Цена ошибки: правила страсти

Глава 1. Кофе в пустом офисе

Я ненавижу "ночные смены”.
Не потому что боюсь темноты — темноты я не боюсь. В детдоме нас запирали в спальнях в девять вечера, и если кому-то становилось плохо, кричать было бесполезно. Воспитательницы пили чай в своей комнате и включали телевизор громко-громко, чтобы не слышать. Я научилась не бояться темноты. Я научилась не бояться одиночества.
Я боюсь другого — того момента, когда в пустом офисе гаснет свет и ты остаешься одна с этими дурацкими отчетами, а в голову лезут мысли, от которых днем отмахиваешься.
«Ты никому не нужна».
«Ты здесь случайно».
«Радуйся, что взяли хоть куда-то».
Я закусываю губу и снова утыкаюсь в экран. Тридцать седьмая страница. Ошибка в формуле. Ольга Витальевна найдет ее завтра утром за три секунды и устроит показательную порку. При всех. Чтобы все знали: сирота из детдома, деревенщина, не способна даже простую отчетность сделать.
Я исправляю формулу. Проверяю дважды. Потом третий раз, потому что доверять себе — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Утро начинается в шесть.
Я встаю, когда за окном еще темно. Комната — восемь метров, которые я снимаю у пожилой хозяйки, потому что на нормальное жилье денег не хватает. Кровать, стол, шкаф. В принципе, мне больше и не надо. На столе — кружка с щербиной на краю, чайник, пачка макарон. Хозяйка требует, чтобы все мои вещи, даже продукты, не покидали пределов комнаты. В целом, за те деньги, которые я ей плачу, нормальное требование. А ещё я научилась мыться за пять минут, потому что соседка ворчит, если я занимаю надолго.

Я надеваю единственный приличный пиджак — темно-синий, купленный на распродаже два года назад. Юбка-карандаш, черная, туфли на невысоком каблуке — набойки уже меняла. Дом, в котором мне полагается квартира от государства, естественно, еще даже не заложили. На испытательном сроке зарплата минимальна для позиции аналитика без опыта. Я вообще удивляюсь, как меня взяли. Не иначе звезды сошлись или какая-то секретная квота для детдомовских. После вычета налогов остаётся совсем немного. Квартира, продукты, проезд, помощь младшей "сестрёнке", Ленуське, которая осталась в детдоме и которой до выпуска еще два года. Деньги я не одалживаю из принципа. Так что не разгуляешься. Но ничего , справляюсь.

В зеркале — девушка с бледным лицом, темными кругами под глазами и слишком тонкими запястьями. Я улыбаюсь своему отражению — тренированная улыбка, чтобы не спрашивали «что случилось?». Никто не спрашивает, конечно, но на всякий случай.
Выхожу в половине седьмого. Метро — двадцать минут. Переход, толпа, запах чужого пота и духов. Я вжимаюсь в угол вагона и смотрю в одну точку. Научилась делать из себя “человека большого города”, когда весь путь никого не замечаешь и думаешь о своём.
В офисе пусто. Я люблю это время — час, когда можно спокойно попить кофе, ни на кого не оглядываясь, и настроиться на день. Прохожу через турникет, киваю охраннику (они то и дело меняется, но я все равно киваю, потому что меня учили быть вежливой — в детдоме за грубость били).
— Доброе утро, Ань, — он улыбается.
— Доброе, Сергей Иванович.
Я запомнила его имя на третий день. Это важно — помнить имена людей, которые могут сделать твою жизнь чуть легче. Охранник, уборщица, секретарша. Они — невидимые шестеренки, но без них все развалится. Я знаю это лучше других.
Кофейня в холле открывается в восемь, поэтому я варю себе растворимый в офисной кухне. Вода из кулера, кружка из шкафчика, ложка, которую я мою за собой каждый раз. Не оставляю следов. Не создаю проблем. Не занимаю место.
Я пью кофе и смотрю в окно. Город просыпается. Где-то там, в этих стеклянных башнях, сидят люди, у которых есть все. Семья. Друзья. Нормальное детство. Они не думают о том, хватит ли денег до зарплаты. Не боятся, что однажды их просто вышвырнут и никто не заметит.
Я отгоняю эти мысли. Бесполезно завидовать. Бесполезно жалеть себя. Меня так учили: «Нюни не распускай, никто не придет и не пожалеет. Ты сама за себя». Спасибо, теть Надя, воспитательница, которая била ремнем, но хотя бы научила выживать.
Допиваю кофе. Мою кружку. Ставлю на место.
В девять появляется Ольга Витальевна.
Я слышу ее за три метра — цоканье каблуков, запах дорогих духов, голос, которым она разговаривает по телефону, делая вид, что решает важные вопросы.
— …да, я сказала, этот отчет нужно переделать, там ошибки на каждой странице. Нет, я не знаю, кто делал. Какая-то девочка из отдела, они там все безрукие.
Я сжимаю пальцы под столом. Отчет делала я. Три ночи. Проверяла каждую цифру. И там нет ошибок — я знаю, потому что перепроверила сегодня утром.
Она входит, даже не взглянув на меня. Садится за свой стол — угловой, с видом на окно. Достает зеркальце, поправляет макияж. Ей тридцать три, она красива той стервозной красотой, которая требует постоянных вложений — ботокс, филлеры, фитнес три раза в неделю. Я для нее — пустое место. Даже не муха, которую можно прихлопнуть. Просто фон.
— Анна, — говорит она, не оборачиваясь. — Зайди.
Я подхожу. Стою перед ее столом, сложив руки перед собой. Так меня учили на собеседованиях: полу-открытая поза, но не расслабленная. Готовая к защите.
— Вчерашний отчет по третьему кварталу — полная ерунда. Переделать к вечеру.
— Я проверяла, Ольга Витальевна. Там все верно.
Она медленно поворачивается. Смотрит на меня с легким удивлением — как на таракана, который вдруг заговорил.
— Прости, что?
— Отчет верен. Я могу показать расчеты.
— Аня, — она улыбается — холодно, как учительница, которая собирается поставить двоечнику двойку. — Ты здесь работаешь три месяца. У тебя нет высшего образования, ты училась в каком-то техникуме, у тебя нет опыта. И ты будешь мне говорить, что я не права?
Я молчу. Потому что спорить бесполезно. Потому что она права — формально. У меня нет диплома МГИМО, нет папы-начальника, нет блата. Есть только эти проклятые цифры и моя память, которая цепляется за каждую ошибку, как за личную обиду.
— Я переделаю, — говорю тихо.
— Вот и умница. Иди.
Я иду к своему столу — в углу, возле вентиляции, от которой постоянно дует. Здесь никто не сидит, потому что продувает насквозь. Я не жалуюсь. Я надеваю кофту под пиджак и работаю.
К обеду я ненавижу весь мир.
Отчет, который был идеальным, теперь превратился в кашу. Ольга заставляла менять цифры просто так, чтобы я бегала. Потом принесла новый файл — срочно, сверхсрочно, надо было вчера. Потом позвонила из столовой и сказала, что я неправильно оформила шапку документа.
Я не обедаю. У меня нет времени. И вообще, в столовой дорого. Я достаю из сумки бутерброд — хлеб с сыром, завернутый в салфетку — и жую, глядя в монитор. Коллеги ходят мимо, кто-то здоровается, кто-то нет. Я не обижаюсь. Я здесь никто.
В пять вечера Ольга уходит.
— Аня, я завтра буду позже, скинь отчет на почту. И не забудь про презентацию для пятницы.
— Хорошо.
— И вообще, ты чего такая кислая? Улыбайся чаще, а то мужики не будут любить. — Она смеется собственной шутке. — Ах да, тебе же еще рано, ты ж у нас девочка без опыта. Во всех смыслах.
Уходит. Я смотрю в монитор и чувствую, как горит лицо. Не от стыда — от злости. Но злиться бесполезно. Злость ничего не меняет.
Я работаю.

