Час на жизнь

Час 1. Пять пациентов

Я долгие годы не могла понять разницу. Гонишься ли ты за молодостью или убегаешь от старости? И что на самом деле такое эта «старость»? Высохшая старушка с твоим лицом или комок упущенных возможностей?

Голос в голове говорит: «Не трать время, займись делом. Вон какая красивая машина у соседки, а ты до сих пор ждёшь автобус на остановке». А ты молчишь, ведь голос этот всё громче с каждым годом, всё взрослее, все больше похож на твой. И есть ли всё-таки разница? Гонишься ли ты или убегаешь?

Проснувшись однажды с этой мыслью, я больше не могла засыпать без нее. Собирая с чужой постели грязное бельё, я продолжала твердить себе, что это всё того стоит. Что я не только делаю доброе дело, но и тружусь на благо своего будущего.

— Шевелись, Эдит, скоро новый мозгоправ придёт.

«Шевелись, Эдит»... Кажется, я слышала эту фразу уже тысячи раз.
«Шевелись, Эдит, ты опаздываешь в школу».
«Шевелись, Эдит, бабушка Венди не будет ждать, пока ты соберёшь вещи».
«Шевелись, Эдит. Половина твоих одногруппниц уже замуж повыскакивали, а ты что?»
«Шевелись, Эдит, жизнь проходит».

Я затолкала в корзину грязную простынь, поставила её на тележку и выкатила из палаты бедной женщины, которая в силу своей болезни была уверена, что мы каждую неделю её обкрадываем. Я старалась не обижаться на неё, когда она обливала меня водой из пластиковой вазы для цветов или бранила трёхэтажными матами. Каждый из них по-своему боролся со своей болезнью.

За время практики я увидела много случаев. В истории каждого пациента всегда находились эпизоды, от которых волосы становились дыбом. Но у врачей было одно главное нерушимое правило — оставлять сочувствие для родственников и жалеть только здоровых, а пациентов воспринимать как детей, которые никогда не вырастут.

— Эдит, напомни, а тебе вообще платят хоть что-то? — спросил у меня врач, ожидавший в коридоре, пока мы с коллегой закончим обход палаты.

Итан обожал задавать неудобные вопросы. Кажется, он считал, что его день точно не задастся, если он не бросит в меня какой-нибудь неприятной колкостью. Он работал здесь не так давно. Пару лет назад он сам вышел из института, по блату проучившись там на несколько лет меньше, чем полагается. В двадцать пять мало кто становится врачом. Он знал это и очень любил этим хвастаться.

Высокий кареглазый брюнет — идеальное описание для героя женского романа. И если бы не его заносчивый характер, Итан вполне мог бы заслужить звание самого классного парня этой больницы. Хотя вообще-то его и так все обожали.

— Нет, это же просто практика. Я получаю только информацию для своей будущей курсовой работы.
Он еле заметно улыбнулся и заглянул в мою тележку, а коллега пошла к следующей палате, чтобы не испытывать неловкость нашего с парнем разговора.
— А, вижу-вижу. Вот он, твой бесценный опыт. Сама довезёшь? Осилишь?

Хотелось поднять корзину и надеть её ему на голову. Конечно, я бы без труда довезла телегу сама, но мне захотелось поставить его в неловкое положение, чтобы в следующий раз он ко мне не цеплялся.

— Вообще-то не уверена... Поможете? — парень так хвалился своим статусом, что принципиально просил обращаться к себе только на «Вы».
— Ну-у... — протянул он, растерявшись. — Не хочу, — он сделал паузу, — отнимать у тебя твою возможность обучаться. Я в тебя верю. Ты молодец.
Он снова улыбнулся, взял блокнот в другую руку и зашёл в палату.

Следующие два месяца моей практики обещали стать веселее. На прошлом собрании мне сообщили, что кроме замены белья, бесконечных бумаг и сортировки препаратов к моим обязанностям добавится общение с больными. Теперь мне нужно будет полноценно следить за их состоянием, подготавливать медицинское оборудование для процедур и вести историю болезней.

Доктора Александру Браун в шутку называли моей второй мамой. Она была из тех, к кому можно было обратиться с самыми глупыми вопросами. Именно она сообщила мне о том, что к нам в больницу переводят новых пациентов, с которыми сегодня мне предстоит познакомиться.

