Человек из племени Ад

Глава 1. Свержение узурпатора.

Аравия, 1577 год.

- Малыш, позволь перевязать тебе коленку, - ласково упрашивал Сарнияр Измаил, склонившись над маленьким четвероногим другом, сжавшимся в комок от страха.

Этот недавно родившийся жеребёнок необыкновенной масти - белый с золотой гривой, - поднимаясь на ножки, повредил колено, и Сарнияр, забросив все дела, заботливо ухаживал за ним, накладывал припарки и менял бинты с такой ловкостью, как будто всю жизнь занимался лечением животных.

Закончив перевязку, он выбрался из конюшни, пропахшей навозом и сухим ячменём, на свежий воздух. Раскалённый ветер бросил ему в лицо горсть песка, но Сарнияр натянул на голову капюшон бурнуса и бодро зашагал по залитой солнцем луговине к пастуху, смотревшему за его табуном.

Когда десятилетний царевич решил разводить в своём поместье лошадей, его учитель Хусейн спросил, зачем ему это понадобилось.

- Хочу сбросить с престола Румайлы своего дядю-узурпатора, - ответил ребёнок. - Он незаконно занял трон моего отца. Я соберу большое войско, выкую для него оружие и посажу на коней.

- Не слишком ли вы юны, чтобы воевать со своим дядей, Малек Сарнияр? - поразился учитель.

В ответ мальчик смерил его сердитым взглядом, но сдержал свой гнев.

- Я понимаю, что для начала мне нужно подрасти, Ходжа (прим. автора: учитель). Кто же примет всерьёз такого недомерка и пойдёт за ним в бой? Как бы мне ни хотелось поскорее вернуть из ссылки родителей, придётся запастись терпением.

- Вашим родителям совсем неплохо живётся в Индии, у вашего другого дяди Акбара, Великого Могола, - попытался утешить ученика добрый наставник.

- Не надо меня успокаивать, Ходжа. Не может им быть хорошо в приживалах. Не для того они рождены, и я не для того родился, чтобы мириться с таким унижением. Я, Сарнияр Измаил, наследник Румайлы объявляю священную войну проклятому Муселиму и туркам за то, что возвели его на трон.

- О, Аллах! - воскликнул Хусейн, воздевая руки к небу. - Сделай так, чтобы обеты эти не долетели до царя, иначе он пожалеет, что сохранил жизнь своему племяннику.

Пересекая зелёный выгон с пасшимися на нём лошадьми, Сарнияр воскресил в памяти его слова и улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. Услышал ли создатель молитву учителя, но царь не заметил, как из крошечного облачка выросла грозовая туча и нависла над его беспечной головой. Впрочем, донести до него угрозу юного царевича было некому. С первых же дней он показал себя таким негодным правителем, что все понемногу начали отворачиваться от него. Даже турки перестали поддерживать своего союзника. Приближался час, которого Сарнияр с нетерпением ждал много лет.

Теперь только великаны из мифического племени адитов, о котором упоминается в Коране, могли бы назвать его недомерком, если бы Аллах не уничтожил это племя за неповиновение. Рост его превышал шесть футов шесть дюймов, а ширина плеч косую сажень. У него были стальные мускулы и могучий торс, слишком сильно развитый для двадцатилетнего юноши. Атлетическое сложение царевича стало результатом неустанных физических упражнений, совершаемых на лоне девственной природы. От постоянного пребывания на солнце его кожа приобрела бронзовый оттенок.

Черты Сарнияра Измаила были бы довольно привлекательными, если бы не казались высеченными на грубом камне первобытным ваятелем, стремившимся изобразить силу, мужественность, дерзость и упрямство, но отнюдь не красоту. На его лице с резко очерченными скулами и волевым подбородком особенно выделялись брови - угольно-чёрные, почти сросшиеся на переносице. Взгляд небольших, глубоко посаженных глаз был пронизывающий, губы крупные, твёрдого рисунка, нос прямой, с широкими крыльями и сильно вырезанными ноздрями. Царевич уже отрастил усики и отпустил небольшую бородку клинышком. Одевался он, как простой сельский житель, безразличный к веяниям моды - в выгоревший на солнце оранжевый полосатый бурнус с капюшоном.

Сарнияр приблизился к старику, следившему за его табуном на пару с мальчишкой-подпаском.

- Али-Хасан, оседлай мне моего Бюрака, - потребовал юноша.

Подобрать такого коня, который бы легко носил его, было совсем непросто. Но царевичу, занявшемуся разведением лошадей в своём поместье, удалось вывести необычайно выносливую породу, повязав арабского жеребца с горячей андалузской кобылой. Результат превзошёл все ожидания Сарнияра, а самый стойкий жеребец-полукровка получил имя легендарного коня, на котором пророк Магомет якобы долетел до седьмого неба.

Табунщик привёл осёдланного скакуна, ростом и мощью под стать Сарнияру. Юноша потуже затянул подпруги и закрепил на нём седло.

- Скажешь Мехмету, пусть теперь он седлает мне коня, - приказал Сарнияр.

Старик обиженно засопел.

- Но я столько лет состою при ваших лошадках, - заныл он. - Вы ещё до седла не доросли, когда я взял на себя заботу о ваших табунах.

- Не обижайся, старина, - примирительно ответил царевич. - Твои руки уже недостаточно сильны для такой работы. Будущий владыка Румайлы не должен упасть с седла на пути к престолу.

Он уже занёс ногу в стремя, как вдруг старик радостно вскрикнул и указал ему рукой на всадника, махавшего им с вершины холма.

- Это Рахим, - обрадовался Сарнияр и, пустив коня вскачь, взлетел на холм с такой прытью, что старику почудилось, будто сам пророк Магомет совершает новое восхождение на небо.

Молодые люди поравнялись на склоне холма, спрыгнули с коней и обнялись по-дружески, но Рахим всё же преклонил колени перед царевичем и с почтением поцеловал полу его шерстяного бурнуса.

Рядом с Сарнияром любой человек казался низкорослым. Витязь, носивший форму младшего начальника царской гвардии, был на голову ниже его, зато широк в плечах и крепко сколочен. Короткая каштановая бородка обрамляла его умное лицо с благородными и выразительными чертами. В отличие от Сарнияра, он получил в своё время изрядное образование в медресе Алькадира и обещал стать выдающимся политиком или учёным. Но когда в Румайле случился дворцовый переворот, Рахиму пришлось забыть о мирной профессии, избрав военную карьеру. Вся его семья, включая отца и младшего брата, сохранила верность низложенному государю и наследнику. Хусейн укрылся со своим воспитанником в поместье Хумада, а его сыновья Шанкир и Рахим поступили на службу к новоиспечённому царю. Внедрившись в его гвардию, они предпринимали всевозможные диверсии, дабы расшатать опоры его беззаконной власти в столице, в то время как Сарнияр и его наставник расшатывали их в глубинке. Все четверо поддерживали между собой прочную связь, а Рахим кроме того помогал царевичу вести переписку с отцом, используя каждую увольнительную для доставки посланий в Хумаду.

Глава 2. Знакомство с семьёй.

- У меня ничего не получается, Ходжа, - пожаловался Сарнияр Хусейну, заглянув к нему под вечер, после утомительного заседания в диване.

Солидный пожилой мужчина с чуть заметной проседью в густых каштановых волосах оторвал голову от книги, лежавшей у него на коленях, и с улыбкой посмотрел на своего воспитанника.

- О чём вы, дитя моё? - спросил он.

