Черная метка для графини

ПРОЛОГ

Море горело.

Алисия "Чёрная Метка" Вэнс стояла на коленях в луже собственной крови и смотрела, как пламя пожирает её корабль.

"Месть" — так она назвала эту шхуну восемь лет назад. Три мачты из карракского дуба, сорок пушек, отлитых по её собственному чертежу, обшивка, просмолённая семь раз — ровно столько зим минуло с того дня, как она впервые ступила на палубу капитаном, а не юнгой. Чёрный флаг с серебряной меткой — её личная печать, её подпись, её приговор любому, кто осмелится встать на пути.

Теперь "Месть" умирала.

Алисия видела, как огонь лижет такелаж, как падают в воду горящие обломки, как грот-мачта с её флагом кренится всё сильнее. Палуба под коленями дрожала в предсмертной агонии, и дрожь эта отдавалась в сломанных рёбрах такой болью, что темнело в глазах. Пахло горелым деревом, порохом и чем-то сладковатым — своей собственной кровью, заливающей горло.

Она не кричала.

Никогда не кричала. Даже когда в пятнадцать лет получила первую пулю в плечо. Даже когда в девятнадцать отец умер у неё на руках, захлебнувшись собственной кровью после "случайной" стычки с королевскими солдатами. Даже когда мать бросили в долговую яму, где та и сгинула, так и не дождавшись, пока дочь соберёт проклятую тысячу золотых на выкуп.

Кричать было некогда. Кричать было некому.

— Нравится, капитан?

Голос за спиной звучал почти ласково. Почти нежно — как тогда, в первую ночь, когда она нашла его на невольничьем рынке Порто-Франко.

Алисия зажмурилась на мгновение. Только на мгновение.

— Ты всегда умел выбирать момент, Джейкоб, — её голос сорвался в хриплый кашель. Кровь брызнула на палубу, тёмная, почти чёрная в свете пожара.

Он обошёл её медленно, с расчётливой грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Высокий, светловолосый, с глазами цвета зимнего моря — такими чистыми, такими холодными. Семь лет назад она увидела эти глаза сквозь прутья клетки на невольничьем рынке и поняла: этот будет стоить любых денег.

Она не ошиблась.

Он стоил всего.

— Помнишь, как ты купила меня? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. Огонь плясал в его зрачках, делая их похожими на расплавленное серебро. — Семьдесят золотых. Торговалась, как баба на рыбном ряду. Сбила цену с девяноста пяти.

— Я дала тебе свободу, — выдохнула Алисия. Кинжал в спине мешал дышать, каждый вздох отдавался пульсирующей болью в висках. — На следующее же утро подписала вольную. Ты мог уйти.

— Мог, — согласился он. — И что бы я делал? Пошёл бы в матросы к кому-то другому? Чистил бы палубу за гроши и мечтал когда-нибудь скопить на собственную шхуну? — он усмехнулся, и в усмешке этой не было ни капли тепла. — Ты дала мне свободу, Алисия. Но ты не спросила, хочу ли я её такой. Ты просто... взяла меня. Как всегда брала всё, что хотела.

— Я любила тебя.

Слова вырвались сами — хриплые, раздавленные, почти неслышные. Она не хотела этого говорить. Никогда не говорила. За семь лет — и ни разу.

Джейкоб замер.

На одно мгновение — всего лишь на одно — в его глазах мелькнуло что-то живое. Что-то настоящее. А потом исчезло, смытое годами обиды, годами унижения, годами ненависти, которую он так тщательно растил в себе, согревая, как последний уголёк в остывшем очаге.

— Любила, — повторил он. — Да. Я знаю. И это было хуже всего.

Он присел на корточки перед ней, и теперь их глаза были на одном уровне. Алисия смотрела в это красивое лицо — точеные скулы, чёткая линия губ, шрам над левой бровью, полученный в драке в портовом кабаке. Она помнила, как перевязывала эту рану. Помнила, как он смотрел на неё тогда — снизу вверх, но с такой благодарностью, с такой...

Она думала, это любовь.

Оказалось — зависимость.

— Каждую ночь, лёжа с тобой в постели, — тихо сказал Джейкоб, — я слышал, как матросы за стенкой смеются. "Капитанский мальчик", — вот как они меня называли. "Подстилка Чёрной Метки". А ты не слышала. Или слышала, но тебе было всё равно. Ты же хозяйка. Ты можешь всё.

