Цена Забвения

Глава 1. Сломанные куклы

Находиться в одной железной клетке с Ректором было страшнее, чем висеть над пропастью. Впрочем, настоящая бездна разверзалась не под ногами. Она разрасталась в груди — холодная, немая пустота, пожирающая воспоминания одно за другим. Двадцать лет тотального контроля. Две стадии распада позади. Осталось всего пять лет до финала, который отец, несомненно, уже расписал по минутам. Стрелка высотомера дрожала, подбираясь к пиковой отметке, а Миша считал секунды. Лифт, мелко вибрируя, полз к вершине, и этот механический гул давил на уши почти так же невыносимо, как ледяное молчание отца.

Ректор застыл в углу, возвышаясь над сыном белой скалой. Его белоснежный китель, скроенный на манер офицерского мундира, сидел как вторая кожа, тускло посверкивая серебряными пуговицами. На груди, там, где у военных обычно висят ордена, выделялся лишь один символ — вышитая шелком эмблема гильдии: серая сова на стопке книг, окруженная венцом из писчих перьев. Лица у отца не было. Глухая эбонитовая маска с тонированными окулярами скрывала всё человеческое, лишь тихонько гудели встроенные фильтры при каждом вдохе. От этой фигуры веяло не отцовским теплом, а озоном и пугающей стерильностью операционной.

— Ты уверен в решении? — искаженный маской голос разрезал тишину.

Вопрос прозвучал не как интерес родителя, а как требование отчета о сбое в системе. Миша вздрогнул, чувствуя, как по спине, под рубашкой, скатывается холодная капля пота. Он уставился в свое искаженное отражение на полированной стене лифта, лишь бы не встречаться взглядом с черными линзами. В них не было глаз — только тьма.

— Да, отец.

— Это неэффективно. С точки зрения логики, ты совершаешь ошибку. — Ректор даже не шелохнулся, но его голос стал жестче. — Твой ресурс критически ограничен. Тратить последние пять лет функционирования рассудка на социальные игры с подростками — это преступное расточительство. Ты — инвестиция, Михаил, которая решила обесцениться перед закрытием проекта.

Слова били хлестко, как пощечины. Миша сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал себя не сыном, а бракованной деталью.

— Это мои пять лет, — тихо ответил он, заставляя себя не дрожать. — Ты изучал мою болезнь. Ты изучал мою силу. Дай мне изучить жизнь.

— Жизнь? — в голосе отца скользнула насмешка. — Ты перерос их программу еще в двенадцать. Ты сильнее любого магистра в этом здании. Зачем тебе сидеть за партой с детьми, которые учатся зажигать свечи? Это деградация.

— Потому что я забываю, отец! — Миша резко повернулся к нему. Страх на секунду уступил место отчаянию. — Вторая стадия. Я забыл лицо матери. Я читаю об этом в дневнике, но внутри — пустота. Словно читаю биографию чужого человека. Я помню сухие факты, но не помню тепла. Я хочу прожить что-то настоящее, прежде чем третья стадия сотрет меня окончательно. Я хочу иметь что забывать, когда придет конец!

Эхо его крика затихло в тесной кабине. Ректор молчал. Его маска чуть наклонилась, словно сканер считывал всплеск ненужных эмоций.

— Романтизм, — наконец отрезал он ледяным тоном. — Бесполезная нагрузка на нейронные связи. Сбой приоритетов. Но я обещал тебе свободу воли в рамках протокола.

Он шагнул ближе. Воздух в лифте мгновенно стал тяжелым, разреженным. Белая тень нависла над Мишей, загораживая свет ламп.

— Хорошо. Спрячься среди них. Играй в студента. Но учти: в Академии Тихонова съедают слабых. Тебя будут провоцировать. Унижать. Пытаться сломать. И в тот момент, когда ты сорвешься...

Перчатка Ректора легла на плечо Миши. Хватка была железной, причиняющей боль. Пальцы вжались в ключицу, словно клешни манипулятора.

— ...когда ты рефлекторно используешь Душу, чтобы защититься, ты подпишешь смертный приговор не только себе. Ты подставишь под удар нас. Весь наш труд. Ты готов терпеть, Михаил? Быть богом, которого бьют смертные, и не отвечать? Быть грязью под их ногами, зная, что можешь испепелить их одним взглядом?

Миша сглотнул вязкий ком в горле. Плечо ныло под пальцами отца, но он не смел дернуться. Он коснулся шеи, где под кожей пульсировала блокирующая пластина — его ошейник.

— Я справлюсь. Только огонь. Никакой самодеятельности.

Ректор медленно разжал пальцы, словно отпуская пойманного зверька.

— Посмотрим.

Двери разошлись с шипением стравливаемого давления. Миша дважды стукнул тростью о металл — звонкий, резкий звук потонул в общем гуле. Он шагнул наружу, перенося вес на здоровую ногу, и воздушный порт ударил по нервам. После вакуумной тишины лифта мир здесь казался выкрученным на максимальную громкость. Воздух был плотным, тяжелым: в нос ударил коктейль из озона, жженого машинного масла и приторно-сладких духов.

Вокруг стальных колонн и хитросплетений труб бурлила толпа. Люди неслись, толкались, кричали в переговорные устройства, не замечая ни высоты, ни пропасти в метре от перил. Для них этот бешеный ритм был жизнью. Для Миши — сенсорной пыткой.

Он замер, до побеления пальцев сжав рукоять трости. В дневниках было написано, как вести себя в обществе, но ни одна инструкция не объясняла, как дышать, когда воздуха на всех не хватает. Он чувствовал себя камнем, который вот-вот смелет в жерновах.

— Не отставай, — голос Ректора прозвучал не громче обычного, но Миша услышал его четче, чем рев двигателей.

Он поспешил следом, стараясь смотреть в спину отцу, но взгляд предательски соскальзывал по сторонам, выхватывая из людской массы чужеродные, опасные пятна.

У информационного столба возвышалась гора литых мышц. Зеленокожий орк в алых композитных латах занимал скамью целиком — металл жалобно скрипел под его весом. Он скалился, что-то рассказывая в коммуникатор, а за его спиной тускло поблескивал зубчатый тесак размером с добрую лопату.

Рядом возникли двое эльфов. Никаких туник и луков — строгие походные костюмы, разгрузочные жилеты. У одного за плечом висела снайперская винтовка с рунической гравировкой на прикладе, у другого — посох с пульсирующим голубым кристаллом.