- У меня не получается управлять страной, - объяснил Сарнияр. - Я ничего не понимаю в финансах и налогообложении. Не могу разобраться в донесениях, которые мне присылают из казначейства. Мне приходится вслепую подмахивать бумаги, чтобы не расписаться в своём невежестве.

Хусейн глубоко вздохнул и отложил книгу.

- Вспомните, дитя моё, - сказал он, - сколько я внушал вам, что ученье - это свет, который поможет вам пробиться в жизни. Однако вы пренебрегли и моими советами, и науками.

- Я рос в такое смутное время, - воскликнул Сарнияр. - Моё отрочество прошло в борьбе за выживание. У меня не оставалось ни времени, ни сил корпеть над учебниками. А теперь уже слишком поздно. В моём возрасте садиться за парту просто смешно.

- Что ж, вы так и останетесь неучем? - нахмурился Хусейн.

- Найдутся люди, которые исполнят всё за меня.

- А сами вы, чем намерены заняться?

- Хочу освоить новейшие боевые искусства.

- Выходит, снова готовитесь к войне? Но в этом, слава Аллаху, нужда миновала. Сейчас мирное время, и надо заниматься мирным трудом.

- Если нет войны, её можно разжечь, - самоуверенно заявил Сарнияр.

- Во имя Аллаха, дитя моё, не говорите таких слов. Ваш батюшка будет недоволен мной, когда вернётся из Индии. Вы должны честно исполнять свои обязанности регента в его отсутствие.

- Но я ничего не понимаю в них, Ходжа. И к тому же дядя Муселим практически разорил страну за время своего варварского правления. Всё так запущено, что даже самым образованным из наших учёных голов не справиться с дядиным «наследством». Я не могу, поверьте мне, не могу.

- НО ВЫ ДОЛЖНЫ! - непререкаемым тоном возразил Хусейн. - Вы обязаны хотя бы попытаться.

Ничего не ответив, Сарнияр выбежал из комнаты наставника и припустил в свои покои. Притворив за собой дверь, он достал из ниши большую шкатулку чёрного дерева, выстланную изнутри серебристым шёлком, и забрался с ней на диван. В этой старенькой шкатулке с облупившимся местами лаком хранился семейный архив, который он обожал перебирать, особенно по вечерам.

Царевич достал наугад письмо отца, присланное им в прошлом году из Индии.

«Наше неустойчивое положение при дворе Акбара, - писал царь Аль-Шукрейн, - порождает немало злоречивых толков. Родство между нами незначительное, и нам пришлось для поддержания престижа объявить о помолвке нашего третьего сына Зигфара с дочерью Акбара принцессой Раминан. В противном случае его придворные потеряют к нам последнее уважение. Акбар предложил это из жалости, но не думаю, что он всерьёз расположен отдать обожаемое чадо за отрока, примечательного лишь своей прекрасной наружностью. К слову, юная принцесса превосходит его своей красотой, а уж заносчивостью и подавно. Девчонка чересчур задирает нос и всё из-за потворства Акбара, который балует свою любимицу сверх меры. Однажды он даже позволил ей позировать христианскому художнику, прибывшему к его двору в составе очередной заморской делегации.

Его империя буквально кишит европейцами; в своё время здесь обосновались португальцы, а теперь к его богатствам подбираются и жители туманного Альбиона, стремясь вывезти из Индии как можно больше золота и слоновой кости. Между нами говоря, Акбар неспособен твёрдо держать в руках бразды империи. Львиную долю своего бюджета он тратит на строительство новых резиденций, но это не крепости, а просто дворцы, утопающие в зелёных насаждениях. О том, как легко их захватить и разграбить, не хочу даже упоминать. Я рта лишний раз не раскрою, помня о своём унизительном положении. Впрочем, при таком богатстве он может себе позволить любую блажь».

Сарнияр дочитал письмо до конца и принялся за другое.

« Наш сын Зигфар пытается ухаживать за своей юной невестой, таскает за ней игрушки и книжки, ловит для неё бабочек, словом, ведёт себя, как влюблённый дурачок. А вчера я оказался случайным свидетелем совсем не детской сцены ревности. Зигфар подкараулил принцессу в саду и учинил ей разнос за то, что она кокетничала с учеником художника. Похоже, что он чересчур серьёзно воспринимает их помолвку. А юная проказница смеётся ему в лицо, чем доводит его всякий раз до истерики. Мои дети стараются с ней подружиться, но она воротит от них свой маленький носик.

Девчонка развита не по годам и уже сейчас доставляет кучу хлопот своим родителям. Оба сбились с ног в поисках лучших учителей, дабы воспитать из своего чада ходячую премудрость. На мой взгляд, девочке незачем забивать голову наукой, которая вряд ли пригодится ей в замужней жизни, а родительское тщеславие должно иметь определённые границы. Но я держу при себе своё мнение, помня о том, что мы чужаки в этой стране и нежеланные гости».

- Ну, вот опять, - расстроился Сарнияр, - каждое письмо отца пронизано горечью и стыдом за своё зависимое положение.

Он с досадой убрал письмо назад в шкатулку и достал самое последнее, присланное в ответ на своё сообщение о том, что дядя Муса надёжно заперт в тюрьме.

« Сын мой, у меня нет слов!!! Не знаю, как благодарить судьбу за это чудо. Признаюсь, что не принимал всерьёз твои намерения скинуть моего брата, изложенные во многих посланиях, считая тебя слишком юным для подобной авантюры. Ты - гордость и свет очей моих, мой мальчик! Султан Акбар шлёт тебе свои поздравления. Ты даже не представляешь, насколько возрос наш престиж в его стране после известия о развенчании Муселима. Но ты написал, что мы разорены, а посему мне придётся ещё задержаться здесь, дабы предпринять кое-что для поправки наших дел.

Зигфар закатил безобразную истерику, не желая расставаться со своей суженой. Пришлось объяснить ему, ради чего был придуман этот ловкий ход. А султан Акбар сказал, что теперь скорее отдал бы свою дочь за его старшего брата-героя, не будь она сущим ребёнком. Но, похоже, все наши увещевания влетели твоему брату в одно ухо, а из другого вылетели. Он никак не хотел верить тому, что его помолвка была ненастоящая. Очень надеюсь, что его увлечение принцессой в скором времени пройдёт».

Глава 3. Нежданное богатство.

Вернувшись во дворец, царевич нашёл отца в кабинете. Государь совсем зарылся в бумагах, разбирая самые неотложные дела. На рабочем столе перед ним возвышалась кипа разномастных свитков, которые он бегло просматривал, откладывая в сторону те из них, что могли подождать.

- Отец! - вскрикнул царевич, еле отдышавшись; весь путь до дома он проделал бегом. - Что за бумаги вы заставили меня подписать?

- А в чём, собственно, дело? - спокойно отозвался Аль-Шукрейн, не отрываясь от изучения срочной депеши.

- Только не пытайтесь отрицать своё причастие к этому фарсу.

- Какому фарсу, дитя моё?

- Тому, что разыграли со мной в нашей молельне. Я зашёл туда помолиться за упокой грешной души Муселима, а вышел обвенчанным с какой-то тощей девицей.

- Извини, что венчание прошло не по правилам, - пробормотал царь, не поднимая головы от депеши, - без свидетелей, с соблюдением тайны...

- Отец! - зарычал Сарнияр, смахнув со стола кипу свитков.

Аль-Шукрейн положил руки ему на грудь.