— Я убила бы любого, кто...

— Убила бы, — перебил он. — И что? Они бы перестали так думать? Нет. Просто научились бы молчать. А я бы остался тем, кем был — твоей вещью. Купленной за семьдесят золотых.

Алисия закрыла глаза.

Семь лет.

Семь лет она думала, что спасла его. Вытащила из грязи, из клетки, из рабства. Дорого заплатила за этот пергамент с вольной. Думала, он благодарен. Думала, он счастлив. Думала, он любит.

— Я просто хотел выжить, — сказал Джейкоб, будто прочитав её мысли. — Я даже был благодарен. Сначала. Пока не понял, что для тебя я — просто трофей. Ещё одна диковинка, которую можно выставить напоказ. Ты гордилась мной, Алисия. Но ты никогда не видела во мне равного.

— Я сделала тебя своим первым помощником! — она открыла глаза, и в них полыхнула ярость — та самая, что заставляла трепетать команды целых флотилий. — Я доверяла тебе жизнь. Свою жизнь!

ГЛАВА 1 «МЕСТЬ»

Палуба "Мести" встретила её солёным ветром и криками чаек.

Алисия вышла из каюты, и первое, что ударило в лицо — этот запах. Запах жизни. Смола, прогретая утренним солнцем, мокрая от росы парусина, рыбацкие сети с соседних шхун, дешёвый табак из трубок матросов — и море. Бесконечное, солёное, свободное море, которое она любила больше любого мужчины.

Кроме одного.

Мысль о Джейкобе кольнула под ребрами острее кинжала. Она сжала кулаки, заставляя себя дышать ровно. Год. У неё есть год до того момента, как его глаза станут холодными, как зимнее море. Год, чтобы всё изменить. Год, чтобы понять, можно ли вообще изменить то, что сломано.

— Капитан! Доброе утро, капитан!

Алисия обернулась на голос и едва не задохнулась.

Рыжий, веснушчатый, с вечно облупленным носом и улыбкой от уха до уха — Томас. Её юнга. Её маленький Томми, которому она обещала, что он станет капитаном собственного судна, когда вырастет.

Она помнила, как его схватят.

Через полгода. В проливе у Проклятых островов.

— Томми, — её голос дрогнул. Она взяла себя в руки, заставила губы сложиться в привычную усмешку. — Почему не в камбузе? Завтрак скоро?

— Так я уже, капитан! — он вытянулся в струнку, но глаза сияли. — Ян послал узнать, не нужно ли чего. Сказал, что через час подходим к Бельтайну, надо бы проверить снасти и...

— Ян, — повторила Алисия, и имя это обожгло язык.

Ян.

Старший помощник. Человек, которому она доверяла почти так же, как Джейкобу. Широкоплечий, молчаливый, преданный — как она думала. Пока в один из рейдов он не продал её расположение королевским ищейкам за мешочек золотых и обещание помилования.

Она видела это своими глазами — через год. Когда её брали в плен в портовом кабаке, и Ян стоял в дверях с виноватой улыбкой и пистолетом в руке. Она успела выстрелить первой, успела стереть эту ухмылку с его лица.

— Передай Яну, — медленно сказала Алисия, — что я лично проверю снасти перед заходом в порт. И пусть приготовит карту. Ту самую.

— Ту самую? — Томми округлил глаза. — Карту сокровищ?

Алисия усмехнулась, и усмешка вышла кривой.

Ту самую. Карту, которая год назад привела её к богатству. К славе. И к проклятию.

— Ступай, — велела она.

Томми умчался, подпрыгивая на ровных досках, как маленький щенок. Алисия смотрела ему вслед и считала про себя. Томми — полгода года. Ян — год. Боцман Кристофер — его убьют через три месяца в пьяной драке, если она не вмешается. Кок — того вообще должны были повесить за воровство, но она тогда не знала, что воровал он для больной дочери.

Столько смертей. Столько предательств. Столько всего, что можно исправить.

— Алисия.

Голос за спиной заставил её замереть.

Она не слышала, как он подошёл. Никогда не слышала. Джейкоб двигался бесшумно, как большая кошка — хищная, грациозная, опасная.

