Чаша Перуна

Чаша Перуна

Я лежал в снегу, лицом вниз, уткнувшись в промёрзшую землю, что пахла смертью и забытой жизнью. Кровь из бедра сочилась теплом, пропитывала штаны, а потом стыла коркой — война вот так и убивает, не сразу, а по чуть‑чуть, по капле высасывая душу. Сталинград ревет где‑то за Донским фронтом, рота ушла вперёд, а меня накрыло осколком от мины — как шутка судьбы: шаг влево, шаг вправо, и уже другой лежал бы тут вместо меня. Двадцать четыре года — и помирать в сорок втором, не увидев, как Маша вырастет… Мамкины письма дрожат в памяти: «Иванушка, держись, вернись». Держусь, Мам, держусь зубами, но внутри пусто, как в разбитой церкви.

Взрыв был короткий, дурацкий, без красивого киношного огня. Просто — хлопок, вспышка, запах пороха и грязи. Меня швырнуло в сторону, ударился плечом о мерзлую стенку окопа, в ухо заполз звон, как будто мир решил поговорить со мной тонким писком. Сначала я даже не понял, что ранен. Попытался подняться — и осел обратно, нога подломилась, в бедре что‑то горячо пульсировало. Потрогал — рука стала липкой. «Ну всё, Коваль, допрыгался», — мелькнуло. Вокруг суета, крики, мат, кто‑то орёт командам, кто‑то уже не орёт никогда. А потом накатила темнота, густая, как мазут.

Очухался уже в лесу. Не помню, как выбрался из окопа — память разорвана, как шинель после атаки. Снег, чёрные стволы деревьев, дыхание паром, винтовка в руках, бедро ноет, но не так, чтобы сразу умирать. Я брёл, почти не разбирая, куда, — лишь бы подальше от огня, от немецких мин, от этого ада. Небо сверху было серым, тяжёлым, будто само нависло, чтобы дожать нас всех. Шёл, спотыкался, падал, снова вставал. Иногда казалось, что слышу голоса — мамины, Машины, дедовы. Останавливался, прислушивался — тишина, только лес вздыхает.

Деда я почему‑то вспоминал чаще всего. Матёрый был мужик, с руками, как корни старого дуба, и глазами, в которых жила насмешка над самим миром. Он любил водить меня, пацана, по этим местам, когда ещё никакой войны не было и казалось, что она невозможна в принципе. Мы поднимались на тот самый холм, который потом назвали Громовым курганом, хотя, по правде, он и раньше так звался — только шёпотом.

«Запоминай, Ванюшка, — говорил дед, садясь на камень и закуривая самосад. — Тут капище Перуново стояло, давным‑давно, ещё когда ни немцев, ни нас, никого не было по‑человечески. Одни племена да боги. Тут люди его славили, громовержца. Тут и Чаша Перуна была. Слыхал про такое?» Я тогда мотал головой — конечно, вот он, момент, когда открывается тайна мира. «Чаша та, — продолжал дед, — желание исполняет. Одно. Настоящее. Нальёшь в неё воды из реки живой, выпьешь и попросишь. Но только не жадничать надо и не врать самому себе. Богов не обманешь».

Я тогда не выдерживал и перебивал: «А ты, дед, просил?» Он смеялся, кашлял, махал рукой: «Сказки, Ваня. Детям байки рассказывать надо, чтоб верили, что мир не только из грязи да пота состоит. Не было никакой чаши, только камни да ветки. Но место — непростое. Тут гром чаще бьёт, ты заметил?» И правда: даже в ясные дни над курганом мог грохотать одинокий гром, как будто небо вспоминает старые времена. Я тогда прятался под его шинелью, слушал и одновременно верил и не верил. Детям это легко даётся.

Теперь, брёдя по лесу, я вдруг понял, что ноги сами вывели меня куда‑то в ту сторону. Лес густел, чёрные стволы сдвигались ближе, ветки скребли по гимнастёрке, как чужие пальцы. Ветер приносил откуда‑то далёкий гул — не совсем фронтовой, другой, низкий, вязкий. Я остановился, присел на поваленное дерево, перевёл дух. Нога пульсировала, в боку кололо, но жить всё ещё хотелось. Хотя бы чуть‑чуть.

Ночь спустилась незаметно. Сначала просто потемнело, потом луна вылезла из‑за облаков и разлила по снегу мертвенный свет. Лес стал похож на сон, в котором давно забыл, что проснёшься. И вот тогда я услышал этот гул по‑настоящему — он шёл из земли, из воздуха, изнутри. Будто кто‑то огромный переворачивался на другом боку реальности.

Я затаился за берёзой, прижал к себе винтовку. Патронов было мало, но один у меня точно был — для себя или для того, кто станет ближе всех. Вдалеке мелькнули огни. Я сначала подумал, что наши — может, отдельная группа, может, связисты. Но чем ближе подползал, тем яснее понимал — не наши. И не обычные фрицы.

Пятеро. Чёрная форма, как у эсэсовцев, но без привычных черепов. На рукавах — руны, молнии, переплетённые с дубовыми ветками. На груди — значок в виде острого копья с шипами. Лица бледные, глаза ввалились, будто спали годами и их разбудили слишком рано. Они копали у кургана — ровный холм, покрытый снегом и старой травой. Я узнал его сразу, хоть и не был тут с детства. Громовой курган. Дедов шёпот ожил внутри: «Тут капище Перуна стояло… Чаша… желание… но это сказки, пацан».

Один из них, высокий, в очках, с планшетом в руках, рявкнул:

— Schneller! Die Schale des Perun muss hier sein!

Слова ударили куда‑то в грудь. Перун. Они тоже знали. Ahnenerbe. Я слышал это слово от пленных и от политрука, который любил страшные истории. Нацистские фанатики, копающиеся в костях богов. Им мало было земли и нефти, им подавай ещё и чужие мифы.

Я наблюдал, как они наконец вытащили что‑то из земли. Чаша. Не деревянная и не металлическая — что‑то среднее. Гладкая, как кость, отшлифованная временем, но с тёмными прожилками, похожими на застывшие молнии. В лунном свете казалось, что руны на ней шевелятся, складываются в незнакомые слова. Размером с солдатский котелок, но по ощущениям — тяжелее мира.

Главарь‑доктор набрал воды из полыньи в Дону. Вода парила на морозе, казалась живой. Он поднял чашу, прошептал что‑то по‑немецки, я уловил лишь «Macht» и «Sieg». Сила и победа. Всё у них про одно. Я вдруг ясно понял: если он сейчас допьёт — будет хуже. Нам, всем. Не потому что я верил в сказки, а потому что мир уже слишком сошёл с ума, чтобы рисковать ещё и этим.

Я выдохнул, прижал приклад к плечу. Винтовка казалась продолжением руки. Прицелился не в него даже — в чашу. Палец дёрнулся сам. Хлопок, отдача в плечо — и мир взорвался синим светом. Пуля врезалась в чашу, и та вспыхнула, как маленькая молния. Один эсэсовец завыл, будто его вывернули наизнанку, форма задымила, кожа на лице закипела.