- Ну не всё ли тебе равно, толстушка она или худышка? - заговорил он с теплотой, от которой царевича бросило в жар. - Эта девушка наследница огромного состояния. Её отец - магараджа Голконды, в недрах которой была найдена неистощимая золотоносная жила.

От удивления Сарнияр приоткрыл рот.

- Магараджа Голконды! - насилу выдавил он. - Оживший царь Соломон!

- К сожалению, жить ему осталось недолго, - печально вздохнул Аль-Шукрейн. – Примерно год назад с ним приключилась совершенно невероятная история. Глава артели золотоискателей, некий Раджеш Сингх привёз ему на слоне камень величиной с яйцо птицы Рухх (прим. автора: сказочная птица огромных размеров). По утверждению Сингха, этот гигантский камень упал к его ногам на разработках нового участка, и поначалу рудокопы решили, что он откололся от скалы. Но камень оказался горячим на ощупь и излучал таинственное голубоватое свечение. И тогда они уверились, что он свалился с небес и, как философский камень, укажет им путь к овладению золотом. Они принялись копать в том месте, где он упал, и, в самом деле, вскоре обнаружили неисчерпаемые залежи золотой руды. А этот чудесный камень был преподнесён в дар магарадже как послание высших сил.

Поверив в его божественное происхождение, магараджа распорядился установить камень на самом видном и почётном месте, и все его чада и домочадцы явились полюбоваться находкой золотоискателей. Камень был необычайно красив и светился мягким голубоватым светом. Сыновья и жёны магараджи прикасались к нему, поглаживали и осыпали ласками, как будто он был священной коровой. А наутро их ладони покрылись ужасными язвами, и тогда было решено отвезти «проклятый камень» в пустынное место и закопать глубоко под землёй.

Найденное рудокопами золото не принесло их властелину удачи. Вскоре после тех событий благородное семейство начало хиреть и чахнуть. От неизлечимой лёгочной болезни скончались трое сыновей магараджи, а сам он доживает последние дни, выхаркивая кусочки жизненно важного органа. Чувствуя приближение смерти, несчастный страдалец не знал, на кого оставить своё княжество и младшую дочь, единственную выжившую из числа его детей от многократных браков. Все, кому бы он мог предложить её в жёны, шарахались от ни в чём не повинной девицы, как от прокажённой и обходили стороной овеянный суевериями княжеский дом. Обо всём этом мне поведал Акбар в тот благословенный день, когда мы получили известие о свержении Муселима.

Закончив рассказ, Аль-Шукрейн бросил беглый взгляд на сына, проверяя его реакцию. Сарнияр был потрясён до потери речи. Прошло несколько минут прежде, чем он вновь обрёл голос.

- Теперь я понимаю, какие дела задержали вас в Индии. И каким способом вы надеетесь вернуть нам былое могущество.

- Ты получишь Голконду в день кончины своего тестя, - перебил его царь. - Это процветающее княжество составляет приданое его дочери Лейлы. По канонам шариата имуществом жены распоряжается муж, и он же наследует его после её смерти. Благодаря этому мудрому уложению Голконда никогда не уйдёт из наших рук.

- Значит, теперь я повенчан с Голкондой, - невесело усмехнулся царевич. - Так решили вы и ваш друг, султан Акбар. Уж лучше бы он сосватал за меня свою малолетнюю дочь. Тогда я мог бы спокойно отправиться на войну в ожидании, пока она подрастёт для моих объятий.

- Зачем тебе отправляться на войну? - возразил государь. - Теперь, когда на тебя свалилось богатство? Я вознаградил тебя сторицей за то, что ты вернул мне трон.

- Жаль, - ответил Сарнияр, - что вы не сочли нужным посвятить меня в свои благие намерения. Подсунули мне брачный контракт, смешав его со своими бумагами, и заговорили мне зубы, чтобы я подписался не глядя. Затем устроили в мечети засаду, подсадив ко мне эту худышку, пока я парил над землёй в священном экстазе.

- Сынок! - ласково прервал его Аль-Шукрейн.

- Это ещё не всё, отец, наберитесь терпения. Я должен высказать всё, что во мне накипело. Зачем вы прибегли к целому ряду уловок, чтобы заковать меня в брачные кандалы?

- Когда мы встретились, и ты поведал мне о своих видах на будущее, я испугался за судьбу Голконды и этой девушки, уже почти сироты.

- Её отец ещё жив и может найти ей другого мужа.

- Для этого требуется время, а его-то у бедняги почти не осталось. Кроме того, всё уже решено и подписано. Ты не можешь отказаться от этой девушки, сынок. Она приняла ислам, чтобы выйти за тебя, хотя была воспитана в индуистской вере.

- Как же я буду править страной, жители которой поклоняются не единому богу, как мы, а целому пантеону богов?

Аль-Шукрейн с досадой отмахнулся.

- Моголы не задавались подобным вопросом, когда покоряли Индию, а ты как-никак наполовину Могол. Пока твоя жена не умрёт, будешь править Голкондой дистанционно.

- Я даже не разглядел её лица, - сдаваясь, посетовал Сарнияр. - В молельне царил полумрак.

- Княжна Лейла не так хороша, как её приданое, но в ней нет ничего отталкивающего, - заверил его отец.

Глава 4.1. Непокорность Гюльфем.

- Вы искали меня, царевич? - спросил Хаджи-хаким, распахивая двустворчатые двери на террасу с колоннадой.

Здесь Сарнияр любил просиживать долгими вечерами, наблюдая, как солнце уходит за линию горизонта. Иногда к нему присоединялся Рахим, и они вместе предавались мечтам и строили планы на будущее. Рахим не во всём одобрял царевича, но никогда не позволял себе спорить с ним, лишь изредка высказывая своё мнение. А когда Сарнияр сам просил у него советов, он облекал их в такую форму, что не последовать им было просто невозможно.

После возвращения отца царевич позволил своему другу вернуться к мирной профессии, но Рахим, узнав, что он готовится выступить в поход на турок, предпочёл остаться на своём месте в царской гвардии. Сарнияру польстила его преданность, и он решил наградить за неё Рахима.

Когда на террасе появился Хаджи-хаким, Сарнияр как раз обсуждал с приятелем своё решение повысить его в звании. Он хотел, чтобы Рахим возглавил предстоящую кампанию, потому и предложил ему чин амирбара, наивысший в воинской иерархии Румайлы.

- За какие заслуги вы удостоили меня этой чести? - удивился Рахим. - У вас есть более искушённые военачальники. А мне на службе, главным образом, приходилось заниматься шпионажем. Это совсем не тот опыт, что нужен командующему действующей армией.

- Ошибаешься, Рахим, - возразил Сарнияр, - вести лобовую атаку способен любой командир, а вот измыслить, к примеру, достойные пути для отступления не всякому под силу. И кому я могу доверить такое, если не тебе? Не одному ли из тех, кто честно служил узурпатору? Нет уж, дудки! Ты мой спутник по жизни, и тебе я обязан своей первой победой. Будем и дальше шагать нога в ногу, а остальное довершит Аллах.

- Конечно, моё назначение никто не посмеет оспорить, но...

- Тсс! - приложил палец к губам Сарнияр. - Замолчи, Рахим. К нам приближается придворный лекарь.

Он повернулся к двери, натянув на лицо приветливую улыбку. Хаджи-хаким почтительно склонился перед ним, скрестив на груди морщинистые руки.

