Чай с тёплым молоком (осенняя сказочка)

Чай с тёплым молоком (осенняя сказочка)

«Не надо мне звонить. Не написывай мне, хорошо? Я бываю занят почти всегда. Не стучи в дверь, видишь, там табличка висит, не нужно меня беспокоить. Да, я выращиваю лес, хватит мне мешать!» — я всем им объяснял, но моя бабушка, мама, старшая сестра, соседи, все мои друзья — никто не хотел меня слышать. А что может быть проще, чем представить себе: да, теперь я выращиваю дерево. Затем стану выращивать еще одно! И глупые расспросы тут неуместны.

Сегодня утром, пока чайник волновался и выпускал пар, заполняя им всю кухню, Дымок мыл посуду — стеклянная бабушкина чашка выскользнула из рук и со звоном разлетелась по полу. Он хмуро взглянул на осколки и тяжело вздохнул: на счастье, конечно. «Вот иди теперь, и собирай свое счастье, выгребай его из-под холодильника!» Когда все было кончено, добрая половина частичек стекла все равно осталась рассеяна по периметру кухни, но это его уже не касалось.

Дымок вытащил из-за кучи вещей, распиханных по большому платяному шкафу (превратившемуся его усилиями в комнатную кладовую) пару резиновых тапочек: оказалось, что его ноги как-то сумели вырасти за те несколько лет, прошедших с седьмого класса, и половина пятки неприлично выглядывала наружу. Юноша снова вздохнул и засунул тапки обратно в недра шкафа. «Нужно купить новые», — рассудил он и улегся на все еще расправленную постель. По правде сказать, постель была готова к услугам круглосуточно: Дымок объяснял это тем, что пылевым клещам вреден воздух, так что кровать обязана дышать.

Сегодня ему не хотелось выходить на улицу, но в обед оказалось, что в доме закончилось молоко: молоко здесь заканчивалось строго по расписанию, иначе — прокисало; а сегодня оно закончилось внезапно, будто кто-то его выпил, опередив хозяина. Но жил-то Дымок один. Так или иначе, выслеживать похитителя по ночам не входило в его планы, а пить чай с молоком и овсяным печеньем в обед — входило, поэтому Дымок стал собираться наружу. За окном было серо, а стоило юноше натянуть свитер, на всякий случай еще и пошел дождь. Осень Дымку не нравилась, потому что осенью все падало куда-то вниз и не находило сил подняться — настроение, мертвые листья и дожди. Зонтик у Дымка, конечно, был, но найти его казалось невозможным. Тогда он замотал голову в огромный вязаный шарф, забытый однажды здесь матерью, спрятался в пальто и поднял воротник: никто не станет донимать его, потому что различить в этом ворохе вещей человека будет едва ли возможно.

***

«Да, я не оставлю тебя в покое!» — Лёля выскочила из дома, сияя и полыхая легким алым пламенем. Сегодня ее ждала очередная победа в долгой войне, это она чувствовала наперед. Ноги сами вели ее — просто не давали остановиться, пока цель не будет достигнута. А цель была впечатляющей по своим масштабам: сегодня девушке предстояло штурмовать крепость.

Всё началось в детстве: еще тогда окружающие заметили, что Лёля отвратительный и невыносимый ребенок. «Куда ты лезешь? Ну перестань уже, не мешай! Иди, поиграй!.. Да не со мной, несносная», — Лёля не помнила своего детства, но знала, что слышала эти слова где-то, а потому принимала их на веру. Лёля росла, как дикая травка, никому, по существу, не мешая, но все равно постоянно появляясь перед носом и смущая своим назойливым присутствием.

Лёля срывала листья с веток, разгоняла тучи голубей, кричала старушкам и старикам с балкона такое, отчего они вздрагивали и начинали возмущенно задыхаться, — но преступница уже сидела в надежном укрытии и хихикала над собственной выдумкой. Лёле хотелось быть везде, быть со всеми, ей хотелось! хотелось! И отчего-то ни детский сад, ни дворовые шайки, ни школа, ни взрослые — никто не смог выбить из нее горечью и обидами, досадами и угрозами это стойкое желание. Таких, как Лёля, зовут неисправимыми. Лёля была сильна в собственной никудышности и неиссякаемости.

Стоило девочке вырасти, как она превратилась в беспокойного и вездесущего городского духа: девушка работала в библиотеке, но не проходило и пары часов, как она оттуда сбегала, не имея ни малейшего желания чахнуть над пылью и шорохом страниц. Лёля знала, что книги никуда не денутся, а вот жизнь не должна проходить без нее. Поэтому сегодня ровно в обед она стояла у дверей магазина, ожидая, пока закончится перерыв и ее впустят внутрь.

Обед закончился уже пятнадцать минут назад, но дверь все еще была на замке, а за стеклом не было видно ни души. Если бы эта лавка не была единственной на десятки окрестных домов их крошечного городка, то, конечно, Лёля решила бы мчаться вперед, не дожидаясь опаздывающего продавца. Даже такое обстоятельство, как часовая прогулка до другого места, не могло смутить намерений девушки, но именно сегодня, именно сейчас, в обед (а не раньше, когда Лёля просиживала время в библиотеке), ко всему прочему зарядил дождь. Зонт мог спасти голову, но не спасал тканевые кроссовки — единственное, что Лёля в спешке обнаружила утром в коридоре. Сапоги нарочно спрятались куда-нибудь, чтобы испытать Лёлю, — это ей было хорошо известно, вещи, которые она бросала не на своих местах, частенько так делали, мстили ей. Нашли слабачку! Нет, Лёля была не из таких.

Но вот сейчас она стояла в промокших почти насквозь кроссовках под желтым в крапинку зонтиком и ожидала своего случая. Она всегда поступала так, когда не была уверена наверняка, в какую сторону пуститься бегом.

Зонтик был большим для маленькой Лёли, он неловко стукался о стекло двери всякий раз, когда девушка пыталась прислониться к нему, чтобы разглядеть опаздывающего продавца. Ничего не добившись, она развернулась навстречу дождю, решив, наконец, уходить прочь — как вдруг почувствовала (не увидела, конечно, из-за зонта, а именно почувствовала) перед собой какую-то преграду. Словно туча спустилась с неба и встала у нее на пути.