— Главное — не принимай их беду близко к сердцу. Не привязывайся. У каждого врача здесь есть свои любимчики, но никогда не забывай, кто они и кто ты.
Александра запустила руки в карманы своего огромного халата. Она была довольно пышной женщиной, но все знали, что её душа была гораздо больше её самой. Она любила своё дело, своих пациентов и нашу больницу. С личной жизнью в её сорок шесть лет у неё не сложилось, детей она так и не завела, а потому её семьей стали наши местные психи.

— Так... — важно сказала она, когда мы зашли в столовую, и заправила за ухо короткие кудрявые тёмные волосы.
Александра отдала мне альбомы с делами пациентов и указала пальцем на парня, сидевшего в одиночестве за столом возле окна.

— Вон тот твой. Знакомься. Алфи Стефенсон. Самый безобидный одуванчик на этой лужайке.
Я открыла первый альбом. Круглолицему парнишке с идеально выбритой головой, на которого Александра указывала рукой, было двадцать шесть лет. В силу своей нездоровой полноты и невозможно доброго лица он выглядел как персонаж какой-то старой сказки. Ещё он, конечно же, сильно напоминал белый воздушный шарик. Его кожа была настолько светлой, что можно было подумать, что он вообще никогда не выходил на солнце.

— Он всерьёз считает, что в детстве ему отрезали руки, и теперь он не может ими шевелить. За весь год никто так и не смог ему помочь.
Теперь я заметила, что парень обнимал себя руками и ел суп через трубочку, наклоняясь к столу. Его руки были в полном порядке, но почему-то он не мог или не хотел ими пользоваться.
— А если показать их ему силой?
— Вопит как резаный. Ему кажется, что ему вырывают рёбра.
Я сразу сделала пометку об этом в его деле. «Не трогать руки».

Час 2. Тень Алана Рида

У каждого человека есть свои принципы, которые не всегда стоит озвучивать другим людям. Например, моим принципом было не отвечать на колкости выскочи Итана, чтобы не потакать его нарциссизму и непроработанным детским травмам.

Сегодня я приехала на работу раньше Александры и увидела на своём рабочем столе пакет с пятью бубликами и записку от Итана. Его бесконечно забавлял тот факт, что моя практике в больнице не оплачивается, поэтому он написал:

«Твоё задание на сегодня — сделать обход палат твоих пациентов. Просмотри их вещи, запиши всё, что покажется подозрительным. Я подумал, что совсем не платить тебе за работу — несправедливо. В пакете — твоя зарплата за каждого из них. Жду отчёт по каждому. Не справишься со всеми — вернёшь сдачу )))»

Внизу листа он нарисовал огурец. Видимо, это было напоминанием о том, что я должна вызвать у Коннора ощущение преследования от чего-то, кроме солнца.

Я посмотрела на пакет бубликов, не понимая, стоит ли мне оскорбиться, посмеяться, или принять это всерьёз. Как бы там ни было, я решительно надела на себя белый халат и засунула пакет в передний карман. Буду считать это квестом.

Как я сказала, у каждого человека есть свои принципы. Наша больница была целым организмом, у которого тоже были свои негласные правила. Одно из них — если пациента нет в палате, значит, это не его палата.

Конечно, рыться в чужих вещах — неэтично и грубо… в обычном мире. Но в психиатрической клинике это необходимость. Это гарант безопасности как врачей, так и пациентов.

Оказавшись в палате брезгливого Бэзила, который даже в банке с антисептиком мог разглядеть микробы, я замерла в ужасе. За неделю пребывания в нашей больнице он умудрился из своей палаты сделать настоящую чашку Петри. Здесь не было буквально ничего, кроме кровати и шкафа. Простынь он обмотал одноразовой плёнкой, чтобы вечером её заменить и снова спать на чистой полиэтиленовой простыни. В шкафу хранились горы пачек с влажными салфетками, новыми запечатанными расческами и зубными считками, антисептики, бинты и куча всего, чем запросто можно было бы проводить анализы и операции. На полу — ни одной пылинки, окна надёжно залеплены скотчем, чтобы через щели не просачивался грязный уличный воздух. Похоже, всё, чем занимался Бэзил в свободное — чистил пол и стены, спал и ел.

Я без угрызений совести записала в его дело «Личных вещей нет» и съела первый бублик из пакета.

— Что это у тебя?