- Я позвал вас для серьёзного разговора, хаким, - сказал Сарнияр. - Вчера вы настойчиво просили меня не трогать мою жену...

- Будь я вашим конюхом, ваше высочество, - перебил его старик, - я бы так же настойчиво просил вас не садиться на тощую клячу.

Сарнияр усмехнулся.

- У конюха я не стал бы спрашивать, почему, так как не хуже его разбираюсь в лошадях. Однако вы не конюх, а моя жена не кобыла. Так почему я не должен иметь с ней супружеских отношений? Мне кажется, что вчера вы не были со мной до конца откровенны.

- Вам не откажешь в проницательности, - отметил Хаджи-хаким. - Ну что ж, если вы хотите знать правду, я скажу всё как есть, без утайки. Княжна Лейла родилась недоношенной, раньше положенного срока. Как правило, такие дети не выживают. Магараджа погрузился в глубокую печаль. У него уже было трое сыновей, но ему страсть как хотелось иметь ещё и дочку. Посему он созвал совет самых лучших врачевателей Голконды, в который по неведомой причине затесался гостивший у одного из них тибетский знахарь-подвижник. Эскулапы, посовещавшись между собой, сошлись на том, что органы девочки, скорее всего, недоразвиты, и она не проживёт и недели. Никто не брался её выходить, кроме того тибетского знахаря, что оказался на учёном совете по чистой случайности. Однако, поставил условие знахарь, малютку придётся перевезти в Тибет, потому что только там он может предоставить ей необходимое лечение. Магарадже ничего не оставалось, как согласиться с его условием.

Княжна провела в тибетском монастыре много лет, прежде чем знахарь счёл целесообразным отпустить её обратно к отцу. Состояние её здоровья не внушало ему опасений, хотя тревожило замедленное созревание девочки. В последующие годы она часто навещала своего исцелителя, который, состарившись, уже не покидал стен обители и занимался обучением молодых людей, стекавшихся к нему из Индии, Тибета и Китая. Княжна тоже с большой охотой обучалась у старика разным премудростям. Когда её семью постигла негаданная напасть, она как раз гостила у него в монастыре, чем и спаслась от заражения.

Несмотря на это обстоятельство, у неё появились симптомы той же болезни, что поразила весь княжеский дом: приступы удушья, обмороки, головокружения. Магараджа, не желавший верить в семейное проклятие, о котором толковали все вокруг, вновь созвал консилиум лучших врачей Голконды. После тщательного обследования княжны и длительного совещания они вынесли единодушный вердикт. Ухудшение её самочувствия просто совпало по времени с семейной эпидемией, а настоящая причина в другом.

- И в чём же? - спросил Сарнияр, терпеливо внимавший всем подробностям этого томительного повествования.

- В недоразвитии органов, которые, по мнению врачей, перестали справляться со своими функциями, когда княжна Лейла вышла из нежного возраста.

- Но всё-таки, чем она больна? - настаивал Сарнияр, желая услышать более детальный диагноз.

- Всем! - буркнул старик, которого его вопрос просто вывел из себя. - У вашей жены болен весь организм. Недоразвитое сердце плохо качает кровь, тонкие сосуды вяло её перегоняют, слабые лёгкие вызывают задержки дыхания, а детская матка никогда не выносит ребёнка.

- Довольно, хаким, - оборвал его Сарнияр. - Я всё понял. У меня к вам последний вопрос. Как долго она проживёт?

- На это вам может ответить один Аллах. А мне остаётся прибавить к тому, о чём просил вас вчера: берегите жену от потрясений, которые могут сократить её дни.

- Благодарю вас, хаким, вы можете идти.
Хаджи-хаким удалился, а Сарнияр бросил растерянный взгляд на Рахима.

- Что ж, друг мой, осталось выяснить одну маленькую деталь. А вот и тот, кто окончательно рассеет мои сомнения.

Двустворчатые двери опять распахнулись, впустив Саида, придворного кадия.

- Да снизойдёт на вас благоволение Аллаха, сахиб (прим. автора: господин, повелитель), - поприветствовал он царевича, целуя длинный рукав его халата.

Глава 4.2. Обморок Гюльфем.

- Такая сила найдётся! - раздался у него за спиной чей-то грозный голос.

От неожиданности он выпустил добычу из объятий. Она вскочила на ноги и, прикрываясь лохмотьями изорванного платья, забилась в самый дальний угол комнаты.

Сарнияр заревел как разъярённый зверь.

- Кто посмел ворваться ко мне без стука и доклада?

- Один из немногих, имеющих свободный доступ к вашей персоне, - отвечал тот же голос.

Царевич вскинул голову, и его горящие чёрные глаза встретились с холодными серыми глазами Хусейна.

- Учитель! - пробормотал он в растерянности.

Хусейн протянул ему руку, помогая подняться на ноги.

- Видимо, я скверно учил вас, коль Аллах позволил мне пожать столь жалкие плоды моих трудов.

- Зачем вы явились ко мне в этот неурочный час? - с трудом сдерживая гнев, спросил царевич.

- Если бы я опоздал хоть на минуту, - спокойно ответил Хусейн, - вы совершили бы тяжкий грех против бога и своей совести, дитя моё.

Сарнияр рассмеялся ему в лицо.

- И в чём же, по-вашему, мой грех, Ходжа?

- Вы чуть не изнасиловали это несчастное создание.

- Это создание, к вашему сведению, - сквозь зубы прошипел царевич, - моя наложница.

- Нет, вы хотели сделать её своей наложницей. Против её воли, насколько я понимаю.

- У рабов нет своей воли. Эта женщина принадлежит моей жене, а, следовательно, и мне.

- Если мне не изменяет моя память, ещё вчера вы отказывались наложить руку на имущество вашей жены, - напомнил Хусейн.

- Я передумал, - властно заявил Сарнияр. - Наш брак заключён, и я намерен извлечь из него все возможные выгоды.

Хусейн снял свой расшитый серебром кафтан и набросил его на голые плечи Гюльфем, которая тряслась не так от холода, как от пережитого ужаса, скорчившись в углу опочивальни.

- Как твоё имя, дитя? - с участием спросил он, приглаживая её растрепавшиеся волосы.

- Гюльфем, - ответила она, выстукивая зубами дробь от страха. - Меня так нарекли, когда я приняла ислам за компанию с моей госпожой. А в Индии я звалась Радхой.

- Ты вольная или рабыня? - продолжил расспросы Хусейн.

- Мои родители были рабами магараджи, - начала свой рассказ Гюльфем. – А дети рабов тоже становятся рабами. Мне было всего два года, когда родилась княжна Лейла и меня отправили вместе с ней к тибетским монахам.

- Зачем? - удивлённо спросил Хусейн.

- Она родилась размером с котёнка, и все врачи Голконды признали её нежизнеспособной. По счастью, среди них ненароком оказался старый тибетский знахарь, который взялся за непосильную для традиционной медицины задачу. Он поставил отцу девочки лишь два условия. Младенца следует перевезти к нему в монастырь, и кроме того, ему нужен для опытов здоровый младенец не старше двух лет. Родители мои к тому времени умерли, и меня воспитывала старая рабыня, которая рада была избавиться от меня.

Чтобы выходить крошечную княжну, знахарь Рамин готовил разные снадобья и сначала давал их пробовать мне. Это были укрепляющие отвары из дикорастущих тибетских трав. Рамин проверял на мне их целебные свойства, прежде чем пользовать ими дочь магараджи. Но я была здоровым ребёнком и от его снадобий росла несоразмерно крупной для своих лет. Зато княжну всё-таки удалось выходить, хотя она осталась хилой и слабой.