Она обернулась медленно. Боялась, что если сделает это слишком быстро — выдаст всё. Боль. Знание. Влечение, которое, оказывается, никуда не делась, даже после того, как он убил её.

Джейкоб стоял в двух шагах.

Солнце било ему в спину, золотя светлые волосы, делая их похожими на расплавленное золото. Джейкоб был красив — той холодной, северной красотой, от которой у женщин подкашивались колени в каждом порту. Высокий, широкоплечий, с узкими бёдрами и длинными пальцами музыканта — пальцами, которые умели ласкать так же искусно, как убивать.

На нём была простая льняная рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ложбинку между ключицами — Алисия знала это место. Знала каждую родинку на его теле. Знала, как пахнет его кожа после дождя и как хрипло он смеётся, когда по-настоящему счастлив.

Сейчас он не смеялся. Смотрел на неё внимательно, чуть прищурившись, будто пытался прочитать что-то в её глазах.

— Ты рано встала, — сказал он. Голос низкий, чуть хрипловатый — таким он бывал по утрам, когда она просыпалась в его объятьях.

— Море не спит, — ответила она первое, что пришло в голову.

— Море никогда не спит, — согласился он. Сделал шаг ближе. Ещё один.

Алисия отступила — сама не заметила, как. Спина упёрлась в дверь каюты, из которой она только что вышла.

— Джейкоб...

— Что с тобой? — спросил он тихо. Внимательно всматриваясь в её лицо. — Ты сама не своя сегодня. Во сне металась. Кричала.

— Кричала? — она похолодела.

— Чьё-то имя. Не разобрал. — Он остановился в полушаге. Так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала запах мыла и моря. — Приснилось что-то?

Приснилось.

Если бы это был просто сон.

— Кошмар, — сказала Алисия хрипло. — Просто кошмар.

— Расскажешь?

Она подняла глаза и встретила его взгляд. Такой знакомый и родной. В них ещё не было той ледяной пустоты, что появится через год. В них была тревога. Забота. Любовь?

ГЛАВА 2.1 ПРИКАЗ КАПИТАНА

Ровно через час вся команда "Мести" собралась на палубе.

Алисия стояла на импровизированной трибуне — перевернутой бочке — и смотрела на знакомые лица. Двадцать человек. Двадцать жизней, которые висели на волоске, и только она знала, как именно каждый из них умрёт, если всё пойдёт по-старому.

— Капитан, — подал голос Ян из первого ряда. Рыжебородый, коренастый, с глазами-щелками, которые сейчас смотрели на неё с привычной преданностью. — Томми сказал, вы хотите новый план обсудить. А как же золото? Мы два месяца готовились!

— Золото подождёт, — отрезала Алисия.

По рядам пробежал ропот.

— Подождёт? — боцман Кристофер, здоровенный детина с разбитым носом, нахмурился. — Капитан, мы люди простые. Нам золото нужно. Семьи кормить, долги отдавать...

— Я знаю, что вам нужно, — перебила Алисия жёстко. Голос её, привыкший перекрывать рев шторма, заставил всех замолчать. — И я знаю, что вы получите своё золото. Но не сегодня.

Она обвела взглядом трюм.

— В Бельтайне нас ждёт засада.

Тишина стала звенящей.

— Засада? — переспросил Ян. — Откуда вы знаете, капитан?

— Знаю, — отрезала Алисия. — У меня есть свои источники. Королевские ищейки уже там. Они знают о нашем маршруте. Знают о золоте. И ждут, когда мы сунемся в порт, чтобы взять всех тёпленькими.

— Но как... — начал кто-то.

— Какая разница — как?! — рявкнула Алисия. — Важно то, что если мы спустимся на берег всей командой, как планировали, то к утру будем висеть на реях в порту. Все до единого.

Матросы загудели. Кто-то выругался, кто-то перекрестился, кто-то заспорил с соседом.

— Тишина! — гаркнул Кристофер, и гул стих.

Алисия выдохнула.

— Вот что мы сделаем. На берег схожу я одна. Одна, — повторила она, видя, как открывает рот Ян. — Я разведаю обстановку, встречусь с нужными людьми и узнаю, насколько всё плохо. Вы остаётесь на корабле. Никому не сходить на берег без моего приказа. Это не просьба. Это приказ капитана.

— А если вы не вернётесь? — спросил Кристофер.