В девять вечера офис пустеет.
Я замечаю это по гулу — сначала громко, потом тише, потом полная тишина, только вентиляция гудит. Свет везде горит, но людей нет. Пустые столы, темные мониторы, принтеры в режиме сна.
Я люблю это время. Можно выдохнуть. Можно позволить себе снять туфли под столом и пошевелить пальцами. Можно попить чай не торопясь.
Я иду в кухню, наливаю кипяток в кружку, завариваю пакетик. Смотрю в окно. Ночной город красив — огни, машины, где-то далеко неоновая реклама. Я думаю о том, что где-то там, в этих квартирах, люди ужинают вместе, смотрят телевизор, обнимаются. Я не знаю, каково это — ужинать с семьей. В детдоме мы ели в столовой, за длинными столами, по расписанию. Никто не смотрел друг на друга. Все хотели доесть быстрее и уйти.
Я допиваю чай, мою кружку, возвращаюсь за стол.
Отчет почти готов. Еще час — и можно домой.
В одиннадцать я понимаю, что ошиблась. Не в отчете — в жизни. Шучу. В отчете. Дурацкая формула, дурацкая опечатка, из-за которой все пошло не так. Я исправляю. Проверяю. Опять проверяю.
В полночь я закрываю файл, сохраняю, делаю резервную копию на флешку. Глаза болят, спина затекла, хочется спать и плакать одновременно. Но я не плачу. Плакать нельзя — опухшие глаза, завтра опять вопросы.
Собираю вещи. Выключаю компьютер. Иду к лифту.
И тут замечаю, что в холле горит свет.
Кофейня закрыта, но возле нее кто-то сидит. Мужчина. В дорогом костюме, расслабленный, смотрит в телефон. Я узнаю его сразу — Громов, генеральный директор. Игорь Михайлович. Тот, кого все боятся. Тот, кто увольняет целые отделы одним щелчком пальцев.
Я замираю. Можно проскользнуть незаметно? Нет, он сидит прямо у входа. Придется проходить мимо.
Я опускаю голову, иду быстрее. Может, не заметит.
— Доброй ночи.
Голос низкий, спокойный. Я вздрагиваю.
— Д-доброй ночи, — отвечаю, не поднимая глаз.
— Поздновато работаете.
— Да. Отчеты.
Пауза. Я стою, не зная, можно ли идти. Он не смотрит на меня, смотрит в окно. В руке — стакан с водой, не кофе, не алкоголь, просто вода.
— Садитесь, — вдруг говорит он.
— Что?
— Садитесь. Отдохните пять минут. В ногах правды нет.
Я не понимаю, шутит он или серьезно. Но приказ есть приказ. Я сажусь напротив, на край дивана, готовая вскочить в любую секунду.
Он молчит. Я молчу. Смотрю на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от нервов.
— Вы плакали, — говорит он.
— Нет. — Слишком быстро. — То есть… это просто усталость.
— Я не спрашиваю, почему. Я констатирую факт.
Он поворачивается и смотрит на меня. Впервые — прямо, в глаза. У него темные глаза, уставшие, с морщинками в уголках. И в них — не холод, не оценка, а что-то другое. Узнавание? Сомнение? Я не понимаю.
— Ольга Витальевна — тяжелый руководитель, — говорит он. — Я знаю.
Я молчу. Что я могу сказать? Пожаловаться на начальницу генеральному? Самоубийство.
— Вы не жалуетесь. Это правильно. — Он усмехается. — Я тоже не жалуюсь.
Он поднимается, идет к кофейному автомату, нажимает кнопки. Через минуту ставит передо мной бумажный стаканчик.
— Спасибо.
Я беру стакан. Тепло разливается по ладоням. Делаю глоток. Вкусно. Очень вкусно.
— Как вас зовут? — спрашивает он, садясь обратно.
— Анна.
— Анна, — повторяет. — Красивое имя.
Я краснею. Ненавижу себя за это, но щеки горят.
— Анна, скажите, вы когда-нибудь ошибались?
— Конечно, — отвечаю. — Все ошибаются.
— И что вы делали?
— Исправляла. И старалась больше не ошибаться.
— Получалось?
— Нет.
Он усмехается. Смех у него негромкий, но живой. Неожиданно.
— Я сегодня подписал договор, который разорит компанию на полмиллиона, — говорит он. — И меня пока никто не простил. Особенно я сам.
Я смотрю на него. Он не шутит. В его глазах — та самая усталость, которая бывает, когда внутри все болит, а снаружи надо держать лицо. Я знаю это чувство. Я живу с ним каждый день.
— Ошибаться — нормально, — тихо говорю я. — Не прощать ошибки — нормально только для дураков.
Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом кивает.
— Вы не дура, Анна.
— Откуда вы знаете?
— Я вижу. По глазам.
Я отвожу взгляд. Потому что если я буду смотреть в его глаза еще секунду, я расплачусь. От усталости. От неожиданной доброты. От того, что кто-то просто сел рядом и сказал: «Ты не дура».
— Спасибо за кофе, — говорю я, вставая. — Мне пора.
— Идите, — он кивает. — Спокойной ночи, Анна.
— Спокойной ночи.
иду к выходу, чувствуя его взгляд спиной. Нажимаю кнопку лифта. Жду. Лифт приходит, я захожу, двери закрываются.
В лифте я прислоняюсь к стенке и закрываю глаза. В голове — пустота. Только его голос: «Вы не дура, Анна. По глазам видно».
Дома я падаю на кровать не раздеваясь. Лежу, смотрю в потолок. Вспоминаю его лицо. Его усталые глаза. Его слова: «Я сегодня подписал договор, который разорит компанию на полмиллиона. И меня пока никто не простил».
Интересно, его есть кому прощать? У него есть кто-то, кто скажет: «Ничего страшного, бывает»?
Я думаю об этом, засыпая. И впервые за долгое время мне не снится детдом. Мне снится мужчина с темными глазами, который смотрит на меня и говорит: «Вы не дура».

Глава 2. Откровения

Глава 2. Отражения

Утро после его письма — как в тумане.
Я просыпаюсь за минуту до будильника. Тело еще помнит вчерашнюю усталость, но внутри что-то дрожит — тонкая струна, которую задел нечаянный звук. Я лежу, глядя в потолок, и прокручиваю в голове его слова: «Рад, что вы написали. Спокойной ночи».
Это ничего не значит. Просто вежливость. Он всем так пишет. Наверное.
Я заставляю себя встать. Душ. Одежда. Та же юбка, та же блузка. Волосы в пучок. Тональник под глаза. Выход.
Метро, толпа, переход. Я еду и смотрю в темное окно вагона. Там отражается девушка с бледным лицом и затравленным взглядом. Я отворачиваюсь.
В офисе — как всегда. Турникет, кивок охраннику. Я иду к своему столу, стараясь не смотреть в сторону холла. Там, за стеклянной стеной, кофейня и тот диван. Пусто.
Включаю компьютер. Пока грузится, иду на кухню. Растворимый кофе, кипяток, кружка. Возвращаюсь за стол. Открываю почту.
Новых писем от него нет.
Конечно нет. С чего бы?
Я работаю. Цифры, таблицы, отчеты. Ольга Витальевна приходит в десять — сегодня она задержалась. Проходит мимо, даже не взглянув. Я выдыхаю.
В обед я достаю бутерброд. Жую, глядя в монитор. Коллеги переговариваются за спиной.
— Слышала, Громов опять ночует в офисе, — говорит кто-то из девочек. — Лена из секретариата рассказывала, его машина стоит на парковке до утра.
— У него же никого нет, — отвечает другая. — После той аварии он вообще затворником стал.
— Говорят, он за рулем был, и ни царапинки. А жена...
— Кошмар. Теперь понятно, почему он такой…
Я замираю с бутербродом у рта. Жена погибла. Авария. Он за рулем.
Вспоминаю его глаза — темные, усталые. «Я сегодня подписал договор, который разорит компанию на полмиллиона. И меня пока никто не простил. Особенно я сам».
Так вот что это было. Он говорил не про договор. Он говорил про себя.
Я медленно жую, переваривая информацию. Мне его жаль. Не как начальника — как человека. Я знаю, что такое вина, которую носишь в себе каждый день. В детдоме я винила себя, что родилась, что мать от меня отказалась, что я никому не нужна. Это чувство не отпускает — оно въедается в кости.
Я допиваю кофе и возвращаюсь к работе. Но мысли теперь крутятся вокруг него.

В пять Ольга уходит. Перед уходом она подходит к моему столу и бросает папку.
— Это презентация для пятничного совещания. Переделать всё. Дизайн убогий, цифры старые. К завтрашнему утру.
— Но там пятьдесят слайдов, — вырывается у меня.
— Значит, будешь работать ночью. — Она улыбается своей ледяной улыбкой.
— Вы… вы не имеете права.
— А ты держишься за первое место работы с грандиозными перспективами, разве нет? Ты же у нас ответственная, Анечка. Из детдома, поди, не привыкла к легкой жизни.
Она уходит. Я смотрю на папку. Внутри поднимается знакомая волна — злость, обида, бессилие. Я сглатываю и открываю файл.
Дизайн действительно убогий. Но цифры… цифры те же, что и в прошлой версии, которую она утвердила месяц назад. Она просто заставляет меня переделывать, потому что может. Потому что я — никто, а она — начальница.
Я вздыхаю и начинаю работать. Она права. Тут отличные перспективы. А я, походу, терпила. Тем не менее, перерыв на новые поиски работы мне совершенно ни к чему.

В девять вечера офис снова пустеет. Я снимаю туфли под столом, разминаю пальцы. Слайд двадцать третий. Глаза слипаются.
Внезапно в коридоре слышны шаги. Я вздрагиваю и быстро натягиваю туфли обратно. Шаги приближаются. В проеме двери появляется фигура.
Игорь Михайлович.
Он останавливается, глядя на меня. Я вскакиваю.
— Сидите, — говорит он. — Я не хотел пугать.
— Я не… я просто работаю.
— Вижу. — Он подходит ближе, смотрит на монитор. — Презентация для пятницы?
— Да.
— Красиво делаете.
Я не знаю, что ответить. Он стоит рядом — близко, слишком близко. Я чувствую запах его парфюма — терпкий, мужской.
— Вы каждый день так задерживаетесь? — спрашивает он.
— Не каждый. Когда отчеты горят.
— Вернее, Ольга Витальевна горит?
Я молчу. Не могу же я жаловаться. Это гроза всей компании.
— Понимаю, — кивает он. — Идемте, Анна. Перерыв.
— Но у меня работа…
— Пять минут. Кофе. Я настаиваю.
Он разворачивается и выходит. Я смотрю на экран, на папку, на часы. Потом встаю и иду за ним. Когда большой босс говорит, что настаивает, стоит подчиниться. Да и перерыв не помешает. Голова уже кипит.
Мы спускаемся в холл. Кофейня закрыта, но у него есть ключи — он открывает дверь, пропускает меня внутрь.
— Садитесь, я сделаю.
Обалдеть. Стажерку обслуживает генеральный. Я сажусь за столик у окна. Он возится за кофемашиной — уверенно, привычно. Видно, что делал это не раз. Через пару минут ставит передо мной капучино, себе берет американо.
— У вас красивая фамилия, — говорит он, садясь напротив. — Веселова. Редкая.
— В детдоме дали, настоящей не знаю, — отвечаю я и сразу жалею. Зачем я это сказала?
Он смотрит внимательно.
— Вы из детдома?
— Да.
— Простите, я не знал.
— Это не секрет. В отделе кадров есть. Да и за что вы извиняетесь?
Он хмыкает. Досадует на себя.
Пауза. Я сжимаю стаканчик. Он молчит, но взгляд не отводит. Что-то его гнетет, что ли?
— Анна, — тихо говорит он. — Я тоже знаю, что такое остаться одному.
Я поднимаю глаза. В его взгляде — боль. Открытая, незащищенная.
— Я слышала, — шепчу я, решившись. — Сегодня. Про вашу жену. Мне очень жаль.
Он отводит глаза. Смотрит в окно, где ночной город переливается огнями.
— Два года назад. Я переработал. Заснул за рулем. Очнулся в больнице, а ее уже не было. — Он говорит ровно, но я слышу, как дрожит голос. — Меня никто не напрямую не обвинял. Суд, экспертиза, все официально. Не принимал, преступное переутомление. Но я знаю. Это я убил ее.
— Не надо, — вырывается у меня. — Не надо себя казнить.
— А чем мне еще заниматься? — он усмехается. — Работать? Я работаю. Работа отвлекает, да. Но ночью, когда остаюсь один… Не могу заснуть.
Он замолкает. Охренеть. Два года мужик убивается? Я смотрю на его руки — сильные, с выступающими венами, сжимающие стаканчик так, что бумага проминается.
— Я тоже не сплю по ночам, — говорю я. — В детдоме было шумно. А когда выросла и осталась одна — тишина убивала. Я включала телевизор, чтобы слышать хоть что-то. Люди говорили, смеялись. Чужие люди. Но легче.
Он поворачивается ко мне. Смотрит долго. Потом кивает.
— Значит, мы оба не спим.
— Выходит, так.
Тишина. Только кофемашина гудит и где-то далеко шумят машины.
— Анна, — говорит он. — Можно задать личный вопрос?
— Да.
— Почему вы одна?
Я улыбаюсь — горько.
— А кому я нужна? Детдомовская, без денег, без связей, живу, по сути, в коммуналке. Мужчины смотрят на таких, как я… и проходят мимо. Думают, что мне просто необходимо вцепиться в них, как пиявке.
— Глупые мужчины, — тихо говорит он. — Не стоит открываться каждому встречному.
Я опускаю глаза. Сам-то ты что сейчас делаешь?
— Спасибо за кофе, — бормочу я, вставая. — Мне правда пора работать.
— Анна, — останавливает он. — Если вам нужна помощь… или просто поговорить. Я здесь бываю каждую ночь.
Я смотрю на него. Он серьезен. В его глазах — не жалость, не снисхождение. Что-то другое.
— Спасибо, — шепчу я. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Анна.
Я ухожу быстрыми шагами. Поднимаюсь в лифте, прислоняюсь к стенке. Сердце колотится.
Что это было?

