувшином, вдруг посмотрела на Марту так, словно впервые увидела в ней не бледную новобрачную, а что-то другое. Не госпожу ещё. Но уже силу.
Марта это заметила и тут же закрепила:
— Фиона, с рассветом найдёшь для меня на кухне самый приличный бульон, какой там возможен, яйца, если есть, кусок хорошего хлеба, чистую ткань и всё, что я велела по травам. И никому не объясняй, зачем.
— Да, миледи, — выдохнула девочка.
«Миледи» прозвучало уже иначе. Не как формальность. Как проба нового порядка на вкус.
Марта подняла с пола молитвенник, машинально стряхнула с обложки пыль и направилась к двери. У порога обернулась.
— Иэн.
Он посмотрел на неё.
— Что?
— Спасибо, что не дали мне сейчас же стать вдовой. Это было бы очень неловкое начало семейной жизни.
На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Коротко, устало, почти незаметно. Но это была улыбка живого мужчины, а не тень в кресле.
— Идите уже, жена, — хрипло сказал он. — Пока я не решил, что вы мне снитесь.
— Нет уж. Такой кошмар вам и наяву пригодится.
Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Камень за ночь не стал теплее. Сквозняк не унялся. Замок по-прежнему вонял сыростью, старым жиром и молитвенным лицемерием. Леди Морвен наверняка ещё не спала или спала вполглаза, как все женщины, привыкшие сторожить власть. Мойра Керр наверняка уже что-то вынюхивала даже во сне. Дженнет, скорее всего, видела себя в постели этого дома хозяйкой, а не отставленной игрушкой.
Ничего. Пусть.
Марта шла по тёмному коридору босиком в мягких туфлях, с молитвенником под мышкой и запахом мыла на руках, и впервые с момента попадания в этот век почувствовала не только страх и злость.
У неё появился союзник.
Пока ещё упрямый, злой, недоверчивый, почти сломанный. Но живой.
А живых, как знала Марта, вытаскивать куда интереснее, чем хоронить.

Глава 3.

Глава 3

Утро в замке Маклейнов приходило не светом, а холодом.
Он вползал под двери, сочился из щелей между камнями, тянулся от узких окон-бойниц, где по стеклу, мутному и кривому, стояли мелкие капли сырости. Он жил в стенах так же уверенно, как паутина в углах и копоть под потолком. Марта проснулась ещё до того, как снаружи окончательно рассвело, потому что замёрзли ноги. Одеяло, тяжёлое, шерстяное, пахнувшее дымом и старым ланолином, грело только сверху; снизу матрас тянул ледяной сыростью.
Она открыла глаза и несколько секунд лежала не шевелясь, слушая.
Капля воды где-то в коридоре.
Скрип ступени.
Приглушённый кашель за стеной.
Далёкий собачий лай со двора.
И ещё — ветер. Он бился в камень так, будто хотел доказать этому дому, что рано или поздно победит.
— Доброе утро, — пробормотала Марта себе под нос, глядя в сероватый потолок с тёмными следами от дыма. — Хотя какое тут, к чёрту, доброе.
Тело предшественницы отозвалось на попытку сесть целым хором неприятных ощущений: слабость в ногах, тянущая боль в пояснице, пустой, злой голод в животе и вялость, которой в её настоящем, привычном теле никогда не было. Это не усталость врача после смены, не крепатура после целого дня на ногах — нет. Это была долгая, въевшаяся в мышцы недокормленность, когда организм существует на упрямстве, а не на силе.
Марта спустила ноги на пол и тихо втянула воздух сквозь зубы. Камень под ступнями был ледяной, будто всю ночь лежал в снегу.