— Если я к утру не вернусь, — Алисия посмотрела прямо в глаза Джейкобу, стоящему у входа в трюм, — уходите в открытое море. Без оглядки. Это приказ.

— Капитан! — выдохнуло сразу несколько голосов.

— Молчать! — оборвала она. — Джейкоб остаётся за старшего. Слушаться его, как меня. Ян — его первый помощник. Всё понятно?

Матросы переглядывались, но кивали.

— Тогда по местам. И тихо, как мыши. Ищейки думают, что мы придём завтра. Пусть так и думают.

Команда начала расходиться, перешёптываясь. Алисия спрыгнула с бочки и направилась к выходу.

— Капитан, — Ян догнал её у самого трапа. — Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Вы точно уверены насчёт засады? — в его глазах плескалось что-то, чего она не могла прочитать. Беспокойство? Сомнение? Или что-то другое? — Может, мои люди могли бы...

— Твои люди останутся на корабле, — отрезала Алисия. — Это не обсуждается.

Ян помедлил, потом кивнул.

— Как скажете, капитан.

Он ушёл.

Алисия смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри закипает привычная ярость. Предатель. Продажная шкура. Через год ты продашь меня с потрохами.

Но сейчас, глядя на его широкую спину, она вдруг поймала себя на мысли: А что, если всё можно изменить? Что, если он ещё не предатель? Что, если он просто слабый человек, которого можно удержать от падения?

Она не знала ответа.

Но знала того, кто поможет ей этот ответ найти.

— Джейкоб, — позвала она тихо.

Он возник из тени, как всегда, бесшумно.

— Слушаю.

— Пойдём. Нужно поговорить.

Они поднялись на палубу. Вдали огни Бельтайна мерцали, как россыпь драгоценных камней.

— Что случилось? — спросил Джейкоб, когда они отошли достаточно далеко от матросов. — Ты что-то недоговариваешь команде?

— Как и всегда, — усмехнулась Алисия.

— А мне?

Она повернулась к нему. В тени его глаза казались почти чёрными, только редкие отблески огней с берега зажигали в них серебряные искры.

— Я не знаю, кому можно верить, — сказала она тихо.

Он ждал.

— Ян... — выдохнула Алисия. — Я хочу, чтобы ты последил за ним.

— За Яном? — Джейкоб удивился. — Он же преданнее пса, он с тобой с самого начала.

— Знаю. — Она отвернулась к морю. — Но у меня есть причины сомневаться. Серьёзные причины. Я не могу их объяснить. Просто... поверь.

Джейкоб молчал долго. Так долго, что она уже решила — откажется.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я прослежу.

ГЛАВА 2.2 БЕЛЬТАЙН

Бельтайн вырастал из утреннего тумана, как морское чудовище — медленно, величественно, неотвратимо.

Алисия стояла на баке "Мести", вцепившись руками в планширь, и смотрела, как приближаются очертания города. Серые скалы, о которые волны разбивались в белую пену. Крепостная стена, сложенная из тёсаного камня ещё во времена Древних Королей. Шпили соборов, уходящие в небо, — там, где когда-то молилась её мать, где крестили их с Лили, где она в последний раз была...

Когда?

Много лет назад. За месяц до того, как отец умер у неё на руках, захлебнувшись кровью.

— Красивый город, — раздалось за спиной.

Джейкоб. Конечно, Джейкоб. Он всегда появлялся бесшумно, словно сотканный из утреннего тумана.

— Красивый, — согласилась Алисия, не оборачиваясь. — И смертельно опасный.

— Все города смертельно опасны, — философски заметил он, вставая рядом. — Просто одни убивают быстрее, другие медленнее.

Она покосилась на него. Светлые волосы, влажные после умывания, зачёсаны назад, открывают высокий лоб и резкую линию скул. Рубашка свежая, белая, на груди расстёгнута — она видела этот намёк и раньше. Он всегда так одевался, когда хотел её внимания.

Но сейчас она не могла позволить себе отвлекаться.

— Я думала…

— О чём?

Алисия помолчала, глядя, как над городом поднимается солнце, зажигая огонь в сотнях окон.

— О том, что будет, когда я ступлю на этот берег. О том, что изменится.