Глава 3. Суббота. Тревога

Глава 3. Суббота. Тревога

Я просыпаюсь от того, что сердце долбит где-то в горле.
Суббота. Солнце. Тишина. И внутри — липкий холод, от которого хочется вывернуться наизнанку.
Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками. В голове каша. Балкон. Поцелуй. И эти слова, которые застряли в башке как заноза: «Моя хорошая».
Я тру лицо ладонями, пытаюсь проснуться, но страх не уходит. Он сидит глубоко — в позвоночнике, в желудке, в кончиках пальцев.
«Моя хорошая».
Да ну нахрен.
Вчерашняя растаявшая Анечка испаряется, как дым. Я не идиотка. Я прожила в детдоме восемнадцать лет. Я знаю, что люди не говорят просто так тёплые слова. За каждым «дорогая» стоит «мне что-то от тебя нужно». За каждым «ты особенная» стоит «ты удобная».
Что ему нужно от меня?
Я перебираю в голове всё, что знаю про Громова. Генеральный директор. Вдовец. Холодный, жёсткий, никого не подпускает. Уволил целый отдел за месяц — просто потому что не справлялись. Люди боятся его как огня.
И этот мужик вдруг садится рядом со мной в пустом холле, поит кофе, говорит про ошибки, про боль, про жену… А потом целует на балконе и называет «моя хорошая».
Слишком быстро. Слишком гладко. Слишком правильно.
Я не верю в «слишком правильно».
Телефон пиликает. Я смотрю на экран и чувствую, как холодеют пальцы.
«Доброе утро. Красавица уже встала?»
Сообщение от него. Я смотрю на эти слова и пытаюсь понять, что за этим стоит. «Красавица» — это комплимент? Или он надо мной ржёт? Проверяет, клюну ли я?
Я откладываю телефон. Не отвечаю.
Иду в душ. Стою под горячей водой, пытаюсь смыть эту липкую тревогу. Но она не смывается. Она въелась в кожу вместе с его поцелуем. Выхожу, вытираюсь, смотрю в мутное зеркало. Оттуда на меня смотрит бледная деваха с тёмными кругами под глазами и затравленным взглядом.
«Дура, — говорю я себе. — Распустила слюни от одного разговора. Совсем крыша поехала?»
Телефон снова пиликает.
«Анна, вы где? Я адрес обещал прислать».
Я сжимаю полотенце. Он ждёт ответа. Он думает, что сегодня мы встретимся.
А я не знаю, хочу ли я этой встречи вообще.
Сажусь на кровать, обхватываю голову руками. Мысли скачут как блохи.
Почему я вообще позволила ему себя поцеловать? Я, которая никого не подпускает ближе чем на метр. Я, которая боится доверять людям, потому что каждый раз, когда доверяла — меня кидали. Всегда одно и то же: сначала «ты хорошая», потом «извини, так сложилось».
А если и он так? Наверняка же он именно так?
Думай, Аня. Думай головой, а не тем местом, которым целовалась.
Чего может хотеть генеральный директор от стажёрки, которая живёт в коммуналке и доедает макароны?
Вариантов немного. Трахнуть — раз. Позабавиться — два. Поиметь удобную дурочку, которая будет молчать, потому что боится потерять работу — три.
А что потом? Потом — «извини, так сложилось». Или просто перевод в другой отдел. Или тихое увольнение через месяц.
Я не первая, я не последняя. Таких, как я, у них знаешь сколько проходит через постель? Сотни. Свеженькие, голодненькие, благодарные за каждое «моя хорошая».
Я для него — развлечение на выходные. Сотрудница с самого дна, которую можно подержать в тайне, а потом выкинуть.
И что тогда? Я потеряю работу. Я потеряю единственный источник денег. А за мной — Ленка. Ленка, которая ждёт, когда я вытащу её из этого ада. Я не могу рисковать. У меня нет права на ошибку. У меня за спиной шестнадцатилетняя пацанка, которая надеется только на меня.
Телефон пиликает в третий раз. Я смотрю — сообщение от Лены. Совсем другое, живое, тёплое.
«Ань, привет! Ты как? У нас тут вчера теть Зою опять пробило, всем досталось. Я держусь. Ты деньги когда пришлешь? У меня мыло закончилось и прокладки, я уже в минус ушла. Люблю тебя, сестрёнка!»
Я выдыхаю. Вот оно. Реальность. Лена, детдом, мыло и прокладки. А не эти глупости про поцелуи на балконе.
Я открываю банк-клиент. Смотрю на баланс. Три тысячи до зарплаты. Зарплата через полторы недели. Перевожу тысячу — на мыло, на прокладки, на хлеб. Пишу:
«Держись, Лен. На той неделе ещё пришлю. Как там теть Зоя? Сильно бушевала?»
Отправляю. И снова смотрю на сообщение от него.
«Анна? Всё в порядке?»
Волнуется. Или делает вид, что волнуется.
Я набираю ответ. Стираю. Набираю снова. Стираю.
Потом пишу коротко:
«Игорь Михайлович, спасибо за приглашение. Но я не приеду. Извините».
Отправляю и замираю.
Телефон молчит минуту. Две. Пять.
Я сижу на кровати, сжимаю его в руках, и внутри всё сжимается от страха. Сейчас он напишет что-то злое. Или вообще не напишет. Или завтра на работе вызовет и уволит — за то, что посмела отказать.
Я дура. Зачем я это сделала?
Телефон пиликает. Я смотрю — и не верю глазам.
«Хорошо, Анна. Я понимаю. Если надумаете — мой адрес у вас есть. Без обид. Хорошего дня».
Я перечитываю три раза. Он не злится. Он не угрожает. Он просто… принял.
Хрень какая-то.

Весь день я хожу по квартире как зомби. Туда-сюда, туда-сюда. В голове одно и то же.
Что это было?
Почему он не начал угрожать? Почему не сказал «ты пожалеешь»? Почему не потребовал?
Я знаю таких мужиков. Им отказывать нельзя. Они привыкли получать всё, что захотят. А если не получают — давят. Деньгами, властью, положением.
А этот просто написал «без обид» и отвалил.
Либо он реально другой. Либо он очень хитрый и ждёт, когда я сама приползу.
Второе вероятнее.
В три часа дня я не выдерживаю и набираю Лене. Она берёт трубку почти мгновенно.
— Анька! Привет! — голос звонкий, живой. — Ты чего такая? Я по голосу слышу — что-то случилось.
— Всё нормально, Лен. Просто устала.
— Врёшь. — Она режет прямо. — У тебя голос всегда другой, когда врёшь. Тоньше. Давай рассказывай.
Я молчу. Потом решаюсь:
— Лен, тут такое дело… Мужик один появился.
— Ого! — орёт она. — Анька, ты? Серьёзно?
— Не ори. Слушай.
И я рассказываю. Без имён, без должностей. Просто: есть мужик, старше, важный, сказал тёплые слова, поцеловал. А я теперь парюсь — зачем я ему?
Лена слушает молча. Потом выдаёт:
— Ань, а ты чё паришься-то? Он тебя уже трахнул?
— Нет.
— А что было?
— Поцеловал. Сказал «моя хорошая». Пригласил в гости.
— И всё?
— И всё.
— Ань, — голос у неё становится взрослым. — Ты дура, что ли? Мужик к тебе нормально подкатил, не лезет, не домогается, а ты уже навыдумывала херни.
— Это не херня, Лен. Я для него кто? Сотрудница мелкая. Он генеральный. Ему что от меня надо? Понятно что.
— А если не понятно? Если ему просто ты нужна?
— Не бывает так.
— С чего ты взяла?
— С жизни взяла. С детдома. С того, как люди с нами поступали.
Лена вздыхает в трубку.
— Ань, слушай сюда. Я тут в детдоме каждый день вижу, как люди друг друга кидают. Каждый день. Тётя Зоя сегодня добрая, завтра злая. Подружка сегодня есть, завтра продаст за пачку печенья. Я тоже не верю никому. Но если бы ко мне кто-то подошёл, сказал тёплые слова и не полез сразу руками… я бы, наверное, рискнула. Потому что хуже, чем здесь, уже не будет.
— А у меня будет хуже. Если меня уволят, мы с тобой обе с голоду сдохнем.
— Не сдохнем. — Лена упрямая, как танк. — Я сбегу, пойду работать, в 16 уже можно. Буду полы мыть, если что.
— Не говори ерунды.
— Я серьёзно. Ты меня столько лет тянешь, теперь моя очередь. Но сначала ты сама подумай: а вдруг он правда нормальный? Вдруг это твой шанс?
Я молчу.
— Ань, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Ты самая лучшая. Ты заслуживаешь счастья. Помнишь, я тебе всегда говорила?
— Помню.
— Вот. Иди и проверь. Осторожно, по чуть-чуть. Но не закрывайся сразу. А если что — я тебя прикрою. Теть Зою научу проклятия насылать.
Я смеюсь сквозь слёзы. Лена умеет.
— Спасибо, Ленуська.
— Не за что. Люблю тебя. Деньги получила, спасибо. Ты моя спасительница.
— Я скоро ещё пришлю. Держись там.
— Держусь. Целую.
— Целую.
Кладём трубки. Я сижу на кровати и смотрю в стену.
Лена права. Я могу всю жизнь искать подвох. А могу рискнуть.
Но риск — это страшно. Особенно когда за спиной шестнадцатилетняя девчонка, которая верит в тебя.
Я смотрю на телефон. Набираю сообщение. Долго. Стираю. Снова набираю.
«Игорь Михайлович. Извините за утро. Я испугалась. Не вас — себя. И ситуации. Если вы ещё не передумали… я бы приехала. Если можно».
Отправляю и зажмуриваюсь.
Сердце колотится где-то в ушах.
Ответ приходит через минуту.
«Я не передумал. Приезжайте. И никаких «Игорь Михайлович». Сегодня я просто Игорь. Вот адрес. Жду».
Я смотрю на экран. Потом встаю, иду к шкафу. Джинсы, футболка, кеды. Волосы распускаю. Выхожу.
Внутри — страх и злость на себя за этот страх.