Комната, которую ей отвели, при утреннем свете выглядела ещё скромнее и унылее, чем ночью. Узкая кровать с высоким деревянным изголовьем, местами потёртым до белёсых полос. Сундук у стены, на крышке — старая царапина, будто когда-то по нему провели ножом. Лавка. Столик. Кувшин с водой. В углу — маленький очаг, но холодный, как совесть у местной экономки. Узкое окно с тяжёлой ставней. На гвозде висел плащ. Никаких ковров, никаких подушек, никакого намёка на то, что в этой комнате должна жить новая хозяйка дома и, если верить планам леди Морвен, будущая мать наследника.
— Ага, — сказала Марта, встав перед маленьким мутным зеркалом. — Значит, инкубатор у нас эконом-класса.
Из зеркала на неё смотрела всё та же худенькая девушка с огромными глазами, в которых из-за недосыпа и холода проступила почти лихорадочная тёмная тень. Волосы, вчера кое-как приглаженные, сегодня опять выбились тонкими прядями у висков. Щёки впалые. Под глазами синеватые полукружья. Но взгляд уже не был растерянным.
Взгляд был собранным.
— Ничего, — тихо сказала она отражению. — Сейчас мы им тут устроим месячник санитарии, а заодно маленькую революцию.
Она умылась холодной водой — та пахла железом и камнем — натянула платье, расправила складки, накинула плащ и по привычке взяла молитвенник. Да, она уже чувствовала себя смешно с этой тяжёлой книгой в руках, но у любой маски есть своя польза. С молитвенником смиренная невестка могла ходить где угодно, и никто не удивлялся. Без него — стали бы задавать вопросы. А вопросы сейчас были нужны только ей самой.
Когда она вышла в коридор, замок уже просыпался.
Просыпался тяжело, лениво, как больной медведь после плохой зимы.
Слуги двигались быстро, но без той собранной деловитости, какая бывает в доме, где есть порядок. Здесь всё шло рывками. Девчонка-кухарчонок несла ведро и почти расплескала его, потому что подол зацепился за кривую доску. Два мальчишки волокли охапку дров, ругаясь шёпотом. В нише у лестницы стояла бочка, под которой уже натекла маленькая тёмная лужица. Возле стены валялась вчерашняя мокрая тряпка, и от неё шёл такой кислый запах, что Марта поморщилась.
Пахло в замке вообще всем сразу.
Дымом.
Мокрой шерстью.
Людьми, которые редко моются.
Кислой кашей.
Застоявшейся мочой где-то в дальнем коридоре.
Старым жиром на кухонных досках.
Конским потом, занесённым с двора на сапогах.
Это был не запах бедности. Это был запах безхозяйственности.
Именно это задело её сильнее всего.
Бедность она понимала. Бедность — это когда нечем.
А здесь было видно: когда-то было. И, вероятно, можно было иметь ещё. Но никто не связывал руки, головы и обязанности в одно целое. Каждый делал что-то отдельное, а дом медленно гнил как большой, красивый, плохо перевязанный раненый.
Марта шла по галерее, отмечая про себя всё: где сквозняк сильнее, где треснула деревянная ступень, где окна стоило бы затянуть плотнее, где на стене выступила сырая зелёная плесень. Из внутреннего двора уже тянуло сырой землёй и конским навозом. Ранняя весна в этих краях была не цветочками и птичками, а грязью, ветром и обещанием ещё одного ночного мороза.
У двери в комнату Иэна стояла Фиона. Девочка держала в руках пустой таз и выглядела так, будто за ночь успела одновременно вырасти на год и не выспаться на неделю. Щёки у неё были бледные, но глаза — настороженно живые.
— Миледи, — шепнула она и торопливо присела. — Он не спит. И велел, чтоб вас впустили сразу.
— Хорошо, — так же тихо ответила Марта. — А ты ела?
Фиона растерялась от вопроса.
— Я?..
— Ты. Ела?
— Немного, миледи.
— Врёшь плохо. После разбирательства поищешь себе кусок хлеба и яйцо, если найдёшь. Помощница, которая падает в обморок, мне не нужна.
У девочки на лице мелькнуло такое изумление, будто её впервые за много месяцев спросили не «почему ты так медленно?», а «как ты сама».