- Получается, что твоя госпожа обязана тебе своей жизнью, дитя моё? - сделал вывод Хусейн.

- Ну, - смутилась Гюльфем, - в некотором роде.

- И это очень сблизило вас?

- Конечно, иначе и быть не могло. Мы вместе росли в тибетском монастыре, вместе вернулись ко двору магараджи, вместе навещали Рамина, пока он не скончался на руках у ламы. Мы всегда были вместе, сколько я помню себя. Как попугайчики-неразлучники.

- И всё же ты оставалась рабыней?

Гюльфем вздохнула.

- Освободить меня мог только магараджа, но не сделал этого из любви к своей дочери. Он включил меня в список свадебных даров, и вплоть до своей смерти я остаюсь частью приданого княжны.

- А приданым княжны распоряжаюсь я, пока остаюсь её мужем, - подвёл итог Сарнияр. - Ходжа, теперь, когда мы выяснили статус этой девушки, может быть, вы признаете, что вмешались в мою частную жизнь по чистому недоразумению? Гюль, ты согрелась? Будь добра, верни Ходже кафтан и марш в мою постель.

Гюльфем разразилась слезами и неосознанно вцепилась в подол Хусейна.

- Умоляю вас, не оставляйте меня с ним, - рыдала девушка. - Он хочет, чтобы я предала свою госпожу, мою маленькую Лейлу, и не один, а много-много раз. Хочет, чтобы я стала его фавориткой...

- Замолчи, пока я не украсил синяками твоё хорошенькое личико, - пригрозил Сарнияр, с силой отрывая её пальцы от подола Хусейна.

- Госпожа не переживёт моей измены, - всхлипывала Гюльфем, пока он тащил её на постель, не смущаясь присутствием наставника.

- Тем лучше для нас, - цинично усмехнулся царевич, связывая ей руки шёлковым шарфом, подаренным Лейлой.

- Зачем тогда вы спасли ей жизнь? - выдавила она из последних сил, погружаясь в глубокий обморок. - Чтобы медленно убивать её? Я ненавижу вас за это...

Не успев договорить, она поникла как былинка, выскользнула из его рук и упала на кровать.

- Ничего, моя крошка, - прошептал царевич, лицо которого помрачнело от её последних слов, - как-нибудь переживу твою ненависть ко мне. Всё равно она продлится недолго.

Он распахнул разорванный ворот её платья и со сладострастным стоном припал губами к её полной груди.

Ледяной водопад обрушился на него сверху, и Сарнияр остолбенел, потеряв дар речи от потрясения. Едва опомнившись, он в гневе оглянулся и увидел Хусейна, державшего в руке пустое ведёрко, в котором за минуту до этого охлаждались два кувшина с фруктовыми напитками.

- Разрази вас гром! - выругался царевич, тщательно отжимая подол и рукава халата. - Что вы натворили?

- Всего лишь остудил ваш неуёмный жар, дитя моё, - спокойно отозвался наставник.

Глава 5. Отставка Хусейна.

Рано утром Сарнияр, вспомнив о своём обещании Гюльфем зайти попрощаться к Лейле, без всякой охоты поплёлся в её покои.

Чуть он ступил в её приёмную, как она поднялась с тахты, на которой прождала его всю ночь, не сомкнув глаз, и бросилась ему в объятия.

- О, мой храбрый воин, мой бесстрашный витязь! - рыдала у него на груди княжна. - Не уходи от меня, не оставляй меня одну! Разве так уж необходимо отправляться в поход и рисковать своей жизнью? Какой в этом смысл? Чего тебе не хватает? Ведь у тебя теперь есть деньги и почёт, и всё, чего только можно пожелать! Зачем тебе эти баталии?

- Ты не понимаешь, Лейла, - слегка отстранившись от неё, ответил царевич. - Я не желаю богатства, доставшегося мне как милостыня. Пусть отец распоряжается им, а я пойду добывать своё собственное состояние, которым не буду обязан никому.

- Я в толк не возьму, о чём ты говоришь, - прошептала она, покрываясь мертвенной бледностью от его слов. - Ты не хочешь пользоваться моими деньгами? Но ведь они же и твои, твои!!! Они принадлежат тебе по праву, как моему мужу и наследнику, согласно завещанию моего отца.

- О, шайтан! - выругался Сарнияр. - Ты вынуждаешь меня сказать нелицеприятную правду. Я твой муж лишь на бумаге, которую меня заставили подписать. Аллах мне свидетель, я честно старался, чтобы было иначе, но злая судьба распорядилась по-своему. И по существу, я остался таким же одиноким, как прежде.

Сарнияр не успел удержать княжну, которая бросилась ему в ноги и обняла его колени своими крошечными ручками.

- Что же мешает тебе, любимый, стать моим настоящим мужем? - срывающимся голосом воскликнула она, глядя на него в упор так, что он поневоле опустил глаза. - Скажи мне, не таись передо мной. Что тебя останавливает? Какие преграды ты между нами воздвиг?

Сарнияр схватил её за плечи и рывком поднял на ноги.

- Ты с ума сошла! - зарычал он. - Безумная! Ты чуть не умерла в моих объятиях! Не будь я сведущ в медицине, тебя бы сейчас уже забросали землёй. Какие преграды, говоришь? Между нами бездонная пропасть, и даже не пытайся через неё перепрыгнуть. Шею себе свернёшь, но меня не достанешь.

- Как ты жесток со мной! - расплакалась Лейла.

- Обстоятельства принуждают меня действовать жёстко.

- Но ведь я готова рисковать своей жизнью и здоровьем ради тебя.

- А мне не нужны твои жертвы. Я не желаю тебе смерти, хотя она развязала бы мне руки. Уймись, не волнуй своё сердце пустыми надеждами. Лучше покориться неумолимой судьбе, чем накликать на себя беду.

Лейла присела на краешек тахты и в бессилии уронила голову на руки.

- Как это благородно с твоей стороны - сохранить мне мою жалкую и никчёмную жизнь. Только на что она мне, если в ней не будет тебя? Зачем мне жизнь без любви, без семьи, без детей? Что за радость от такой жизни, лишённой всего, что составляет её суть?

- Возьми пример с меня, - молвил Сарнияр, отгоняя от сердца подкравшуюся к нему жалость. - Найди себе занятие по душе. Это отвлечёт тебя и разгонит тоску. Пока я буду воевать, посвяти себя молитвам. Или займись благотворительностью. На добрые дела денег не жалко.

- Конечно, я буду молиться за тебя, - смиренно вздохнула Лейла. - И щедро жертвовать всем убогим и скорбящим.

- Вот и славно, - порадовался её благоразумию царевич. - А когда твоя служанка поправится, вдвоём вам станет легче справляться со всеми трудностями, совсем как в былые времена.

Она подняла на него заплаканные глаза и недоумённо спросила:

- Моя служанка?

- Ну да, эта миловидная девчонка Гюльфем. Кстати, её поместили в твоих покоях? Позволишь мне взглянуть на неё разок перед отъездом?

- Хорошо, если ты так хочешь, я сейчас позову Гюльфем, - ничего не заподозрив, согласилась Лейла.

Сверхмощным усилием воли он погасил радостную улыбку, озарившую его лицо, и спросил, стараясь не выдать голосом своих чувств:

- Позовёшь? Значит, она уже проснулась?