Джейкоб взял её руку, лежащую на планшире, и переплёл свои пальцы с её. Ладонь у него была тёплая, шершавая, с мозолями от весла и сабли. Такая знакомая. Такая родная.

— Что бы ни случилось, — тихо сказал он, — я рядом.

Алисия сжала его пальцы.

«Знаю, — подумала она. — Пока рядом. Пока не случилось то, что случится через год».

— Капитан! — крикнул с марса Томми. — Лоцманский куттер! Запрашивают разрешение подойти!

Алисия выдохнула, расправила плечи, надела на лицо привычную маску уверенности.

— Разрешить подход. Я спущусь сама.

Она повернулась к Джейкобу, высвобождая руку.

— Следи за командой. Пусть ждут моего возвращения. И никому не сходить на берег без моего приказа. Никому. Ты понял?

— Алисия, — он нахмурился. — Что происходит?

— Пока не знаю, — ответила она честно. — Но лучше перебдеть.

— Возьми меня с собой.

— Нет.

— Алисия...

— Джейкоб. — Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Если что-то пойдёт не так, ты мне понадобишься здесь. На корабле. Чтобы вытащить меня, если меня схватят. Ты единственный, кому я доверяю.

Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что она сказала "единственный". Потому что впервые за семь лет она сказала это вслух.

— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Но если ты не вернёшься к утру, я пойду за тобой. Хоть в самое пекло.

— Знаю, — улыбнулась она. — Поэтому и прошу остаться.

---

Лоцманский куттер доставил её на причал через полчаса.

Бельтайн встретил её запахами — рыбы, гниющей на солнце, свежего хлеба из пекарен, дешёвых духов из лавок и чего-то сладкого, тягучего, что тянулось из кондитерской на углу. Алисия вдохнула этот запах и почувствовала, как внутри что-то сжимается.

Много лет лет назад они с Лили бегали мимо этой кондитерской, прижимая носы к стеклу и мечтая о засахаренных фруктах, которые стоили целое состояние. Мать иногда покупала им по одной конфете — на двоих, и они делили её, откусывая по очереди крошечные кусочки, чтобы растянуть удовольствие.

Лили всегда оставляла ей больший кусок.

Алисия моргнула, прогоняя наваждение.

Кондитерская всё ещё работала.

Алисия остановилась, чувствуя, как внутри сжимается что-то давно забытое. Столько лет, а запах тот же — карамель, ваниль, топлёное молоко.

Она шагнула к витрине, сама не зная зачем. За толстым, чуть мутноватым стеклом стояли ряды сладостей — засахаренные фрукты, похожие на драгоценные камни, марципановые розочки, медовые пряники с глазурью, пирожные, от одного вида которых сводило скулы. Цены, написанные на потрёпанных карточках, были несоизмеримы с тем, что Алисия платила за провизию для команды, но сейчас, стоя здесь, в городе, где её никто не искал, она вдруг почувствовала острое, почти болезненное желание войти.

«Потому что никто не знает, что ты здесь, — прошептал внутренний голос. — Потому что сейчас ты не Чёрная Метка, за чью голову назначена награда. Ты просто женщина, которая хочет кофе и пирожное.»

И она вошла.

Колокольчик над дверью звякнул тонко, приветливо. Внутри оказалось просторнее, чем казалось с улицы — несколько столиков, накрытых вышитыми скатертями, плетёные стулья с мягкими подушками, стены, оклеенные обоями с розочками. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, круглая, румяная, в белоснежном переднике и кружевном чепце.

ГЛАВА 3. ЛИЛИ

Сначала Алисия увидела платье — из тонкой шерсти цвета сливочного масла, с отделкой из кружев на вороте и рукавах. Простое, но изящное, сшитое по последней моде, хоть и не из дорогих тканей. Потом — шляпку, соломенную, украшенную лентами, которая слегка съехала набок, будто её надевали второпях. Потом — светлые волосы, выбившиеся из-под шляпки, падающие на плечи мягкими прядями.

А потом — лицо.

Лили вышла на крыльцо, придерживая одной рукой дверь, другой поправляя шляпку. Она была... она была такой же. И другой.

Те же огромные синие глаза, что и у матери. Та же тонкая линия губ, тот же изгиб бровей. Но в лице появилось что-то новое — та мягкая округлость, которая бывает у женщин, родивших ребёнка, и та спокойная уверенность, которая приходит с годами, когда ты знаешь, кто ты и зачем живёшь на свете.