— Да, миледи, — выдохнула она.
Марта толкнула дверь и вошла.
Комната Иэна изменилась.
Не чудесно и не полностью — для этого одной ночи было мало, — но изменилась настолько, что это виделось сразу. На столе не было вчерашней грязной миски. Кубок стоял чистый, и рядом с ним — кувшин с водой, накрытый тряпицей. Окно было чуть приоткрыто, и в комнате пахло уже не только болезнью, а холодным воздухом, щёлоком, мёдом и мужской кожей после мытья. Постель перестелили. У очага подмели. Скамью освободили от сваленной одежды. Даже свет здесь казался другим — серое утро ложилось на чистую рубаху, коротко подстриженные волосы и лицо человека, который уже не выглядел брошенным псом под забором.
Иэн не лежал. Он сидел, опираясь на подушки, и глядел не в потолок, а в дверь. Лицо у него было бледным, под глазами тени не делись, боль тоже никуда не ушла — это Марта увидела сразу по тому, как напряжённо лежала его рука поверх одеяла. Но в нём появилось нечто важнее силы.
Присутствие.
— Вы не убежали, — сказал он хрипловато, когда она подошла ближе.
— А вы не умерли, — отозвалась Марта. — Значит, оба умеем приятно разочаровывать окружающих.
Угол его рта дрогнул.
— Моя мать уже приходила.
— И?
— Услышала, что я хочу её видеть после того, как вы придёте. Судя по тишине в коридоре, готовится как к войне.
— Прекрасно. Я тоже.
— Вам не страшно?
Марта посмотрела на него внимательно.
— Страшно. Но голод, холод и перспектива умереть на родах по чужой воле меня пугают больше, чем ваша мать.
Он несколько секунд молчал, потом негромко, шершаво хмыкнул.
— Вы удивительно честная женщина для человека с молитвенником.
— А вы удивительно язвительный калека для того, кого уже почти похоронили.
— Как мило, что мы начинаем лучше понимать друг друга.
Она успела только подойти к столу, когда дверь без стука распахнулась.
Леди Морвен вошла не быстро, но так, будто пространство расступалось перед ней по праву. На ней было платье из тёмного, почти чёрного сукна, строгого покроя, с высоким воротом, обшитым потускневшим мехом. Плечи укрывала накидка из тяжёлой шерсти. Серебряная брошь у горла была старой работы, тонкой и дорогой. Волосы, уже тронутые сединой, убраны под головной убор аккуратно, без единой выбившейся пряди. Морвен умела носить власть на себе, как другие носят драгоценности.
За ней вошла Мойра Керр — круглолицая, полноватая, в тёмно-коричневом платье с ключами на поясе. Её маленькие глаза уже щурились от недовольства, губы были сжаты так туго, что у рта залегли складки. Следом — Дженнет, её дочь, в синем платье получше служаночьего, но попроще хозяйского, с аккуратно расчёсанными волосами и лицом, на котором до боли ясно читались бессонная ночь, слёзы и привычка считать себя почти хозяйкой этой комнаты.
Морвен успела сделать два шага и остановилась.
Запах ударил ей в нос.
Не смрад гниющей повязки.
Не кислое дыхание старой каши.
А мёд, щёлок, чистое полотно, свежая вода и мужская кожа.
Лицо её почти не дрогнуло. Почти. Но Марта видела слишком много лиц в жизни, чтобы пропустить эту долю секунды.
Расширились глаза.
Приподнялись брови.
Сжались пальцы на краю накидки.
Надежда.
И следом — страх.
— Сын, — сказала Морвен, и голос её, всегда ровный, стал на полтона ниже.
— Мать, — ответил Иэн.
Она медленно перевела взгляд с его лица на волосы, на чистую рубаху, на подушку без грязных пятен, на стол, на кувшин, потом снова на сына.
— Это… мёд? — спросила она.