Услышав этот голос, я замерла на месте. Последний человек, с кем я хотела столкнуться один на один посреди пустого безлюдного коридора — Анита Хэттуэй. Если говорить начистоту, я искренне боялась её. В конце вчерашней смены я узнала, что она уже успела прославиться в нашей больнице. Пока все спали, она умудрилась постричь одну из пациенток на лысо — так уж Аните понравились её волосы. Больше всего пугает то, что она смогла не попасться на глаза дежурным охранникам. После этого она несколько дней подбрасывала по клочку этих волос в обеды несчастной девушки. С тех пор на ночь её приковывают к кровати наручниками.

Эта девушка ненавидела чужую красоту. Стоило ей увидеть в ком-то свою конкурентку, она тут же придумывала план, как это исправить.

Я медленно обернулась и достала из кармана пакет. Анита наклонила голову на бок, скучающе приложив к щеке надкусанное яблоко, и пошла ко мне кошачьей походкой.

Эта брюнетка была сама себе дизайнер. Превратив свою чёрную футболку в топ, она порезала нижнюю часть на длинные верёвки, нанизала на них канцелярские скрепки и носила как бусы.

— Я хочу это, — не стесняясь, сказала она, уставившись на пакет в моих руках.
— Бери, конечно. Мне не жалко.

Но когда я протянула ей бублики, она покачала головой и, наконец, оторвала взгляд от моей руки.
— Это, — прошептала девушка и указала пальцем на моё кольцо.

В этот момент я вздохнула от облегчения. Не раздумывая ни секунды, я сняла кольцо и отдала ей. Лучше лишиться дешёвой бижутерии, чем пальца. А она это наверняка бы мне устроила.

Анита хищно улыбнулась и торжественно повесила кольцо на скрепку в центре своих бус.

— Вообще-то, я думала, что это не сработает, — вдруг её улыбка стала мягче, и девушка как будто даже засмущалась. — Но спасибо. А бублики я не люблю.

Я нервно улыбнулась, пытаясь выдавить из себя дружелюбие. Кажется, получалось паршиво. Я долго смотрела на Аниту, не понимая, как под таким красивым молодым лицом может скрываться столько неуверенности себе и злости. Её голубые глаза были глубже бездонных океанов и светились ярче звезд, если не обращать внимание на тонущих в них дьяволов. Её пухлые алые губы изгибались в блистательной обвораживающей улыбке, если не замечать острых белоснежных зубов, готовых впиться в горло каждой, у кого губы оказались пухлее. Её длинные шелковистые волосы сводили с ума, если не замечать того, как их чернота засасывает по самую макушку всех, у кого они шелковистее.

Я очнулась из транса, когда заметила, что Анита тоже меня изучает. Она долго смотрела мне в глаза. Молчала.
— Ты накрасила ресницы? — вдруг спросила она, и моя улыбка тут же сползла с лица. Моё сердце снова забарабанило в панике.
Заметив, как сменилось моё настроение, Анита засмеялась, надкусила яблоко, развернулась, махнув волосами, и шустро ушла.

Следующей палатой, которую я решила проверить, была палата безрукого Алфи. Мы с санитаркой зашли сюда одновременно. Пока она забирала на стирку его белые рубашки и постельное бельё, я изучала его шкафы.

Час 3. Ночное дежурство в гостях у психопатов

У всего на свете есть какое-то окончание. Кто-то скажет, что хуже всего, когда от концовки остаются слёзы печали на щеках, а я скажу, что хуже всего – так и не дойти до конца. Хуже всего, когда не знаешь, стоит ли ещё поднажать, ещё постараться, ещё поискать или проще отпустить и начать что-то новое.

Я была человеком, которому важно всё доводить до конца, до идеала. Эта черта снова и снова разрушала меня, давала пощёчины, макала в грязь лицом, а я снова и снова поднималась и кричала: «А я сделаю ещё лучше! А я смогу ещё больше!»

На часах уже было девять, пациенты возвращались с вечерней прогулки, а охрана настраивала камеры видеонаблюдения. В моём кармане осталось ещё два бублика. Как два громадных бельма на глазу, они напоминали мне о том, что я не справилась с заданием Итана. Я не успела осмотреть палаты принцессы-Аниты и бедолаги Коннора, который уже несколько лет не выходил на улицу, думая, что его преследует солнце.

С Анитой сегодня мне видеться больше не хотелось – её хищный взгляд, в котором таилось невесть что, и так высосал из меня слишком много энергии. Поэтому я пошла к Коннору, чтобы заработать, если не пять, то хотя бы твёрдую четвёрку.