Глава 4. Воскресенье. Качели

Глава 4. Воскресенье. Качели

Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт в глаза.
Воскресенье. Утро. Тишина.
И внутри — пустота.
Первые несколько секунд я вообще ничего не чувствую. Просто лежу, смотрю в потолок, слушаю, как за стеной соседка гремит посудой. Обычное утро. Обычный выходной. Обычная я.
А потом накатывает.
Вчера. Он. Квартира. Разговор. Объятия в прихожей. «До завтра, Аня».
Я закрываю глаза и чувствую, как внутри поднимается тёплая волна. Его руки. Его запах. Его голос.
Твою мать.
Я сажусь на кровати, тру лицо ладонями. Что со мной происходит? Я как дура улыбаюсь в пустоту, вспоминая, как он держал меня за руку. Как сказал «просто быть рядом». Как обнял на прощание — осторожно, будто я стеклянная.
Стоп. Стоп-стоп-стоп.
Я встаю, иду в душ, врубаю холодную воду. Стою, дрожа, и пытаюсь прийти в себя.
Очнись, Аня. Очнись, пока не поздно.
Я вылезаю из душа, закутываюсь в полотенце, смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит растрёпанная рыжжая девица с мокрыми волосами и дурацким блеском в глазах.
— Ты что, втрескалась? — спрашиваю я своё отражение. — Серьёзно? После одного раза?
Отражение молчит. Но блеск в глазах никуда не девается.
Иду на кухню, ставлю чайник. Пока греется, проверяю телефон.
Сообщение от него.
«Доброе утро. Как проходит твой день?»
Одно сообщение. Короткое. Без смайликов, без «моя хорошая», без нежностей.
Я смотрю на экран и чувствую, как внутри всё переворачивается.
С одной стороны — тепло. Он написал. Он вспомнил. Он интересуется.
С другой стороны — холод. Всего одно сообщение. За целое утро. Если бы он правда хотел, написал бы больше. Или позвонил. Или…
Или что? Что я вообще от него жду? Мы виделись один раз. Один, мать его, раз. Я сама сказала «медленно». Он согласился. И теперь он не лезет, не давит, не требует.
Всё правильно. Всё так, как я просила.
Тогда почему мне так хреново?
Я откладываю телефон. Наливаю чай. Сажусь на табуретку и смотрю в стену.
Мысли скачут как бешеные.
Он написал одно сообщение. Дежурная фраза. Вежливость. Проверка связи.
А если он уже передумал? Если вчера, пока я ехала в такси, он уже пожалел, что вообще связался с какой-то стажёркой? Если сегодня утром проснулся и подумал: «Нахера мне это надо? Хлопоты одни. Ещё привяжется, потом не отвяжешься».
Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют.
Или хуже. Если это игра. Если он специально не пишет, чтобы я сама побежала. Чтобы я показала, что мне нужно больше. Чтобы я оказалась в его руках — сама, добровольно, без всяких там «медленно».
Он что, играет со мной?
Я хватаю телефон, набираю ответ. Стираю. Снова набираю. Снова стираю.
В итоге пишу коротко:
«Занята».
Отправляю и сразу жалею.
Что я написала? «Занята»? Серьёзно? Я что, в школе? Мы играем в «кто кого динамит»?
Телефон пиликает. Он ответил.
«Хорошо. Не отвлекаю».
Всё. Ни «перезвони», ни «когда освободишься», ни «соскучился». Просто «хорошо, не отвлекаю».
Я отбрасываю телефон на кровать, как будто он горячий.
Вот и всё. Вот и поговорили.

Весь день я хожу по квартире как зомби.
Убираюсь. Перебираю вещи. Стираю. Готовлю. Делаю всё, чтобы не думать. Но мысли лезут, как тараканы.
Я прокручиваю вчерашний день снова и снова. Каждую минуту. Каждое слово.
Как он открыл дверь. Как улыбнулся. Как сварил кофе. Как сидел рядом на кухне. Как сказал «я не из таких». Как держал за руку в гостиной. Как обнял в прихожей.
Господи, Аня, ты ведёшь себя как влюблённая идиотка.
Я злюсь на себя. Злюсь дико, до скрежета зубовного.
Что ты о себе возомнила? Он — генеральный директор. У него деньги, власть, положение. У него, наверное, бабы такие, что тебе и не снились. Модели, актрисы, бизнес-леди. А ты кто? Стажёрка из детдома, которая доедает макароны и переводит последние тысячи названной сестре в детдом.
Зачем ты ему? Ответ простой — низачем.
Развлечение. Новенькая. Экзотика. Детдомовская Золушка, которую можно погладить по головке, а потом выбросить.
И ты повелась. Как последняя дура. Поехала к нему домой. Позволила себя обнимать. Руку ему дала. Растаяла от нескольких тёплых слов.
А он что сделал? Ничего особенного. Просто был вежлив. Просто не лез. Просто сказал то, что любая баба хочет услышать.
Ты для него — эпизод. А он для тебя… что?
Я останавливаюсь посреди комнаты с тряпкой в руках.
А он для тебя что?
Я не знаю. Я правда не знаю.
Но сердце колотится, когда я думаю о нём.

В три часа дня я снова проверяю телефон.
Сообщений нет.
Я лезу в переписку, перечитываю всё подряд. То, как мы начинали. Его первое письмо. Его «рад, что вы написали». Его сообщения в субботу утром.
«Доброе утро. Красавица уже встала?»
«Анна, вы где? Я адрес обещал прислать».
«Анна? Всё в порядке?»
Он тогда волновался. Писал три раза подряд. А сегодня — одно сообщение за полдня.
Что изменилось?
Может, он понял, что я не та, за кого себя выдаю? Может, я ляпнула что-то не то? Может, он просто поиграл и наигрался?
Я лезу в голову, вспоминаю каждое своё слово. «Трахнете и уволите». «Я не умею верить». «У меня за спиной никого нет».
Дура. Зачем я это сказала? Зачем показала ему свою слабость? Теперь он знает, что я одна, что мне не на кого опереться, что меня можно брать голыми руками.
Я ненавижу себя. Ненавижу за то, что поехала. За то, что открылась. За то, что поверила.
Да я и не верила, вообще-то. Я же сказала — попробую. Осторожно. Медленно.
Но попробовала — и уже внутри всё перевернулось. Уже жду его сообщений. Уже скучаю по его рукам. Уже хочу снова увидеть.
Как это вообще работает? Как можно привязаться к человеку за один день?
Я сажусь на пол, обхватываю голову руками.
Ленка была права. Я дура.

В пять часов я не выдерживаю и звоню Лене.
Она берёт трубку сразу, будто ждала.
— Анька! Ну как? Рассказывай!
— Лен, — говорю я, и голос дрожит. — Я, кажется, влипла.
— В смысле?
— В смысле… не знаю. Я была у него вчера. Мы говорили, он меня обнимал, руку держал. А сегодня он написал один раз, я ответила «занята», и всё. Тишина.
— И чё?
— В смысле «чё»?
— А ты ему написала ещё что-то?
— Нет.
— Почему?
— Потому что… — я запинаюсь. — Потому что не хочу навязываться. Потому что если он хочет — напишет сам.
— Ань, — Лена вздыхает. — Ты чего как маленькая? Он тебе написал утром. Ты ответила «занята». Что он должен делать, по-твоему? Ломиться в закрытую дверь? Ты же сама сказала, что просила его не давить.
— Но он мог бы…
— Что? Написать ещё? А если бы он написал ещё, ты бы что подумала? Что он навязывается? Что он слишком хочет? Что он играет?
Я молчу.
— Ань, ты сама себя загоняешь. То тебе плохо, что он пишет, то плохо, что не пишет. Ты определись уже.
— Я не знаю, Лен. Я запуталась.
— Слушай, — голос у неё становится мягче. — Ты просто испугалась. Ты не привыкла к хорошему. Тебе кажется, что если что-то хорошо — значит, обязательно подвох. Но вдруг нет? Вдруг он реально нормальный?
— А если нет?
— А если нет — тогда ты ничего не теряешь. Ты узнаешь это раньше, чем успеешь влюбиться по-настоящему.
— Поздно, — шепчу я. — Кажется, уже успела.
— Ох, Анька… — Лена вздыхает. — Ну ты даёшь. Ладно. Слушай сюда. Выдохни. Не дёргайся. Если он напишет — ответь нормально, без игр. Если нет — значит, не судьба. Но ты себя не грызи. Ты сделала всё правильно.
— Правда?
— Правда.
— Ты с чего вдруг вообще в таком разбираться научилась?
— А я умная. Умудрённая жизненным опытом.
— В шестнадцать? Опытом?
— Пф! Ладно. Я тебя люблю. Ты справишься.
— Спасибо, Ленуська.
— Не за что. Целую.
— Целую.
Кладём трубку. Я сижу на полу и смотрю в стену.
Ленка права. Я сама себя загоняю.
Но легче не становится.

Глава 5. Новые качели

Я иду на своё место. Сажусь за стол. Включаю компьютер.
Перед глазами плывёт.
Работай, Аня. Работай.
Но перед глазами — он. Его улыбка. Его голос. Его руки.
И пропасть.
Которая никуда не делась.