Марта чуть не усмехнулась. Именно мёд. Не сын сидит, не сын выбрит и дышит почти без той тяжёлой вони воспаления, а мёд её смутил первым.
— Да, — спокойно сказал Иэн.
— Ты позволил ей мазать тебя мёдом?
— Позволил.
— Раны? — Морвен повернула голову к Марте, и в серых глазах полыхнул холод. — Она что, решила, будто знается на лечении?
— Лучше, чем те, кто меня лечил до неё, — отрезал Иэн.
Мойра пискнула почти оскорблённо:
— Милорд!
— Молчи, — спокойно сказал он, не повышая голоса.
Но этого хватило. Она осеклась.
Морвен подошла к кровати ещё на шаг. Ноздри у неё дрогнули.
— И вода, — сказала она уже жёстче. — Весь коридор шепчет о том, сколько воды носили ночью. И дров. И щёлока. И Фиона бросила свою работу. Ради этого?
— Ради того, чтобы я сейчас сидел, а не лежал в собственной вони, — ответил Иэн.
— Ты и раньше сидел.
— Не так.
Марта молчала, стоя чуть в стороне, но не опустив головы, как вчера. Ей важно было дать сначала высказаться им обоим. Это был их бой за власть, за право решать, стоит ли Иэн ещё чего-то как хозяин рода.
— Мать, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.
Морвен посмотрела.
И на этот раз не спрятала реакцию так быстро.
Она действительно смотрела. Не как на сына, а как на раненого командира после боя: оценивая цвет лица, взгляд, положение плеч, дыхание. В этом взгляде на секунду проступило то, что делало её опасной — умение видеть правду даже тогда, когда она ей не нравилась.
Потом Мойра, как всегда, испортила момент.
— А полы, миледи? — заговорила она торопливо, будто боялась, что молчание сыграет против неё. — А кухня? А дрова? Эта девчонка велела ещё и мёд брать! Хороший мёд! Не тот, что для слуг. И чистое полотно. И рубахи! А Фиону будто бы в личные служанки себе прибрала. Кто теперь будет на верхней галерее мыть? Кто в кладовой считать? Кто—
— Мойра, — очень мягко произнесла Морвен.
Экономка тут же захлопнула рот, но было уже поздно. Иэн услышал всё, что нужно.
— Значит, — сказал он и посмотрел на Марту, — хорошие запасы всё-таки есть.
Марта чуть приподняла бровь.
— Кто бы сомневался.
Дженнет всё это время молчала, но её пальцы теребили передник так яростно, что ткань под ними собиралась жгутом. Она неотрывно смотрела на Иэна — на выбритое лицо, на чистые волосы, на рубаху, которую не она ему меняла, — и в её взгляде была та горькая, уязвлённая женская обида, от которой нередко рождается самая тупая и самая злая подлость.
Она не выдержала первой.
— Милорд, — выдохнула она, делая шаг вперёд. — Это я ведь всё время… я же старалась… я ведь ухаживала за вами…
Марта повернула голову и увидела, как Дженнет дрожит подбородком. Не от жалости к Иэну. От унижения. Её выталкивали с места, которое она считала почти своим.
Иэн посмотрел на неё долго и тяжело.
— Посмотри на меня, Дженнет, — сказал он.
Она подняла мокрые глаза.
— Что ты видишь?
Та заморгала.
— Милорд…
— Нет. Ответь. Что ты видишь?
Голос у него был тихим, но острым.
Дженнет беспомощно открыла рот.
Марта мысленно кивнула. Хорошо. Очень хорошо.
— Я… вижу, что вам лучше, — еле выдавила девушка.
— Именно. А теперь вспомни, как я выглядел вчера утром.
Она побледнела.
— И если это называется «ухаживать», — продолжил Иэн всё тем же тихим голосом, — то у тебя весьма странное представление о заботе.