- Конечно, Гюльфем ранняя пташка, - улыбнулась сквозь непросохшие слёзы Лейла и повернулась к шторке, отделявшей её маленькую приёмную от спальни. - Ферида, ты закончила прибирать моё ложе?

Она вновь уронила слезу, вспомнив, что не ложилась в приготовленную для неё постель.

Из-за шторы выглянула прехорошенькая рыжеволосая девушка, одетая слишком нарядно для простой рабыни: в цветастые шелка и яркие украшения из тяжёлого чеканного серебра. У неё была матовая кожа такой ослепительной белизны, словно её огненно-рыжие кудри вобрали в себя все краски, отпущенные ей природой. В руках она держала стопку свежего постельного белья.

- Да, госпожа, - ответила девушка, разглядывая Сарнияра без тени смущения или робости.

Он был немного шокирован столь бесцеремонным проявлением интереса к своей особе, но его мужское тщеславие было польщено. В свои двадцать лет он ещё не принимал поклонения женщин, как должное.

- Позови сюда Гюльфем, - заметив, как служанка пялится на её мужа, строго распорядилась Лейла.

- Слушаюсь, госпожа.

Красотка медленно повернулась и скрылась за занавеской.

- Не слишком расторопная девица, - усмехнулся, провожая её взглядом, Сарнияр.

- К тому же, нахальная и не в меру любопытная, - добавила Лейла, нахмурясь. - Имеет скверную привычку подслушивать под дверью. А ещё завистливая, лживая и склонная к притворству. Словом, скопище всех мыслимых пороков. Я пригрела её из жалости. Мы подобрали эту девку на безлюдной дороге. Стража отбила её у негодяя, который, купив её на невольничьем рынке, собирался изнасиловать за ближайшим кустом, не довезя до дома. Но она не ведает, что такое благодарность. То ли дело моя Гюльфем. Я бы предпочла обходиться только её услугами, но…

- Но нельзя так перегружать служанку, - договорил за жену Сарнияр. - Я рад, что Хаджи-хаким ошибся с диагнозом, но глубокий обморок тоже достаточно серьёзное последствие переутомления.

- О чём ты толкуешь? - недоумённо приподняла тонкие брови Лейла. - Какой обморок?

Глава 6. Любовный эликсир.

- Я всё-таки не понимаю, как можно оставаться равнодушной к такому блистательному мужчине, - заявила Ферида, сидя на зелёной кочке и сосредоточенно разглядывая узкий мысок своей сафьяновой туфельки.

Стоя на коленях, Гюльфем собирала апельсины с нижних ветвей дерева в широкий подол туники, отделанный плетёной тесьмой. Услышав это неожиданное заявление, она выпустила из рук подол, и спелые оранжевые плоды посыпались в траву.

- О чём ты? - В чёрных глазах Гюльфем заплескались недоумение и страх. - Ты что, перегрелась на солнышке?

Ферида подняла апельсин, медленно очистила его и разделила на две половинки.

- Я знаю, что наследник престола неравнодушен к тебе. Это раз, - она отделила одну дольку от половинки апельсина. - Я знаю, что он прислал тебе из военного лагеря целую кучу записок и писем. Это два, - она отделила ещё одну дольку. - И наконец, мне известно, что к письмам прилагались золотые колечки и прочие очаровательные пустячки. Это три.

Девушка подняла ладонь с тремя дольками апельсина на уровень глаз обескураженной Гюльфем.

- А теперь скажи, Гюль, во что ты оцениваешь подобную информацию? - c усмешкой спросила Ферида. - Сколько ты дала бы мне за неё? Ты ведь не хочешь, чтобы кто-нибудь ещё, кроме меня, узнал о его любовных записках?

Гюльфем выдавила жалкое подобие улыбки.

- Ты ошибаешься, Ферида, - пролепетала она, сравнявшись цветом лица со своей белой туникой. - Его высочество не присылал мне никаких записок.

- Тогда отчего ты так побледнела? - усмехнулась рыжеволосая рабыня. – Впрочем, если не хочешь купить моё молчание, я пойду к госпоже. Уж она-то непременно оценит мой товар.

- Ты не посмеешь! - воскликнула Гюльфем.

- Ещё как посмею, дорогуша, и не побоюсь, как бы она в сердцах не сделала вот этого, - Ферида ударила ребром ладони по апельсину.

Гюльфем в смятении смотрела, как по её руке растекается липкая масса.

- Уж и не знаю, чья голова при этом пострадает! - жалостливо вздохнула Ферида.

- Вероятнее всего, твоя, - решила припугнуть её Гюльфем. - Разве ты не слышала, как поступают с теми, кто приносит дурные вести?

Продолжая притворно вздыхать, Ферида стряхнула с платья апельсиновые зёрнышки.

- Думаю, что нам обеим ничего не грозит. У госпожи добрейшее сердце. Она только разволнуется, и станет плакать по ночам в подушку, но никого из нас не накажет, иначе останется совсем одна. Во дворце все относятся к ней с презрением, потому что наследник престола не жалует её своим вниманием. Прошло уже несколько месяцев, как он ушёл воевать, а до сих пор не прислал ей ни строчки. Зато её любимую рабыню прямо-таки завалил записками. Его скороход уже выбился из сил, таскаясь по жаре туда-сюда.

С трудом дослушав товарку, Гюльфем внезапно с яростью набросилась на неё и принялась трясти с такой силой, что из её тщательно уложенных на голове волос выпали все шпильки, и пышная рыжая копна рассыпалась по плечам.

- У тебя нет никаких доказательств, - кричала она, - я сожгла его письма!

- Вот ты и проговорилась, - отпихнула её Ферида, поднимаясь с кочки и неторопливо собирая волосы в узел. - Остынь, бесноватая. Госпоже не нужны доказательства. Она так доверчива, что поверит мне на слово. Ну, я пошла.

- Погоди, - остановила её Гюльфем, - чего ты хочешь за своё молчание?

- Ничего особенного. Всего лишь те золотые побрякушки, которые твой царственный воздыхатель прилагал к запискам. Всё равно ты их не носишь.

- Ты тоже не посмеешь их носить. Для рабыни это непозволительно дорогие украшения.

- Я не так тщеславна, чтобы привлекать к себе ненужное внимание, - хмыкнула Ферида. - Я спрячу их в надёжном месте и когда-нибудь выйду отсюда на свободу обеспеченной женщиной.

Она сделала вид, будто порывается уйти, но Гюльфем удержала её за рукав. Поскольку она была гораздо выше Фериды, ей трудно было смотреть на неё с высоты своего роста с умоляющим выражением на лице, и она упала на колени, протянув к ней руки ладонями кверху в древнем жесте мольбы.

- Прошу тебя, Ферида, не заставляй меня платить так дорого за твоё молчание. Эти украшения необходимо вернуть его высочеству.

- Почему это? - от души удивилась Ферида.

- Я должна показать ему, что не желаю принимать его любовь так же, как его подарки.

- Сомневаюсь, что это его остановит. Рано или поздно он своего добьётся. И когда ты станешь его фавориткой, у тебя будет столько золота, что и не счесть. Ты получишь всё, а я ничего. Где же справедливость? Пусть мне хоть эти безделушки достанутся.

- Завистница! - с презрением выдавила Гюльфем, поднимаясь с колен.

- А ты лицемерка, - не осталась в долгу Ферида. - Корчишь из себя недотрогу, чтобы набить себе цену!

- Я никого не корчу, напротив, изо всех сил стараюсь остаться собой.