Лили оглядела улицу, щурясь от утреннего солнца, и обернулась назад, в глубину гостиницы.

— Мари, осторожно! — воскликнула она. — Ты испачкаешь платье!

Из-за двери высунулась кудрявая голова девочки лет четырёх в нарядном, но уже прилично измазанном платьице.

— Мама, там лошадка! — закричала девочка, показывая куда-то в сторону ярмарочной площади. — Я хочу на лошадку!

— Лошадка никуда не убежит, — терпеливо сказала Лили. — Подожди отца.

— А где папа?

— Папа пошёл за сладостями. Вернётся с минуты на минуту.

Алисия смотрела на эту сцену и не могла дышать.

«Лили, — хотела крикнуть она, но голос пропал. Лили, это я. Я здесь. Я вернулась»

Она сделала шаг. Ещё один. Уже открыла рот, чтобы позвать, когда услышала грохот колёс.

Из-за угла вывернула карета.

Огромная, чёрная, с позолоченными гербами на дверцах — три лилии на серебряном поле. Герб дома Монфор. Карету сопровождал отряд всадников — двенадцать человек, с оружием на поясах, с длинными копьями, на которых трепетали на ветру вымпелы с теми же тремя лилиями.

Герцог Монфортский.

Тот, кто охотился за ней. Тот, кто через год найдёт Лили и убьёт её.

Карета грохотала по булыжной мостовой, и всадники заполнили всю улицу. Люди шарахались в стороны, торговцы поспешно убирали лотки, женщины прижимали к себе детей.

Лили на крыльце тоже отступила на шаг, прижалась к дверному косяку, притянула к себе Мари. Её лицо было спокойным, только чуть более напряжённым, чем минуту назад. Она смотрела на карету без страха — с тем равнодушием женщины, которая знает своё место в мире. Она была баронессой, пусть и женой обедневшего баронета, но этого было достаточно, чтобы не кланяться каждому проезжающему вельможе.

— Мама, кто это? — громким шёпотом спросила Мари.

— Тише, милая, — Лили прижала палец к губам. — Это герцог. Просто стой тихо.

Алисия смотрела на сестру.

Пять шагов. Всего пять шагов отделяло её от Лили. Пять шагов по мостовой, и она могла бы коснуться её, обнять, почувствовать запах её волос — той самой лаванды, которой они пользовались в детстве.

Но между ними была карета герцога Монфортского.

Если она выйдет из тени сейчас, если бросится к сестре — всадники увидят её. Узнают. Схватят. И тогда Лили будет в опасности. Баронесса, сестра преступницы — это пятно не смыть.

Алисия спряталась за широкий ствол дуба, чувствуя, как кора впивается в кожу через куртку. Пальцы вцепились в кору, ломая ногти.

Подожди, — приказала она себе. — Подожди, сейчас проедут, и ты...

Но Лили на крыльце вдруг повернула голову.

Прямо в ту сторону, где стояла Алисия.

Их взгляды встретились.

Всего на мгновение. На один удар сердца. Алисия видела, как лицо сестры изменилось — спокойствие исчезло, уступив место чему-то неузнаваемому. Губы приоткрылись. Глаза расширились. В них мелькнуло узнавание — чистое, мгновенное, не требующее подтверждения.

«Боги, — читалось в её взгляде. — Боги, это ты»

Лили сделала движение вперёд — инстинктивное, сестринское, то самое, которое не подвластно рассудку. Её рука отпустила Мари, потянулась к горлу, к старой ладанке, которую она носила с детства.

— Мама? — Мари дёрнула её за юбку. — Мама, что случилось?

Но Лили не слышала.

Она смотрела на Алисию.

А Алисия смотрела на неё.

И ничего не могла сделать.

Карета медленно ползла по улице, заслоняя их друг от друга, как стена. Лили — в светлом платье, с лентами в волосах, с дочерью, прижавшейся к её ногам. И Алисия — в тени старого дуба, в куртке, пропахшей порохом, с кинжалом на поясе, с смертью за спиной.

Они были так близко. И так бесконечно далеко.

— Лили, — прошептала Алисия беззвучно, одними губами.

Алисия стиснула зубы так, что заныла челюсть.