У Дженнет задрожали губы. Она прижала ладонь ко рту, будто её ударили при всех, и, развернувшись, почти выбежала из комнаты.
— Ах ты ж… — чуть слышно пробормотала Марта. — Нежный цветочек. Ещё и следы слёз по всему дому оставит.
Мойра резко повернулась к ней.
— Что вы сказали?
— Что полы от солёной воды лучше не станут, — спокойно ответила Марта. — Хотя, возможно, у вашей дочери есть свой особый способ уборки.
Экономка вспыхнула так, что щёки её стали почти свекольными.
Морвен медленно перевела взгляд на Марту.
— У вас острый язык, дитя.
— В отличие от местных ножей и привычек, — сказала Марта. — Он хотя бы работает.
На миг в комнате стало совсем тихо. Даже ветер, казалось, притих за стеной.
Иэн прикрыл глаза, как человек, которому очень больно смеяться, но очень хочется. Угол его рта всё же дёрнулся.
— Довольно, — сказала Морвен.
Теперь она была опять собрана, холодна, строга. Надежда в глазах не исчезла совсем — нет, Марта её видела. Она ушла глубже, спряталась за расчёт. Эта женщина действительно любила сына. По-своему, жёстко, властно, с привычкой путать любовь и контроль, но любила. И потому сейчас в ней боролись две вещи: страх потерять власть и страх потерять Иэна окончательно.
— Ты считаешь, что это её заслуга? — спросила она сына.
— Да, — ответил он.
— За одну ночь?
— За одну ночь сделали больше, чем за последние месяцы.
— Ты несправедлив.
— Я долго был удобен. Теперь хочу быть живым.
Эти слова ударили по Морвен сильнее, чем любой крик. Это было видно по тому, как она на секунду отвела взгляд в сторону окна. Совсем чуть-чуть. Но для женщины её склада — уже признание поражения.
— Лекарь сказал, что кровь надо пускать, — произнесла она после паузы. — Он приедет, когда дороги позволят.
— И если он приедет через две недели? — спросил Иэн. — Или три? Ты хочешь за это время снова положить меня в гниль и ждать милости Господа?
Морвен сжала губы.
— Не смей так говорить.
— Тогда не заставляй меня так думать.
Он выпрямился чуть сильнее, хотя это далось ему явно тяжело. Марта увидела, как побелели его пальцы на одеяле, как напряглось лицо, как в виске билась жилка. Но он держался. И именно это, кажется, окончательно склонило чашу.
— Хорошо, — сказала Морвен.
Мойра вздрогнула.
— Миледи!
— Я сказала — хорошо.
Экономка застыла.
Морвен повернулась к сыну.
— Чего ты хочешь?
— Месяц, — сказал Иэн. — На месяц леди Марта берёт мой уход, кухню, бельё, покои и всё, что с этим связано. Все распоряжения, которые она отдаёт по дому ради этого, считать моими. Через месяц, если я не увижу перемен, всё вернётся к тебе.
— Если ты доживёшь до месяца, — холодно сказала Морвен.
— Значит, у тебя будет повод торжествовать.
У неё дёрнулся уголок губ. Не улыбка. Скорее раздражённое признание удачного выпада.
— Ты стал похож на своего деда, — бросила она.
— А вы только сейчас заметили? — тихо спросил он.
Марта стояла молча, но внутри у неё медленно расправлялось что-то острое и тяжёлое. Вот оно. Власть не дают красивыми словами. Её вырывают в тот миг, когда у противника мелькнула надежда, а потом пришлось платить за неё уступкой.
— И ещё, — сказал Иэн. — Фиона служит леди Марте.
— Эта куриная душа? — не удержалась Мойра.
— Именно, — ответил он. — Раз она сумела за ночь не разлить половину воды и не сбежать от запаха моих ран, значит, толку в ней больше, чем в некоторых старших.
Мойра пошла красными пятнами.
Марта чуть склонила голову, скрывая усмешку. О, как вкусно. Это уже начинало нравиться.