...В обед я сижу в столовой одна, ковыряю вилкой дешёвый салат. Рядом коллеги щебечут про отпуска, про шмотки, про мужиков. Я их не слышу. Я вообще ничего не слышу, кроме голоса в голове.
«Ты посмотри на них, — говорит голос. — Они же все такие же, как ты. Работают за те же деньги. Живут в таких же квартирах, может, чуть получше. Но они не считают себя хуже. Они просто живут».
А я считаю.
Я считаю каждую свою копейку. Каждую дыру на джинсах. Каждую тысячу, которую перевожу Ленке. И каждый раз, когда смотрю на него, я меряю себя этой линейкой.
Сколько у меня денег? Мало. Где я живу? В комнате у бабки. Что я могу ему дать? Ничего.
Стоп.
Я замираю с вилкой в руке.
А с каких пор я стала измерять себя деньгами? С каких пор моя ценность — в количестве нулей на карте?
Я что, вещь? Товар на рынке? Чем дороже, тем лучше?
В голове вдруг всплывает тётя Зоя из детдома. Она любила говорить: «Вы, девочки, запомните: мужику от вас нужно только одно. И если вы думаете, что ваша душа кому-то нужна, вы глубоко ошибаетесь».
Я всегда ненавидела эту её фразу. Потому что она превращала нас в мясо. В товар. В функцию.
И сейчас я делаю то же самое. С собой.
Я сижу и думаю: «Что я могу ему дать?» Вместо того чтобы думать: «Кто я есть?»
А кто я есть?
Я та, кто выжила в детдоме и не озлобилась. Я та, кто тянет шестнадцатилетнюю пацанку, хотя самой жрать нечего. Я та, кто вкалывает как лошадь, чтобы выбиться в люди. Я та, кто умеет слушать. Я та, кто не врёт. Я та, кто ночью в пустом офисе сидит с отчётами, хотя могла бы давно плюнуть и уйти.
Это всё — я. И это не измеряется деньгами.
Я сжимаю вилку так, что она чуть не гнётся.
Какого хрена я позволяю себе думать, что я хуже только потому, что у меня нет квартиры в центре? С каких пор человеческое достоинство привязано к квадратным метрам?
Он живёт в элитном доме. Ну и что? Он там один. Без жены. Без детей. Без тех, кто его ждёт вечером. Он приходит в пустую квартиру и смотрит на Москву с высоты. Красиво? Красиво. А тепло там? А есть там кто-то, кто обнимет просто так?
У меня — комната. И Ленка, которая ждёт моего звонка. И бабка, которая суёт мне суп, когда видит, что я плохо выгляжу. И пусть это всё не пафосно, зато по-настоящему.
Я отбрасываю вилку. Есть расхотелось.
В голове бурлит.
Я возмущена. Собой. Своими мыслями. Тем, как легко я поддалась этому дурацкому социальному рейтингу.
Кто придумал, что дорогая одежда делает человека лучше? Кто решил, что наличие квартиры в центре повышает ценность души? Это же идиотизм. Чистой воды идиотизм.
А я, как дура, купилась. Сидела вчера в его квартире и думала: «Ой, какая я тут убогая, ой, какие у меня кеды дешёвые, ой, что он обо мне подумает».
Да плевать он хотел на мои кеды! Он сам сказал — ему плевать. Ему нужно что-то другое. Живое. Настоящее.
А я всё равно меряю себя этой чёртовой линейкой. Потому что привыкла. Потому что с детства нам вдалбливали: ты никто, пока у тебя ничего нет. Потому что общество смотрит на ценник, а не на человека.
Но он — не общество. Он другой. Или мне просто хочется так думать?
Я встаю из-за стола, выбрасываю недоеденный салат. Иду к окну в коридоре, смотрю на улицу.
Внизу машины, люди, жизнь. Все куда-то бегут. Все чего-то хотят. Все меряют друг друга чем-то.
А я хочу одного — перестать мерять себя. Перестать думать, что я хуже, потому что у меня меньше. Перестать сравнивать.
Я — это я. И если я ему нужна — значит, нужна такая, какая есть. С кедами за тысячу, с комнатой у бабки, с Ленкой, с макаронами и вечной экономией.
А если не нужна — значит, не судьба. Но это не сделает меня хуже. Просто не совпали.
Я выдыхаю. Чуть-чуть отпускает.
Но где-то глубоко внутри всё равно сидит страх. Потому что слишком уж велик разрыв. И слишком уж хочется верить, что это неважно.
И тут меня накрывает с новой силой.
Я вдруг ловлю себя на мысли, что в этом страхе — подвох. Двойное дно.
Я боюсь, что он посмотрит на мою жизнь и отвернётся. Но почему я должна стесняться своей жизни? Я её не воровала. Я её не выпрашивала.
Я вбила себе в голову, что добьюсь всего сама. Честно. Своим трудом. Потому что если я получу что-то через постель — а уже предлагали — я перестану себя уважать. А без уважения к себе я просто развалюсь. Потому что больше у меня ничего нет. Ни семьи, ни поддержки, ни подушки безопасности. Только моё собственное «я». И если я его сломаю — всё, конец.
Я смотрю на своё отражение в оконном стекле.
За стеклом — улица, люди, машины. В стекле — я. Бледная, злая, со сжатыми кулаками.
— Ты чего добилась? — шепчу я себе. — Ты где сейчас? В столовой, доедаешь дешёвый салат, потому что на нормальный нет денег. Ты считаешь копейки. Ты переводишь последнюю тысячу сестре. Ты снимаешь угол у старухи. И ты гордишься собой? Тем, что не легла под начальника?
Да. Горжусь.
Потому что я могу посмотреть себе в глаза. Потому что утром, когда я просыпаюсь, мне не стыдно. Потому что я знаю: всё, что у меня есть — моё. Заработанное. Честное.
И если он не видит этого — значит, он не тот, кто мне нужен.
Я отворачиваюсь от окна. Иду к своему столу.
В голове проясняется. Как будто стекло протёрли.
Да, я бедная. Да, у меня ничего нет. Но я — это я. И если я ему нужна — он примет меня всю. С моей гордостью, с моими принципами, с моими дурацкими кедами и любимыми макаронами.
А если нет — значит, не судьба.
Я сажусь за компьютер и начинаю работать. Спокойно. Ровно. Без дрожи.

Вечером я еду домой. В метро, в толпе, в духоте.
Смотрю на людей и думаю: а сколько из них точно так же меряют себя чужими мерками? Сколько из них просыпаются утром и думают, что они недостаточно хороши, потому что у них нет того-то и того-то?
Наверное, многие. Почти все.
И от этого становится немного легче. И немного грустнее.
Дома я долго стою у окна. За окном — вечерний город. Не такой красивый, как из его квартиры. Но мой.
Бабка, хозяйка, стучится в дверь:
— Ань, ты ела? У меня суп остался, принести?
— Спасибо, Марья Ивановна, я поела.
— Худая ты больно, — ворчит она. — Заходи, если что.
— Зайду.
Она уходит. А я стою и улыбаюсь. Потому что это — моя жизнь. И в ней есть тепло. Пусть не такое, как в его квартире с панорамными окнами. Но оно есть.
Телефон пиликает.
Я хватаю его, как утопающий — соломинку.
Он.
«Как прошёл день?»
Я смотрю на экран. Внутри всё переворачивается.
Написать правду? Что я весь день думала о нём, злилась на себя, презирала за слабость, а потом возненавидела за то, что меряю себя деньгами, а потом чуть не разбила стекло собственным кулаком, потому что вспомнила, кто я есть на самом деле?
Или написать просто?
Я набираю:
«Нормально. Устала. А у тебя?»
Отправляю. И замираю.
Он отвечает через минуту:
«Тоже устал. Думал о тебе».
У меня сердце останавливается.
«Правда?»
«Правда».
Я стою у окна с телефоном в руках, и по щекам текут слёзы.
Сама не знаю, почему плачу. От счастья? От страха? От того, что после всего сегодняшнего ада — он написал. Он думает.
Я вытираю слёзы рукой, набираю:
«Я тоже думала. Много. Слишком много».
«О чём?»
«О разном. О нас. О пропасти. О том, что я не должна была вчера приезжать. О том, что я рада, что приехала. О том, что я не из тех, кто ложится под начальство ради карьеры. И если ты думаешь, что я такая — лучше сразу скажи».
Отправляю и зажмуриваюсь.
Ну вот. Сказала. Вывалила всё как есть.
Пауза. Длинная. Очень длинная.
Я уже думаю, что сказала лишнего. Что сейчас он напишет «какая карьера, ты о чём» или «ты что, с ума сошла».
Потом приходит:
«Аня. Я не думаю о тебе ничего плохого. Я думаю о тебе. Просто о тебе. И я рад, что ты приехала. И если ты не из тех, кто ложится под начальство — это хорошо. Это значит, что ты была со мной не ради карьеры. А ради чего-то другого. И мне это дорого».
Я смотрю на экран сквозь слёзы.
Он понял. Он правда понял.
«Спокойной ночи, Игорь», — пишу я.
«Спокойной ночи, Аня. До завтра».
Я ложусь в кровать, прижимаю телефон к груди.
Завтра будет новый день. И новая попытка — не бояться.
В окно светит луна. За стеной ворчит бабка.
А я засыпаю с мыслью, что стекло между мной и миром сегодня чуть-чуть треснуло. Но не разбилось.
И хорошо. Потому что я не хочу, чтобы оно разбилось. Я хочу, чтобы я сама научилась через него смотреть — и видеть правду.