- Ага, как же, ври да не завирайся! Так я тебе и поверила. Его высочество шлёт тебе письма, а ты на них не отвечаешь. И подарки ему хочешь вернуть. Думаешь, я не понимаю, для чего ты это делаешь? Да всё очень просто. Рассчитываешь ещё крепче его к себе привязать.

- У меня и думок таких нет. Я бы предпочла, чтобы он вовсе не замечал меня.

- Зачем же тогда ты ходила провожать его на заставу? Зачем приняла его дары, которые он передал тебе с чаушем?

- Ты что, следила за мной? - всплеснула руками Гюльфем.

- Ещё чего, - фыркнула Ферида, - просто решила посмотреть на это зрелище. Ты же ходила туда, почему же мне нельзя?

- Я ходила по просьбе госпожи, - объяснила Гюльфем. - Ей так хотелось увидеть своего мужа во всём блеске, послушать его знаменитые напутственные речи. Но Хаджи-хаким запретил ей такие волнительные прогулки. И тогда она попросила меня сходить туда тайком, чтобы потом пересказать ей, о чём её муж говорил со своим воинством.

- А зачем ты открыла лицо, если хотела остаться незамеченной? - недоверчиво спросила Ферида.

- Я не открывала лица. Это произошло случайно. В такой сутолоке я растеряла булавки, скреплявшие сетку чарчафа. Но царевич увидел меня и, боюсь, решил, что я пришла по собственному желанию.

Глава 7.1. Гюльфем фаворитка сахиба.

На следующий день Гюльфем, придя к Хаджи-хакиму, застала у него в приёмной только юного помощника.

- Хаджи-хакима нет, - улыбнулся юноша, снимая с огня котелок, - его позвали к малышу Малек Явиду.

- А что с ним такое? - встревожилась Гюльфем.

- Не знаю, ханум. Должно быть, зубки режутся. Что ещё может быть у грудного младенца?

- Хаджи-хаким скоро придёт?

- Не думаю. Он только что ушёл. А зачем вам его ждать? Он оставил для вас отвар.

- Такой же, как вчера?

- Не знаю. Он мне ничего не говорил про состав. Давайте ваш кувшин, ханум, я перелью в него отвар.

- Придётся ещё сегодня усыпить сахиба, - пробормотала она, протягивая юноше серебряный кувшин.

* * *

- Она идёт, - сообщил Бехрам, выглянув в коридор.

- Хорошо, - кивнул Сарнияр. - Пригласи ко мне Маруфа. Он должен быть где-то поблизости.

Высокий превосходно сложенный мавр с тёмно-оливковой кожей и негроидными чертами лица отвесил ему нижайший поклон и исчез за дверью.

Царевич улыбнулся вслед темнокожему красавцу, вспоминая свой разговор с отцом, состоявшийся нынешним утром.

- Вчера я заходил тебя проведать и не смог разбудить, - сказал ему Аль-Шукрейн, озабоченно морща лоб. - Дверь в твои покои была распахнута, и никого из охраны. Так не должно быть, дитя моё, особенно теперь, когда мы в состоянии войны с ближайшими соседями. Твоя жизнь представляет собой ценность, которую следует тщательно оберегать. Я настоятельно тебе советую взять в охранники кого-нибудь из младших офицеров твоей гвардии.

- Но моя гвардия сейчас штурмует Аль-Акик, - напомнил Сарнияр отцу, приняв изначально его совет в штыки. Впрочем, идея приставить охрану к своей драгоценной персоне начала ему нравиться, когда он дал себе труд поразмыслить над ней.

- В таком случае, я пришлю тебе кого-нибудь из своей личной охраны, - стоял на своём Аль-Шукрейн.

- Я не прочь, только хотел бы сам выбрать себе телохранителя. Это должен быть человек, наделённый особенными добродетелями.

- И какими же, дитя моё? - улыбнулся царь.

- Мне нужен скромный и безъязыкий охранник, - заявил Сарнияр.

- То есть, немой? - удивился отец.

- Не совсем. Открывающий рот лишь, когда я спрошу его о чём-либо. Мне до смерти надоело, что мою интимную жизнь перемывают все, кому не лень. Если у вас нет на примете подобного уникума, я предпочту остаться без охраны.

Аль-Шукрейн широко улыбнулся и потрепал сына по плечу.

- Ах, молодость! Я прекрасно понял тебя, мой мальчик. Неболтливый охранник, действительно, большая редкость в наши дни. Но, по счастью, я располагаю таким сокровищем и с радостью уступлю его тебе. Мне самому подобные добродетели, увы, уже не столь важны.

Аль-Шукрейн прислал к сыну молчаливого мавра в тот же вечер, и Сарнияр стал обладателем ценнейшего посредника в сердечных делах. Бехрам приступил к своим новым обязанностям незамедлительно и почти сразу удостоился похвалы за то, что понимал их с полуслова, не задавая лишних вопросов.

* * *

Гюльфем вошла в покои царевича, с опаской оглядываясь на красивого мавра, которого ещё вчера здесь не было и в помине.

Сарнияр встретил её с приветливой улыбкой на устах, сложив на груди мускулистые руки.

- Так, так… моя жена решила продолжить моё лечение, - хмыкнул он, увидев у неё в руках всё тот же пресловутый серебряный кувшин. - Что ж, почему бы и нет, если оно приносит такое облегчение моим духовным и телесным страданиям.

Он подошёл поближе к девушке, которая вся покрылась гусиной кожей от смутного страха и недобрых предчувствий.

- В частности, благотворный сон, которым я проспал почти до полудня, очень облегчил мои телесные и духовные муки.

Гюльфем протянула ему кувшин, и он взял его одной рукой, схватив её другой за предплечье.

- Где Маруф, Бехрам? - спросил Сарнияр, оглядываясь на мавра.

- Я здесь, ваше высочество.

В комнату вошёл худой старик с седой бородой, такой длинной, что он мог бы заткнуть её за пояс. Он был весь увешан пучками цветов и трав, что придавало ему сходство с мавританской клумбой.

- Душа моя! Позволь тебе представить известного на всю Румайлу травника Маруфа, - сказал Сарнияр девушке, указывая на старика.

У Гюльфем подогнулись колени, но его сильная рука не дала ей упасть.

- Маруф, прошу вас, исследуйте этот целебный отвар, которым лечит меня моя жена. Я очень ценю её заботу, но всё же хотел бы знать состав этого лекарства.

Старик взял у царевича кувшин и вытряхнул из него несколько капель на свою ладонь. Сначала он понюхал зеленоватую жидкость, затем попробовал её на вкус и тут же с отвращением выплюнул.

- Нет сомнений, это корень мандрагоры, - сообщил он, - и я не назвал бы его целебным, если только вы не страдаете бессонницей.

- Совершенно не страдаю, - заверил Сарнияр, прожигая взглядом Гюльфем, повисшую у него на руке.

- В таком случае, я не советую вам продолжать приём этого снадобья. На мой взгляд, вам вовсе не требуется никакого лечения, достаточно соблюдать режим и диету.

- Благодарю вас, Маруф, - милостиво улыбнулся царевич. - Бехрам, проводи до ворот моего гостя и возвращайся обратно.

- Если вам снова потребуется моя консультация, я к вашим услугам, сахиб.

Старик раскланялся и, получив за свои труды традиционный бакшиш, ушёл в сопровождении мавра. Оставшись наедине с Гюльфем, Сарнияр грубо встряхнул её за плечи и швырнул на диван.