— Хорошо, — повторила Морвен. На этот раз медленнее. — Но я не собираюсь передавать ей весь дом.
— Вы и не передаёте, миледи, — впервые вмешалась Марта. — Вы даёте мне месяц, чтобы доказать, что этот дом ещё можно привести в чувство. Ваш сын останется вашим сыном. Ваш титул при вас. Ваше место при вас. Я не покушаюсь на вашу кровь. Я покушаюсь на грязь, гнилые тряпки и идиотские способы вести хозяйство.
Мойра аж задохнулась.
— Да как вы смеете…
— Я смею, — спокойно сказала Марта, не отводя глаз от Морвен. — Потому что я не хочу умереть в родах после того, как меня всю весну будут кормить этой вашей серой кашей и заставлять лежать в сырости. И потому что ваш сын сейчас живее, чем был вчера. Вы это видите. Я тоже вижу. Вопрос лишь в том, что для вас важнее — чтобы всё осталось как прежде или чтобы он встал на ноги хотя бы настолько, чтобы снова быть хозяином этого дома.
Морвен смотрела на неё долго. Очень долго.
Марта выдержала взгляд.
И наконец свекровь медленно кивнула.
— Собрать людей в большом зале, — сказала она, не оборачиваясь.
Мойра вздрогнула.
— Миледи…
— Сейчас.
Экономка поклонилась, но сделала это так, словно мечтала этим же поклоном придушить всех присутствующих. Вышла она быстро, тяжело ступая.
Морвен задержалась у кровати ещё на мгновение. Протянула руку, будто хотела поправить сыну подушку, но остановилась. Её пальцы, тонкие, сухие, с кольцом на среднем пальце, дрогнули в воздухе и вернулись на место.
— Не заставляй меня жалеть об этом, — тихо сказала она.
— Тогда не жалей заранее, — ответил Иэн.
Она кивнула и вышла.
Как только дверь закрылась, Марта шумно выдохнула.
— Ну и мать у вас.
— У меня? — Он приподнял бровь. — Теперь она и ваша.
— Нет уж, благодарю. Я предпочитаю думать о ней как о стихийном бедствии при титуле.
Иэн хмыкнул, но тут же морщился от боли в боку.
— Не смешите меня, — сказал он. — Пока это роскошь.
— Учту. Буду мучить вас исключительно делом.
Она подошла ближе и поправила сбившийся край одеяла.
— Вам больно сильнее?
— Сижу слишком долго.
— Значит, после зала назад в постель. И если начнёте геройствовать перед людьми, я вас лично придушу подушкой. Тихо, без свидетелей.
— Жена мечты, — пробормотал он.
— Да. Просто редкой породы.
Большой зал замка был создан для того, чтобы производить впечатление. Высокий потолок с чёрными от дыма балками. Огромный очаг в торце, где сейчас горел огонь, но жар от него терялся в каменном объёме. Длинные столы вдоль стен, грубо отскобленные, но крепкие. Потемневшие щиты и копья на столбах. Гобелен с охотой, такой выцветший, что олени на нём были уже почти призраками. Узкие окна под самым потолком, через которые падал серый весенний свет.
И всё же даже здесь безхозяйственность умудрилась оставить свой след.
На одном столе пятна от вина, которые никто не оттёр.
Под лавкой — кость, обглоданная собакой.
У очага — ведро с золой, переполненное так, что угольные крупинки рассыпались по полу.
На дальней стене — сырой тёмный след, будто там часто текла вода.
Марта вошла вместе с Иэном и сразу почувствовала, как на них повернулись головы.
Его внесли не на руках — он настоял на кресле. Фиона и один крепкий парень из конюшни осторожно катили его по неровному камню. Иэн сидел прямо, в чистой тёмной тунике поверх рубахи, с плащом на плечах. Лицо бледное, да. Но подбородок поднят. Волосы коротки. Щетина подчёркивает скулы. И это меняло всё.