Глава 6. Неделя тишины

Глава 6. Неделя тишины

Понедельник начинается с того, что Ольга встречает меня в коридоре с папкой в руках.
— Анечка, — улыбается она своей обычной улыбкой — холодной, как лёд в её вискаре на корпоративе. — Рада, что ты отдохнула за выходные. У нас много работы.
Папка тяжёлая. Я открываю её за своим столом и понимаю: это не работа, это завал. Отчёты за прошлый квартал, которые никто не делал. Сверка данных за полгода. Аналитика по трём направлениям сразу. Сроки — вчера.
Я смотрю на это всё и чувствую, как внутри поднимается знакомая волна. Злость. Бессилие. Желание зарыться лицом в руки и выть.
Но я не вою. Я включаю компьютер и начинаю работать.
Понедельник, вторник, среда.
Цифры, таблицы, графики. Кофе, бутерброды, синяки под глазами. Ольга подходит каждый час — то уточнить, то проверить, то просто посмотреть, как я дёргаюсь.
— Анечка, ты как там? Не перегораешь? — спрашивает она с фальшивым участием. — Ты же у нас ответственная.
Я молчу. Сжимаю зубы и работаю.
Он пишет по вечерам.
Коротко. Осторожно. Будто боится спугнуть.
В понедельник: «Как прошёл день?»
Я отвечаю: «Работаю. Ольга завалила отчётами».
Он: «Держись. Ты сильная».
Во вторник: «Устала?»
Я: «Есть немного».
Он: «Ты красивая, когда усталая».
Я смотрю на экран и не знаю, что ответить. Комплимент? Серьёзно? После всего, что было в выходные, он пишет комплименты? Как будто мы только знакомимся?
Я пишу: «Спасибо».
Он: «Правда. Ты вообще красивая. Я просто хочу, чтобы ты знала».
Я откладываю телефон и долго сижу, глядя в стену.
Что это значит? Он правда так думает? Или это просто слова, чтобы я не забыла о нём?
Я не знаю. Я ничего не знаю.

Среда. Вечер.
Я сижу за столом, глаза слипаются, цифры плывут. Ольга ушла в пять, как всегда, бросив на прощание: «Анечка, завтра чтобы всё было готово».
В семь вечера приходит сообщение от Кати, кассира.
“Аня, зайдите в кассу”.
Зарплата ещё не скоро. Хмыкаю и спускаюсь на этаж ниже.
Катя за окошком уткнулась в папку с приходниками. Стучусь. Она вскидывает глаза.
— Ага. Сейчас.
Протягивает руку и снимает с полки очередную папку. Вытаскивает из неё приходник и просовывает в щель под бронестеклом.
— Распишись. Премия. Налом.
Я моргаю.
— Чего?
Премия. Мне. Наличными. Лично.
За что?
— А в чём дело? Почему налом?
Катя пожимает плечами, но в глазах — любопытство.
— Распоряжение сверху.
Смотрю на сумму. Пятнадцать тысяч ноль ноль копеек. Пятнадцать, мать их, тысяч.
— За что? — вырывается у меня.
Катя смотрит с насмешливым интересом. Взгляд скользит по моему лицу, пока она отсчитывает в лоток три рыжих купюры.
— Не знаю, — говорит она с лёгкой улыбкой. — Наверное, начальство оценило? Вы же у Громова в отделе? Или в маркетинге?
— В маркетинге, — отвечаю я. — Аналитик.
— Ага, — тянет она. — Ну, поздравляю. Приятно, когда начальство замечает.
В её голосе — намёк. Или мне кажется?
Я беру деньги, просовываю назад приходник.
— Спасибо.
— Не за что. — Она плюхается обратно в кресло. — Удачного вечера.
Выхожу в коридор, прислоняюсь к стене. Пятнадцать тысяч.
Это от него.
Я достаю телефон. Руки дрожат.
«Игорь, это ты мне премию выписал?»
Отвечает через минуту:
«Да».
«За что? И почему налом?»
«За переработки. Ты ночами сидишь, отчёты тянешь. Это справедливо. А налом — чтобы меньше вопросов».
Я смотрю на экран. Переработки. Конечно. Официальная версия. Меньше вопросов? Он что, только что родился? Премия налом. Хотя, наверняка я не единственная.
«Ольга говорит, что я должна делать это в рабочее время, а я не успеваю».
«Я просмотрел, какой объем ты перелопачиваешь. И не Ольга решает, кому платить премии. Я решаю».
Я молчу. Не знаю, что писать.
Он добавляет:
«Аня. Это просто деньги. Ты их заслужила. Не ищи подвоха».
Не ищи подвоха.
Легко сказать.
«Кассирша на меня странно смотрела», — пишу я.
«Катя? Она любопытная, но язык держит за зубами. Не переживай».
Я смотрю на экран. Он знает, кто она. Конечно знает.
«Спасибо», — пишу я.
«Пожалуйста. Ты заслужила».
Я убираю телефон. Иду к выходу. В голове каша.
Пятнадцать тысяч. От него. Чтобы не светилось.
Это просто премия. За работу.
Но почему-то на душе муторно.

Четверг.
Ольга подходит к моему столу с утра. Стоит, смотрит сверху вниз.
— Аня, я слышала, тебе премию дали.
Я поднимаю глаза. Сердце ёкает.
— Откуда вы знаете?
— Бухгалтерия — маленький мир, — улыбается она. — Люди разговаривают.
Я молчу.
— Интересно, за что? — Она наклоняет голову, разглядывая меня, как букашку под микроскопом. — Ты же еле справляешься с обычными задачами. А тут вдруг премия. Да ещё и налом, как мне сказали. Странно, правда?
В её голосе — намёк. Прозрачный, как стекло.
Я сжимаю пальцы под столом. Меньше вопросов? Надо было отказаться. Но как?
— Я не знаю, Ольга Витальевна. Наверное, за переработки.
— За переработки, — тянет она. — Ну-ну. Только вот другие тоже перерабатывают, а премий почему-то не получают. — Она делает паузу. — Наверное, надо иметь особые отношения с начальством.
Она смотрит на меня в упор. Я смотрю в ответ.
— Вы на что-то намекаете?
— Я? Боже упаси. — Она улыбается. — Просто думаю вслух. Работай, Анечка. У тебя ещё отчёты горят.
Она уходит. Я сижу и смотрю в монитор. Внутри всё кипит.
Она знает. Или догадывается. Этого достаточно.
Я достаю телефон. Пишу ему:
«Ольга знает про премию. Ей в бухгалтерии рассказали. Она сегодня намекала на что-то».
Он отвечает через час:
«Катя? Не ожидал. Ладно, разберусь. Ты как?»
«Нормально. Только теперь она будет меня травить. Может не надо разбираться? Только усугублять. Мне тут на ровном месте проблемы не нужны. Еще уволит».
«Если что — сразу говори мне. Я не допущу, чтобы тебя уволили».
«А если она догадается про… нас?»
Пауза. Долгая.
Потом: «Тогда будем решать проблему вместе. Ты не одна, Аня. Запомни это».
Я смотрю на экран.
Ты не одна.
Я перечитываю эти слова раз десять.
Может, он прав. Может, я правда не одна.
Но привычка быть одной — слишком сильная.