- А теперь признавайся, чертовка, кто тебе приказал опоить меня сонным зельем? Кому ты служишь, дрянь?

- У меня нет другой госпожи, кроме вашей супруги, - пролепетала Гюльфем, закрываясь от него руками.

- Зачем моей жене понадобилось поить меня снотворным? - недоумевал Сарнияр.

- Я не знаю.

- Не лги мне! Она делится с тобой каждой мыслью, что приходит ей в голову. Отвечай, не то я велю Бехраму привести её сюда. Мне не терпится узнать, кому я обязан своим беспробудным сном. Аллах мне свидетель, я ничего не понимаю! Но я докопаюсь до правды, или я не Сарнияр Измаил!

Глава 7.2. Ферида фаворитка сахиба.

- Ферида, откажись от этого поручения, - умоляла Гюльфем, забыв про свою гордость.

Ферида с явной неохотой оторвалась от вышивки, которой занималась до прихода товарки.

- Что ты, душа моя, как я могу не выполнить приказание госпожи? - с деланным смирением спросила она. - И почему я должна отказаться от такого лестного поручения?

- Потому что я прошу тебя.

- Ты просишь меня, - скорчила кислую гримасу Ферида. - Разве у тебя осталось золотишко, чтобы подкрепить им свою просьбу?

- Нет, - кротко ответила Гюльфем. - Ты же знаешь, я всё отдала тебе, до последнего колечка.

- В таком случае, не обессудь, если я не исполню твою просьбу.

- Жадное корыстолюбивое создание! По крайней мере, обещай, что вначале отнесёшь кувшин и записку Хаджи-хакиму.

- Зачем это? - удивилась Ферида.

Гюльфем в отчаянии заломила руки.

- Хорошо, я открою тебе свою тайну, если пообещаешь хранить её.

Ферида пожала плечами.

- Ладно, если ты так просишь, - нехотя согласилась она.

- В этом кувшине не простой отвар, а любовное зелье, которым княжна надеется разбудить страсть нашего господина. А Хаджи-хаким уверен, что она своими руками роет себе могилу, и любовь мужа убьёт её, или, что немногим лучше, окончательно подорвёт её здоровье. Ты же знаешь, как она слаба и немощна, а сахиб силён и ненасытен. Во дворце много разговоров про их несовместимость. Только княжна не желает мириться со своим безнадёжным положением. Она так любит своего мужа, что готова сократить себе жизнь, лишь бы оказаться в его объятиях.

- Ну и ну! - присвистнула Ферида. - Кто бы мог подумать, что в этом хилом теле бьётся такой сильный дух!

- Наша госпожа отчаянно смелая, - согласилась с ней Гюльфем, - но долг её близких уберечь её от непоправимого шага. Вот мы с хакимом и решили нейтрализовать воспламеняющее средство, заменив его безобидным отваром. Ты понимаешь, к чему я веду, Ферида?

Рыжеволосая рабыня презрительно поджала пухлые губки.

- Чай, не дура! Только и госпожа, как видно, не лишена прозорливости. Я уверена, что она распознала твои хитрости, потому и отстранила тебя от этого задания. Если я присоединюсь к твоим интригам, она и меня лишит своего доверия.

- Неужели для тебя это важнее жизни и здоровья госпожи?

- Ну, если она сама о себе не думает, то мне и подавно всё равно! Пусть хоть шею себе свернёт, стараясь запрыгнуть в постель муженька. Только сдаётся мне, что все её потуги напрасны. Его высочество не животное, чтобы бросаться на кости, даже под воздействием любовного снадобья. Разве во дворце не найдётся более аппетитного лакомства? Вот я, например, могла бы полнее утолить его любовный голод. Неужели ты считаешь меня последней дурой, согласной прохлопать свой шанс, когда он сам плывёт ко мне в руки?

- Негодяйка! - прошипела Гюльфем, сжимая кулаки.

- А ты лицемерка! - невозмутимо парировала Ферида. - Теперь я поняла, почему тебя так долго не было вчера и третьего дня. Ты приняла на себя раздутый госпожой огонь, упивалась украденной у неё любовью сахиба и при этом наверняка ещё утешала себя, что спасаешь ей жизнь. А теперь, когда настал мой черёд попытать своё счастье, ты выдумала эту ложь про замену отвара, чтобы не делиться им со мной.

- Это не ложь! - воскликнула Гюльфем. - Спроси у Хаджи-хакима, он подтвердит мою правоту.

- По-твоему, мне больше нечем заняться? - смешливо спросила Ферида.

Ослеплённая гневом, Гюльфем сунула ей под нос записку.

- Вот доказательство того, что я не лгу. Здесь написано: «Хаким, ваше зелье никуда не годится, сварите мне другое по рецепту моего учителя».

Ферида выхватила у неё из рук записку.

- Что это? Рецепт отворотного зелья! О, Аллах! Да ты ещё хуже, чем я о тебе думала. Значит, ты готова лишить сахиба мужской силы, лишь бы не уступать его мне?

Гюльфем, решившаяся на этот шаг в приступе безумной ревности и уже пожалевшая о нём, вцепилась в рыжие волосы товарки. Ферида завизжала от боли, как кошка, которой прищемили хвост.

Услыхав шаги за дверью, Гюльфем поспешно отпустила её и со смирением сложила ладони у груди.

- На коленях молю тебя, Ферида, отдай мне записку!

- Не вижу, чтобы на коленях, - с издёвкой бросила Ферида.

Гюльфем, готовая на любое унижение, чтобы вернуть изобличавшую её записку, хотела опуститься на колени, но в эту минуту открылась дверь. В комнату Фериды вошёл Якуб, мальчик лет восьми-девяти, состоявший на побегушках у княжны Лейлы.

- Госпожа велела вам передать, что у вас слишком шумно, ханум, - с важностью сообщил он. - Вы мешаете ей творить молитвы и готовиться к визиту царственного мужа.

Ферида язвительно фыркнула. Маленький моралист посмотрел на неё с явным неодобрением.

- Ферида-ханум, вам пора отнести целебный отвар его высочеству. Мне поручено проводить вас до дверей в его покои.

Ферида пригладила растрепавшиеся в свалке рыжие локоны и поправила пояс из золочёных колец, кокетливо повязанный на её стройных бёдрах.

- Я готова, - наконец объявила она.

- Ферида, прошу тебя, - взмолилась Гюльфем, - не губи меня.

- Я подумаю, - величественно кивнула Ферида, проплывая мимо неё, ровно лебедь, вытянув длинную гибкую шею и чуть откинув голову с тяжёлой шапкой огненных волос. - Но твоя цидулька останется у меня. Так приятно сознавать, что я держу твою жизнь в своих руках.

- Что за цидулька? - полюбопытствовал Якуб.

- Много будешь знать, скоро состаришься, малец, - огрызнулась в ответ Ферида. - От тебя требуется только указать мне путь. А что мне делать и всё остальное - не твоя забота.

* * *

Ферида без запинки отбарабанила многословное цветистое приветствие, которое сочинила по дороге. Он должен был его оценить, будучи сам мастером говорить красиво, длинно и складно. Но что-то по его виду нельзя было сказать, чтобы её красноречие, да и само появление привело его в восторг. Явно ожидал увидеть на пороге своей приёмной не малознакомую ему девицу, которую однажды щедро одарил за оказанную ему пустячную услугу, а эту каланчу, непонятно чем его взявшую.