Люди видели не умирающего хозяина.
Люди видели лэрда.
Слуги выстроились кто как успел. Женщины в серых и коричневых шерстяных платьях, с передниками, чепцами, натруженными руками. Мужчины в туниках грубого сукна, подпоясанных ремнями, в сапогах, от которых тянуло конюшней, землёй, дымом. Кто-то смотрел с откровенным любопытством. Кто-то — со страхом. Кто-то пытался спрятать недовольство. Мойра стояла чуть в стороне, рядом с Дженнет, уже без слёз, но с распухшими веками и каменным лицом. Морвен — у высокого кресла у очага, как королева на зимнем суде.
Марта остановилась рядом с креслом Иэна. На ней было всё то же тёмное скромное платье, которое делало её худой и почти незаметной на первый взгляд. Почти. Но только на первый. Глаза у неё сейчас были слишком живыми, а спина — слишком прямой для зашуганной девчонки, которую ожидали увидеть.
Морвен заговорила первая.
— Слушайте все, — её голос разнёсся по залу чётко, без надрыва. — По воле лэрда Маклейна, моего сына, и по его желанию, на месяц часть хозяйственных дел и весь уход за милордом передаются его супруге, леди Марте Маклейн.
Шёпот прошёл по залу волной.
Кто-то вскинул голову.
Кто-то переглянулся.
Кто-то опустил глаза, явно решив, что лучше ничего не понимать.
Морвен продолжила:
— Всё, что леди Марта велит ради порядка в доме, еды, белья, покоев и ухода за лэрдом, считать волей самого лэрда. Кто ослушается — ослушается моего сына.
Она говорила ровно, но Марта видела цену этим словам. Видела, как у свекрови подрагивает жилка у виска. Как сжаты пальцы на подлокотнике. Как сухо блестят глаза. Это не была самодурка, бездумно бросающая власть из каприза. Это была умная, жёсткая женщина, которая сейчас резала от себя кусок привычного влияния в обмен на шанс. Небольшой. Опасный. Но шанс.
Иэн заговорил следом.
— С этого дня Фиона служит при моей жене. Все вопросы по моему уходу, еде и покоям — через неё и через леди Марту. Кухня обязана давать то, что будет велено для меня и для неё.
На последних словах Мойра не выдержала.
— А если это разорит дом, милорд? — спросила она слишком поспешно.
Марта повернула к ней голову.
— Дом разорит не бульон и не яйца, Мойра, — сказала она негромко, но так, что услышали многие. — Дом разоряет воровство на мелочах, лень и привычка кормить людей так, будто они скот перед забоем.
В зале стало очень тихо.
Мойра вспыхнула.
— Вы меня обвиняете?!
— Я вас пока рассматриваю, — ответила Марта. — Обвинять буду после кухни и кладовых.
Кто-то из мужчин у стены тихо хрюкнул в кулак. Тут же сделал вид, что кашлянул.
Дженнет побледнела, потом покраснела.
— Вы не имеете права так говорить с моей матерью!
Марта спокойно перевела взгляд на неё.
— А вы, вероятно, ещё не поняли, с кем и как вам теперь придётся говорить. Ничего. Поймёте.
У Дженнет дрогнули губы. Она явно хотела бросить что-то злое, но Иэн опередил её.
— Дженнет, — сказал он тихо.
Она обернулась к нему мгновенно, как собака на свист.
— Да, милорд?..
Он посмотрел на неё спокойно. Без нежности. Без раздражения. Просто как человек, который ставит точку там, где слишком долго позволялся многоточию.
— С этого дня вы занимаетесь тем, что велит вам мать. Не моими покоями. Не моей постелью. Не моими рубахами. Вы меня поняли?
Она застыла.
— Милорд… я только хотела…
— Вы поняли?
Голос его стал чуть жёстче.
У неё выступили слёзы, и Марта почти физически ощутила, как по залу пробежало ....