Я тихо постучала в его дверь. Парень ответил почти сразу и пригласил войти. В его палате оказалось поразительно светло, хоть он и заклеил окно толстым слоем бумаги подальше от солнечных лучей и завесил пластиковую люстру белой тонкой тканью. В палате сильно пахло краской. Я поморщила нос, не понимая, от чего именно исходит этот запах.

– Я попросил покрасить стены, – пояснил парень. – Здесь не бывает света с улицы, зато из-за стен теперь как будто… ярче.

Коннор сел на кровать и неловко сложил руки на ногах, ожидая от меня вопросов.

– Как ты поживаешь тут? Всё нравится?

Он пожал плечами, огляделся по сторонам.

– Скучновато. Даже в тюрьме было чем заняться, а тут хоть вешайся.

Я опешила от таких откровений. В его деле я не нашла ни одной записи о его судимости.

Он серьёзно смотрел на меня, а я пыталась собрать себя в кучу, чтобы выдавить из себя ещё хотя бы один вопрос.

– Да я пошутил, – вдруг сказал Коннор, и я облегчённо выдохнула. – Извини, глупая шутка.

– Да нет, я… Просто привыкла видеть тебя постоянно таким серьёзным. Не думала, что ты умеешь… шутить.

Ситуация стала ещё более неловкой. Не зная, куда себя деть, я оглянулась по сторонам. Про что Коннор не пошутил, так это про скуку. В его палате не было ничего, чем можно себя занять: ни книг, ни настольных игр, ни даже вида в окно.

– Обычно я считаю в уме, – снова поймал меня на мыслях парень. – Придумываю какие-то большие числа и складываю. Хватает ненадолго, но хоть что-то. Развлекаюсь как могу.

– Почему не попросишь что-нибудь у санитаров?

– Я просил. Они сказали, что у них всё куда-то подевалось. А навязываться и постоянно клянчить я не хочу.

Я вдруг вспомнила, сколько всего интересного видела в палате Алана Рида. Вот куда всё «подевалось»…

– А как на счёт других пациентов? Подружился с кем-нибудь?

Коннор вдруг потупил взгляд и покачал головой.

– Пока я не встретил никого, кто не считает меня идиотом. Все думают, это смешно. Но мне кажется, они пожалеют, что не слушали меня. Я видел, солнце следит не только за мной. Ему нужны все мы. Я пока не знаю, зачем, но чем больше мы позволяем ему наблюдать за нами, тем скорее оно воплотит свой план.

– Может, оно просто хочет подружиться? Не думал об этом?

Он снова покачал головой. Этот разговор вызывал у него сильнейшую панику, я видела это по его дрожащим рукам и по взгляду, устремившемуся в пустоту.

– Так дружбу не заводят.

Его палата сильно напоминала палату безрукого Алфи. Даже сложно поверить в то, что такой молодой и физически здоровый парень готов так легко смириться с обстоятельствами и опустить руки. «Не хочу клянчить» звучит как очень неубедительное обстоятельство.

– Может, до больницы у тебя были какие-то увлечения? Чего бы ты хотел?

– Я играл на пианино, – наконец оживился Коннор. – Но здесь вряд ли такое разрешат.

– Да, это вряд ли… Но я что-то придумаю.

Он улыбнулся мне. Улыбался он красиво. Казалось, ничто не может сделать его дружелюбное выражение лица ещё более чистым и светлым, но его улыбка светилась ярче солнца, которого он так боялся.

Коннор казался мне серьёзным и правильным молодым человеком. За стенами больницы такие, как он, работают юристами в крупных компаниях, заводят семьи, стремятся заработать денег исключительно честным трудом, по вечерам занимаются в спортзале, ходят с друзьями в бильярд и смеются с шуток о политике. Такие, как он, никогда не попадают в плохие истории, не связываются с плохими парнями и не пьют плохой алкоголь.

Думая о «плохих парнях», я вдруг вспомнила, как сегодня утром Коннор сцепился с рыжеволосым психопатом с раздвоением личности.

– Слушай, хотела спросить…А давно вы с Аланом не ладите? Как не посмотришь на вас, вы вечно что-то делите.

– Даже не знаю, что сказать. Я уверен, что он выдумал свою болезнь, чтобы попасть сюда. Не знаю, зачем ему это нужно, но он явно притворяется. Я как-то ляпнул это при всех. Разбежался слух. Некоторые стали его травить, кто-то подшучивает, кто-то косо смотрит. Он потом как с цепи сорвался. Ни дня не было, чтобы он оставил меня в покое. Я уже и извинялся, и подыгрывал ему. Не знаю, чего ещё он хочет.