Чай с корицей и каплей грозы

Глава 1

Плитка под ногами мокрая, будто город всю ночь пил воду из неба и выхлебал не до конца. Иду по «Кварталу вкусов» — так его шепотом называют люди, которые здесь живут дольше меня. А я — всего второй год в городе, из села приехала. По вывескам вроде ничего особенного: пекарня, свечная лавка, мастерская часов и фотоателье, где в витрине выцвел снимок мальчика с велосипедом без цепи. Но воздух тут другой. Он пахнет теплом даже после дождя, и от этого смешно: дышишь — и зеваешь не от усталости, а потому что внутри становится мягко.

Листок объявления мнется в ладони: «Требуется помощница в чайную “Тихий Дом”. Смена — по договоренности. Умение слышать — приветствуется». Последние три слова мне вчера прочитали из пекарни. Тетка в белом колпаке, еще мука на кистях, расправила загнутый угол и с улыбкой сказала:

«Иди к ней. У тебя руки — как у людей, которые умеют делать тише».

«С чего вы взяли?» — спросила я.

«Ты вчера брала хлеб, и крошки, что упали на прилавок, собрала пальцем в кучку, а не смахнула на пол. Это “тише”. И, — она кивнула на мои предплечья, — у тебя мышцы не от тяжелых сумок, а от аккуратной работы».

Сначала я готовила в сельской столовой — простые обеды, знакомые лица, имена без бейджей. Потом переехала в город по объявлению и устроилась в столовую при клинике. Холодный цех. Мясо, желе, салаты, вечные перчатки, в которых кожа забывает, что она кожа. Внутри кухни всегда громко: ножи, вода, крышки, крики «горячее!», «подай!», «соль где!». Снаружи, в палатах, — тихо: там лежат люди и дышат, словно учатся этому заново. Мы делали еду, чтобы они не падали в обморок от таблеток, а не ради вкуса. Однажды я заносила контейнер в буфет, и там стояла женщина из палаты — седая, в халате. Она спросила, какой сегодня день. Я ответила: «Среда». А когда возвращалась, в коридоре ждал шеф — вычитал меня: «Не разговаривай с ними. Мы кухонные, мы — стены». Я тогда молча вернулась на кухню, сняла перчатки, сунула в карман, взяла пакет с мусором и вышла с ним в дверь. Назад не вернулась. Стыдно было не из-за шефа. Из-за старой женщины, которая смотрела на меня так, будто ждала больше, чем одно слово.

Я хочу в чайную. Хочу, чтобы слова звучали не как отчет: «передано», «сделано», «принято». А как чай: простые и теплые. Хочу, чтобы меня узнавали по голосу, даже если я говорю тихо. Не по шагам. Не по смеху. А только — по голосу.

Дверь «Тихого Дома» не звенит, когда ее открываешь. Она вдыхает. И выдыхает. И поэтому сразу слышу: внутри сидят трое, чашки стукаются в блюдцах неритмично, кто-то шепчет «без сахара, да?», и есть звук, который я не могу распознать. Он похож на то, как тяжелый кот передвигается по дивану: мягко, но с внутренним, тягучим басом под шкурой. Это — самовар на подставке у стены.

Хозяйка выглядит как человек, которому хватит и одного слова, чтобы все вокруг перестали шуметь. Неброское платье, платок, тонкая цепочка на шее с чем-то круглым — гладкий медальон без рисунка, будто память, которую не показывают. Руки чистые, чайные — костяшки выбелены паром.

Я протягиваю ей листок:

— По объявлению.

— Имя? — она просто спрашивает, и слово будто касается меня, как тепло чая касается пальцев через керамику чашки.

— Мара, — отвечаю. — Полное — Марфа.

— Врать умеешь?

— Как все, — привычно.

Из самовара сорвалось короткое «пф», словно он усмехнулся.

Хозяйка чуть приподнимает бровь:

— Здесь — нельзя. Кто заваривает — говорит правду.

— Если не получится? — спрашиваю.

— Тогда чай будет горчить не там, где надо.

Я оборачиваюсь на самовар: темный, гладкий, будто литой из ночи металл. Поверхность мягко блестит, ловит свет. Из-под крышки клубится густой пар, заворачиваясь в спирали, как дыхание грозы. Он стоит неподвижно и тяжело, словно ждет, когда к нему протянутся руки. И вдруг приходит странное ощущение: это не предмет. Это — существо, которое умеет дышать.

Хозяйка ставит передо мной три пустые чашки:

— Тест. Завари «Тихий дом» чужим рукам. И себе — честно.

— Чужим — чьим?

— Тем, кто сейчас здесь, — она, улыбаясь, кивает в сторону стойки, где мужчина в клетчатой рубашке смотрит в окно и делает вид, что не слушает, и девушка с тетрадкой рисует ложку на полях, но слово «честно» заставляет ее почесать щеку.

— А честно это как? — уточняю.

— Скажешь вслух, что сейчас с тобой. Если соврешь — он, — она кивает на самовар, — высушит вкус.

— И еще самое главное — рецепт «Тихого дома», — добавляю я.

Она коротко диктует, без театра:

— Основа — черный. Вода — не кипяток, «чуть до». Корица — не палкой, стружкой, щепотка. Гвоздика — одна. Сахар — спроси. Если сомневаешься — смотри на пар. Или обратись к самовару. Он ответит.

Я мою руки. Вода течет тонкой струйкой. Вытираю пальцы о грубое полотенце, и оно шершавит кожу, как будто напоминает: «Не спеши. Любая спешка — соль не в то место». Открываю крышку самовара. Пар бьет в лицо, не обжигая — предупреждая. Вода не кипит; она чуть не дошла. Раньше в клинике я любила этот момент: когда все почти-почти, и нужно подождать одну короткую тишину. Я жду. И говорю себе внутри: «Дыши».

Хозяйка протягивает мне черпак — тяжелый, с темной ручкой, отполированной чужими пальцами.

— Для чая, — говорит и подвигает банку ближе.

Металл черпака холодный, будто ждал именно мою ладонь. Я открываю жестянку: пахнет сухим и теплым, как старый шкаф, где лежат махровые полотенца, забытые на лето. Зачерпываю крупные черные листья и всыпаю в самовар. Пар колышется, словно втянул запах внутрь.

Я подношу палочку корицы — и останавливаюсь. Хозяйка же сказала: щепотку. Веду ножом по ребру — корица крошится тонкой стружкой, будто карандаш под лезвием.

Гвоздика — одна. И еще одна, потому что мужчина в клетчатой рубашке постукивает ногой — слишком быстрые мысли. В столовой при клинике мы тоже клали ее в компот — для успокоения пациентов. Значит, и тут подействует. Самовар не возражает: пар только шевельнулся, словно кивнул.