Глава 7. Дождь

Суббота. Два часа дня.
Я стою перед его дверью и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Дурацкая привычка — всегда волноваться, даже когда всё хорошо. Даже когда он сам позвал. Даже когда всю неделю писал тёплые слова и говорил, что соскучился.
Я выдыхаю. Звоню.
Дверь открывается сразу — будто он ждал за ней всё это время.
— Привет, — говорит Игорь и улыбается.
На нём джинсы и простая белая футболка. Волосы чуть влажные, будто только что из душа. И глаза — тёплые, живые, совсем не такие, как в офисе.
— Привет, — выдыхаю я.
— Заходи.
Я захожу. В прихожей пахнет кофе и чем-то ещё — может, свежей выпечкой? Я принюхиваюсь.
— Ты что, пирог купил? — спрашиваю с подозрением.
Он смеётся.
— Я пирог испёк. Сам. Не смотри так, я умею. Жена… — Он осекается на секунду. — Жена научила. Когда-то давно.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то сжимается. Он говорит о ней — и не прячет глаза. Значит, правда научился жить с этой болью.
— Пойдём, — говорит он. — Кофе готов, пирог остывает. И балкон ждёт.
Мы идём на кухню. Он наливает кофе в большие белые кружки, режет пирог — яблочный, с корицей, пахнет обалденно. Берёт всё это и ведёт меня на балкон.
Там стоят два кресла и маленький столик. Солнце светит вовсю, Москва раскинулась внизу, как на ладони. Тепло, почти жарко, хотя уже скоро осень.
— Ничего себе, — говорю я, садясь в кресло. — Ты здесь, наверное, постоянно сидишь?
— Когда есть время, — кивает он. — Люблю смотреть на город. Особенно в такую погоду.
Мы пьём кофе, едим пирог, мило болтаем. Сначала о работе — о том, как прошла неделя, как Ольга бесится, как он разбирался с Катей.
— Поговорил с ней, — говорит он небрежно. — Объяснил, что лишние разговоры про чужие премии могут плохо кончиться. Больше не будет.
— Ты ей угрожал? — удивляюсь я.
— Нет. Просто намекнул. — Он усмехается. — Иногда намёк работает лучше угроз.
А потом разговор сворачивает куда-то не туда — в хорошем смысле. Мы начинаем говорить о книгах.
— Ты что читаешь вообще? — спрашивает он.
— Сейчас? — Я задумываюсь. — Достоевского перечитываю. «Идиота» в данный момент. Достоевский писал тот ещё депрессняк, конечно, но…
Он поднимает бровь.
— Достоевского? Серьёзно?
— А что такого? — Я пожимаю плечами. — В детдоме была библиотека. Я там всё перечитала, что было, по сто пятьдесят раз. Классику, фантастику, приключения. Когда нечего делать, книги спасают.
— И кто тебе больше нравится? Достоевский или Толстой?
— Достоевский, — отвечаю сразу. — Толстой слишком… правильный. А у Достоевского все герои — с тараканами. Как мы с тобой.
Он смеётся. Смех у него хороший — искренний, тёплый.
— А ещё что читаешь?
— Ну, Стругацких люблю. «Пикник на обочине» — гениальная вещь. И Ремарка. «Три товарища» — я плакала, когда читала.
— Ремарк, Достоевский, Стругацкие, — перечисляет он. — Ты вообще откуда такая взялась?
— Из детдома, — напоминаю я. — Там или тупеешь, или начинаешь читать всё подряд. Я выбрала второе.
Он смотрит на меня долго. Внимательно.
— Аня, — говорит он тихо. — Ты не представляешь, как это редко. Чтобы девушка твоего возраста… да любого возраста… так говорила. Так мыслила. Ты умная. Очень умная. И начитанная. И речь у тебя правильная, без этих дурацких словечек. Я удивлён. Честно.
Я краснею.
— Да ладно тебе. Просто книги читаю.
— Это не «просто». Это много. — Он откидывается в кресле. — Расскажи ещё. Чем ты занимаешься, когда не работаешь и не читаешь?
Я задумываюсь. Мне вдруг становится немного неловко, но почему-то хочется сказать правду.
— Я пишу, — выдыхаю.
— Пишешь? Что?
— Ну… — Я мнусь. — Не смейся, ладно?
— Не буду.
— Рассказы. Просто так. Для себя. Никому не показываю. Про людей, про жизнь. Про детдом даже пыталась, но тяжело. Слишком больно вспоминать. А так — про разных людей. Про то, что вижу вокруг. Про офис даже один рассказ написала, только никто не знает, что это про нас.
Он смотрит на меня так, будто я только что призналась, что летаю.
— Аня, ты не перестаёшь меня удивлять, — говорит он. — Достоевский, Стругацкие, Ремарк. И ещё рассказы пишешь. Ты вообще где была все эти годы?
— В детдоме была, — повторяю я. — А потом на работе. Книжки читала по ночам, писала, когда было настроение. Ничего особенного.
— Для тебя — ничего особенного. Для меня — целый мир.
Я смотрю на него и вдруг понимаю, что он не просто говорит красивые слова. Он правда так думает. Ему правда интересно.
— А ты? — спрашиваю я, невольно улыбаясь. — Чем ты занимаешься, когда не работаешь? Небось, в тренажёрку ходишь или в бассейн? Или по ресторанам, или, что уж там, гольф? Чем там обычно занимаются генеральные директора таких компаний?
Он отводит глаза. Чуть заметно. И я сразу понимаю — что-то тут не так.
— Ну… — Он мнётся. Потом немного нервно похохатывает. Я удивлена. — Вообще-то у меня есть одно увлечение. Только ты тоже не смейся, ладно?
— Я серьёзно. Не буду.
Он встаёт, уходит куда-то в глубь квартиры. Возвращается с планшетом в руках.
— Предупреждаю. Одно слово об этом на работе - и прощайся с жизнью.
Я не сразу понимаю, что он шутит. Садится рядом, ставит планшет на стол и начинает листать фотографии.
— Смотри, — говорит он. И в голосе — неуверенность. Даже стеснение. Как у пацана, который впервые девушку за руку взял.
Я смотрю на экран и вижу… фигурки. Маленькие, детализированные, раскрашенные вручную. Солдатики? Не совсем. Фантастические — с огромными пушками, в странных доспехах, похожие на космодесант из старых фильмов.
— Это Вархаммер 40,000, — говорит он быстро, будто боится, что я перебью. — Вселенная такая, фантастическая. Мрачное будущее, войны, космос. Я фигурки собираю и раскрашиваю. Это… ну, хобби такое. Глупое, наверное, для моего возраста и статуса. Но меня успокаивает. Когда раскрашиваешь — голова отключается. Никаких мыслей, только кисточка и краска.
Он замолкает и смотрит на меня. Ждёт реакции. В его глазах — смесь надежды и страха. Будто я сейчас засмеюсь и скажу «ты серьёзно, в твои-то годы?».
Я смотрю на фигурки. Потом на него. Потом снова на фигурки.
— Это космодесант? — спрашиваю я.
Он моргает.
— Ты знаешь, что это?
— Ну, — я пожимаю плечами. — В общем-то да. Было у нас несколько книжек. Космодесант, Империум, Хаос, Император на золотом Троне… — Я задумываюсь. — Там ещё лозунг был. Что-то про Терру?
Он смотрит на меня круглыми глазами.
— «Слава Терре и Империуму», — говорит он медленно.
— Ага, точно! — Я смеюсь. Беру свою кружку, поднимаю её, как бокал. — Во имя Императора, товарищ генеральный директор! — И добавляю всплывшее в голове: — Моя вера — мой щит!
Игорь смотрит на меня. Молчит. Потом вдруг начинает смеяться. Хохотать. Громко, от души, запрокинув голову. Так, как не смеялся, наверное, очень давно. До слёз.
— Ты… — выдавливает он сквозь смех. — Ты вообще… откуда ты такая взялась?
— Я же сказала, из детдома. Там много чему научишься. Например, радоваться мелочам и не удивляться чужим тараканам.
Он вытирает слёзы, успокаивается. Смотрит на меня уже по-новому.
— Аня, — говорит он тихо. — Ты первая, кому я показал свою коллекцию. Кроме жены. Она… тоже не смеялась. Сказала, что это мило, но… Не по возрасту.
— Это и правда мило, — говорю я. — А на возраст плевать. Покажешь поближе?
— Правда?
— Правда.
Он пододвигает планшет. Мы листаем фотографии. Он рассказывает про каждую фигурку — как собирал, как раскрашивал, сколько времени ушло. Я слушаю, задаю вопросы. И вижу, как он меняется на глазах. Исчезает маска холодного босса. Остаётся просто мужик, который любит раскрашивать солдатиков и немного стесняется этого.
Мы сидим на балконе, пьём кофе, болтаем. Солнце греет. Ветер ерошит волосы. Он смотрит на меня и улыбается.
И мне хорошо. Так хорошо, как не было никогда.

Глава 8. Тайные встречи

Глава 8. Тайные встречи

Следующие две недели — как наркотик.
Мы встречаемся в его кабинете после того, как офис пустеет. Я допоздна засиживаюсь за работой, благо даже притворяться не нужно. Мне смешно от мысли, что Ольга сама позаботилась о моем алиби. Он ждёт меня за стеклянной дверью, и каждый раз, когда я вхожу, у него такое лицо, будто я — подарок, который он не ждал, но всегда хотел.
В понедельник я сижу на краешке его стола, пока он перебирает бумаги. Делает вид, что работает. Я делаю вид, что жду. Но через пять минут бумаги летят в сторону, и он притягивает меня к себе.
— Ты даже не представляешь, — шепчет он, целуя мою шею, — как я ждал этого дня.
— Представляю, — выдыхаю я. — Я тоже.

Офисный секс — это отдельный кайф.
Запертая дверь. Тишина за стенами. Вид на ночной город через стеклянную стену. Мы не включаем свет — только огни Москвы внизу освещают нас. Я сижу на краю его стола, свесив ноги, а он стоит между них, медленно расстёгивая мою блузку.
Каждая пуговица — как вечность. Он не торопится. Смакует. Проводит пальцами по ключицам, по плечам, спуская ткань вниз. Я дрожу под его взглядом.
— Какая же ты… — шепчет он, когда блузка падает на пол. — Каждый раз, когда вижу тебя — не могу поверить, что ты со мной.
Он наклоняется и целует мою грудь поверх кружева. Медленно, едва касаясь губами. Я выгибаюсь навстречу, вцепляясь пальцами в край стола.
— Игорь…
— Тихо, — шепчет он. — Не торопись.
Он стягивает лифчик, и я остаюсь перед ним совсем открытая. На секунду меня накрывает стыд — так привычно, всегда — но он перехватывает мой взгляд и качает головой.
— Не смей, — говорит жёстко. — Ты красивая. Самая красивая. Не смей прятаться.
И целует меня в губы, глубоко, жадно, так что мысли улетают.
Его руки блуждают по моему телу — по спине, по талии, по животу. Расстёгивают юбку, стягивает её вместе с бельём. Я остаюсь совсем голая, сидя на его столе, заваленном бумагами, и это безумно возбуждает.
— Иди ко мне, — шепчу я.
— Не сейчас. — Он опускается на колени. — Сначала я хочу попробовать тебя на вкус.
Он раздвигает мои ноги, устраивается между ними. Я чувствую его дыхание на самой чувствительной коже — тёплое, частое. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах — голод.
— Ты пахнешь так… — он вдыхает, закрывая глаза. — Я с ума схожу от твоего запаха.
И наклоняется.
Первое касание языка — и я теряю голову. Он делает это так, как никто никогда не делал. Не торопясь, изучая, пробуя. Его язык находит каждое потаённое место, каждую складочку, каждый нерв. Я вцепляюсь руками в стол, запрокидываю голову, кусаю губы, чтобы не закричать слишком громко.
— Не смей молчать, — командует он, поднимая голову. — Хочу слышать.
— Здесь же…
— Здесь никого. — Он улыбается. — Только мы и шумоизоляция кабинета. Я хочу слышать, как тебе хорошо.
Он снова опускается вниз, и я перестаю сдерживаться. Стону, выгибаюсь, вжимаюсь в его рот. Он водит языком — быстро, медленно, глубоко, дразняще. Я чувствую, как внутри нарастает волна, как мышцы начинают сокращаться в такт его движениям.
— Игорь, я сейчас…
— Давай, — шепчет он, не останавливаясь. — Давай, Аня. Я хочу чувствовать тебя.
Оргазм накрывает меня волной — неожиданно, мощно, сносяще. Я кричу, вцепившись в его волосы, выгибаясь дугой. Он продолжает ласкать меня языком, продлевая удовольствие, пока я не обмякаю, обессиленная.
Я сползаю по столу, тяжело дыша. Он поднимается, целует меня в губы — я чувствую свой собственный вкус, и это безумно интимно.
— Нравится? — шепчет он.
— Ты ещё спрашиваешь?
Он улыбается. Расстёгивает свои строгие брюки. Я смотрю, как он достаёт член — уже твёрдый, готовый. Беру его в руку, провожу пальцами. Он зажмуривается от удовольствия.
— Аня, если ты будешь так делать, я кончу прямо сейчас.
— И? — усмехаюсь я.
— Я хочу кончить в тебя. Внутри.
Без проблем. Я уже пью противозачаточные. Наш первый раз прошёл в холостую, но я достаточно погрызла себя за беспамятство.
Он подхватывает меня, укладывает на стол. Бумаги шуршат и разлетаются, но нам плевать. Он нависает сверху, разводит мои ноги, смотрит в глаза.
— Ты готова?
Вместо ответа я обвиваю его ногами и притягиваю к себе.
Он входит медленно. Очень медленно. Я чувствую каждое миллиметр — как он заполняет меня, растягивает, проникает так глубоко, что кажется, достаёт до самого сердца. Стоны вырываются помимо воли.
— Аня… — стонет он. — Боже, какая же ты узкая… горячая… как хорошо…
Он начинает двигаться. Сначала плавно, раскачивая нас обоих. Потом быстрее, глубже, жестче. Я вцепляюсь в его плечи, царапаю спину. Каждый толчок отдаётся внутри сладкой судорогой.
— Смотри, — шепчет он. — В окно.
Я поворачиваю голову. Стеклянная стена отражает нас — двое обезумевших людей на столе, заваленном бумагами. За нами — ночная Москва, миллионы огней. И в этом отражении я вижу, как он во мне, как мы движемся вместе, как одно целое.
Это так красиво и так безумно, что у меня снова подкатывает оргазм.
— Я сейчас… — выдыхаю я. — Игорь, я…
— Вместе, — хрипит он. — Со мной.
Он ускоряется, вбивается в меня сильно, глубоко. Я кричу, не сдерживаясь, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг него. Он стонет, изливаясь в меня, и мы вместе летим в эту пропасть.

Потом мы лежим на диване в углу кабинета, тесно прижавшись друг к другу. Он гладит мои волосы.
— Оставайся, — шепчет. — На всю ночь.
— Не могу, — вздыхаю я. — Марья Ивановна волнуется, если я не прихожу.
— Твоя хозяйка?
— Ага. Она хорошая. Переживает за меня, как за внучку.
Он молчит. Что-то думает. Я чувствую — хочет что-то сказать, но не решается.

В среду происходит то, чего я боялась.
Марья Ивановна объявляет за ужином, что уезжает к сестре в Тверь на неделю.
— Ты тут без меня справишься, Анечка? — спрашивает она. — Я продукты оставлю, ты только не голодай.
— Справлюсь, — киваю я. — Конечно, справлюсь.
А внутри — паника. Целая неделя одной в квартире. Целая неделя, когда никто не спросит, куда я ушла и когда вернулась.
Я пишу ему вечером:
«Марья Ивановна уезжает на неделю к родственникам».
Он отвечает сразу:
«Тогда я еду к тебе».
Я смотрю на экран и чувствую, как краснею.
«Зачем?»
«Хочу увидеть, где ты живёшь. Хочу быть там, где ты».
«Игорь, у меня там ужас. Комната маленькая, мебель старая, кровать скрипит…»
«Аня. Мне плевать. Я хочу к тебе. Хотя бы раз».
Я спорю с ним полчаса. Убеждаю, что не надо, что стыдно, что он привык к другому. Он не сдаётся.
«Послушай, — пишет он наконец. — Ты была у меня. Ты видела мою квартиру. Я не постеснялся показать тебе свой мир. Дай мне увидеть твой. Весь. Без прикрас. Я хочу знать тебя настоящую. Не ту, которая приходит в гости в джинсах и кедах. А ту, которая живёт здесь каждый день».
Я перечитываю это сообщение раз пять. Потом сдаюсь.
«Ладно. Приезжай в субботу. Только не смейся».
«Я не буду смеяться. Обещаю».

Глава 9. Другая сторона

Глава 9. Другая сторона

Четверг начинается обычно.
Я прихожу на работу в восемь, как всегда. Пью растворимый кофе на кухне, глядя в окно. За стеклом серое небо, моросит дождь. Обычный день. Обычная я.
Сажусь за стол, включаю компьютер. Ольга ещё не появилась — и на том спасибо. Открываю отчёты, начинаю сверять цифры. Монотонная работа успокаивает. Вчера мы были с Игорем. Сегодня ночью он писал мне: «Спокойной ночи, моя хорошая. Сладких снов». Я засыпала с улыбкой.
В десять в отдел влетает Марина из бухгалтерии. Даже не здоровается — выпаливает с порога:
— Вы слышали?
Все поднимают головы. Марина запыхалась, глаза горят — она обожает такие моменты.
— Что?
— Громов уволил весь отдел логистики. Весь! Двенадцать человек. Со следующего понедельника. У него уже, оказывается, новый состав есть. Вот что за сволочь!
Я замираю. Рука с мышкой застывает.
— Как уволил? — спрашивает кто-то.
— А так. Пришёл утром, вызвал начальника отдела, а через час всем вручили уведомления. Без объяснений, с выходными пособиями.
Марина тараторит, смакуя подробности. А у меня внутри всё холодеет. Пальцы немеют.
— Но как же… — Мой голос хриплый, чужой. — Они же люди. У них семьи.
— А Громову плевать. — Марина понижает голос, но в нём слышно злорадство. — А, ты же у нас недавно. Так вот, я всегда говорила: он жёсткий — пипец! Это уже второй раз так. — Она понижает голос. — Хотя, по правде говоря, косячили они — просто жесть.
Она убегает дальше распространять новости. В офисе начинаются пересуды. А я сижу и смотрю в монитор. Цифры расплываются. Ни одной не вижу.
Двенадцать человек. В один день.
Я понимаю, что он может быть жёстким. Он же генеральный директор. Он должен принимать решения. Но одно дело — знать абстрактно. И совсем другое — когда вот так. Разом. Двенадцать жизней, переломленных одним утром. Пусть и на время. По крайней мере, я на это надеюсь.
Я закрываю глаза. И вижу его руки на моей талии. Слышу его шёпот: «Моя хорошая». Помню его глаза после секса — тёплые, почти детские в своей беззащитности. Он гладил меня по волосам и говорил, что я — лучшее, что случилось в его жизни за последние два года.
И не могу совместить. Не могу сложить этого человека с тем, кто только что вышвырнул на улицу дюжину людей. Без предупреждения. Хотя, может их и предупреждали, я не знаю.
В голове стучит: «А если это ты? А если однажды ты станешь лишней?»

В обед столовая гудит как улей. Я беру салат, сажусь в углу, делаю вид, что читаю телефон. На самом деле слушаю.
— Слышали про логистику? Весь отдел вычистили.
— А чего они хотели? Две поставки за месяц сорвали.
— Всё равно жестоко. Без предупреждения. А у людей семьи.
— А ты думала, Громов — это тебе тётя? Он бизнес делает. Здесь не детский сад.
Девушка из продаж, кажется, Лера, щебечет с набитым ртом:
— Моя соседка оттуда. Говорит, он даже не кричал. Просто вызвал, сказал: «Вы не справляетесь». Представил новых сотрудников. Говорит, вам неделя на передачу дел. И вышел. А у них там пара людей с двадцатилетним стажем. Прикинь? Меня, говорит, волнует только отношение к работе, а не сколько вы сидели в этих креслах за свою жизнь.
— Жёстко.
— Говорят, он всегда такой был. Просто последнее время притих. А сейчас снова за своё.
Кто-то за соседним столом добавляет:
— Он вообще после аварии с женой озверел. Говорят, раньше нормальный был, а теперь — машина. Только бизнес, ничего личного.
У меня кусок в горло не лезет. Я смотрю в тарелку и вижу только зелёную жижу. Аппетит пропал окончательно.
«Машина». «Ничего личного».
А со мной он какой? Тоже машина? Или это просто роль? Игра?

После обеда мне нужно распечатать документы. Иду в копировальную комнату. Коридор длинный, полупустой. Шаги гулко отдаются в тишине.
Я заворачиваю за угол — и сталкиваюсь с ним лицом к лицу.
Игорь идёт со стороны кабинетов руководства. Быстро. Смотрит прямо перед собой. Я открываю рот, чтобы улыбнуться, сказать «привет», может, даже пошутить что-то.
Но слова застревают в горле.
Я вижу его лицо.
Оно каменное. Мёртвое. Жёсткое, как гранит. Ни одной эмоции. Глаза — холодные, чужие, пустые. Совсем не те, что смотрят на меня с нежностью. Не те, в которых я тону ночами.
Он похож на статую командора. На машину. На ту самую машину, о которой говорили в столовой. Неприступную. Чужую. Опасную.
Он проходит мимо.
Даже не смотрит в мою сторону. Не замедляет шаг. Не замечает.
Или делает вид, что не замечает.
Я стою с папкой в руках и смотрю ему вслед. Внутри всё сжимается в тугой узел. К горлу подступает тошнота.
Этот человек уволил двенадцать человек сегодня утром. Без сожаления. Без колебаний. С этим вот лицом.
А что будет со мной, когда мы надоедим друг другу? Когда он решит, что я — лишняя? Когда я стану проблемой?
Я вспоминаю его слова: «Я не из таких». «Ты мне нужна». «Я буду ждать сколько надо».
Но сейчас, глядя на эту каменную спину, удаляющуюся по коридору, я не уверена. Совсем не уверена.
Может, это просто слова. Может, я для него — такой же отдел логистики. Только пока нужная. Пока удобная. Пока не надоела.
Я прислоняюсь к стене. Глубоко дышу. Руки дрожат.

Весь день я работаю как автомат. Цифры, таблицы, отчёты. Пальцы набирают, глаза смотрят, мозг не соображает.
Я прокручиваю в голове сценарии. Снова и снова. Как киноплёнку.
Вот он говорит: «Аня, нам нужно поговорить». Голос холодный, ровный. Глаза пустые, как сегодня в коридоре.
Вот я собираю вещи из его квартиры, на присутствие которых он настоял. Свою зубную щётку, расческу. Футболку, которую надеваю у него. Браслет, который подарил. Браслет надо вернуть? Или оставить? Как правильно?
Вот я ищу новую работу. Справки, собеседования, вопросы: «Почему уволились с предыдущей?» А я что скажу? «Роман с боссом закончился, пришлось уйти»?
Страх растёт внутри как снежный ком. Тяжёлый, холодный, давит на грудь. Я физически чувствую его — ком в горле, камень в животе, иголки в пальцах.
Я не выдержу. Я знаю. Я слишком сильно влезла в это. Слишком сильно привязалась. Слишком сильно…
Люблю?
Слово обжигает. Я даже мысленно боюсь его произносить. Потому что если это любовь — тогда конец. Тогда без него я не смогу.
А он сможет без меня? Или я для него — просто эпизод?
К вечеру я принимаю решение.
Достаю телефон. Пальцы дрожат, когда печатаю:
«Сегодня не смогу. Устала. Давай завтра».
Отправляю и зажмуриваюсь.
Ответ приходит через минуту. Он всегда отвечает быстро.
«Что случилось? Ты в порядке?». Не, нормально? После того, как в коридоре прошёл будто мимо пустого места.
«Да. Просто устала. Очень. Отчёты горят».
Пауза. Длинная. Я смотрю на экран и представляю, как он сидит в своём кабинете и смотрит на сообщение. Что думает? Догадывается?
Потом:
«Хорошо. Отдыхай. Завтра увидимся».
Я выдыхаю. Откладываю телефон. Смотрю на руки — они дрожат.
Совесть грызёт. Я ему вру. Впервые за всё время. Он, наверное, чувствует. Но промолчал. Не стал давить.
И от этого ещё хуже.