«Нет. Я не уйду. Я только что нашла тебя»

Но разум, холодный, расчётливый разум, кричал другое: «Уходи. Ты подвергаешь её опасности. Каждая секунда, которую ты здесь стоишь, приближает смерть»

ГЛАВА 4.1 ДЖЕЙКОБ

*Бельтайн, набережная, вечер того же дня*

Джейкоб шёл по набережной быстрым, почти бегущим шагом, и ветер хлестал его по лицу солёными брызгами. Он должен был вернуться на корабль раньше Алисии. Должен был успеть сделать вид, что всё это время ждал её на палубе, не спускался на берег, ничего не видел и ничего не знает.

Но он видел.

Он видел, как она стояла под старым дубом напротив гостиницы "Тихая пристань". Видел, как она смотрела на женщину в светлом платье, которая была похожа на нее как две капли воды. Видел, как её лицо изменилось, когда между ними проехала карета герцога Монфортского. Видел, как она сжимала кулаки, как кусала губы, как слёзы текли по её щекам — она, Чёрная Метка, гроза морей, женщина, чьё имя заставляло дрожать губернаторов портовых городов, стояла под деревом и плакала, потому что не могла подойти к сестре.

Он видел и её сестру — ту, которую звали Лилиан. Она была красива той мягкой, светлой красотой, которой не было в Алисии. И в глазах её, когда она взглянула в сторону дуба, он прочитал узнавание.

Джейкоб смотрел на всё это из-за угла пекарни, куда пришёл, чтобы проследить за своей возлюбленной. И он понял, почему Алисия не подошла. Понял, почему она стояла и смотрела, как закрывается дверь.

Она спасала сестру.

Своим молчанием. Своим невыносимым, мучительным молчанием.

А потом он видел, как она ушла. Как шла по городу, не оглядываясь, но каждый её шаг был шагом человека, который отрезает от себя кусок за куском. И ему захотелось догнать её, обнять, сказать, что он всё понимает. Но он не сделал этого. Потому что понял: если он сейчас подойдёт, она увидит в его глазах жалость. А она не простит ему этой жалости.

И ещё он понял кое-что другое.

Она действительно знала о засаде. Знала о стражниках. Знала, что в Бельтайне её ждёт не золото, а ловушка. Знала, где находится сестра. Знала, что герцог Монфортский приедет именно сегодня. Она знала всё — и не сказала ему. Не доверилась. Не позволила помочь.

В груди у Джейкоба клокотала злость — глухая, тяжёлая злость человека, которому тысячу раз доказывали, что он всего лишь купленный раб, которому нельзя доверять. Столько лет он был рядом. Столько лет он доказывал, что она может на него положиться. И в тот самый момент, когда ей понадобилась помощь, она оставила его на корабле, как нашкодившего щенка.

— У меня есть свои источники, — сказала она команде. — Я знаю о засаде.

Он шёл по набережной и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, давно знакомое. То самое, что помогло ему выжить. И он знал, что если не справится с этим сейчас, то наговорит ей таких слов, которых не сможет никто из них не сможет забыть.

Он ускорил шаг. Ему нужно было успеть на корабль раньше неё. Нужно было прийти в себя. Нужно было понять, как жить дальше с тем, что она ему не доверяет.

Джейкоб прыгнул в первую свободную лодку и кинул монету рыбаку.

— Поторопись, старик, — крикнул он, усаживаясь на корме.

Воспоминания нахлынули внезапно, как шторм в открытом море — без предупреждения, без жалости, сбивая дыхание и переворачивая всё внутри. Он снова стал тем мальчиком, который ненавидел колокольный звон, и мир вокруг него превратился в приют Благой Вести.

---

*Город Торрен, королевство Альдон, шестнадцать лет назад*

Солнце жгло белые стены приюта Благой Вести. В боковом флигеле, где несколько старых каштанов отбрасывали тень на подслеповатые, забранные решётками оконца, дребезжал колокол. Щербатый, медный, с надтреснутым языком — он висел над лестницей, и длинная верёвка тянулась от него вниз, в каморку привратника.

Под лестницей, в полутемной каморке, пахло сыростью и старческим потом. Привратник лежал на своём ложе среди тряпья и рухляди, подвязав челюсть грязной тряпкой — у него разболелись зубы, и он сутками не покидал постели. Его ревматические ноги, обутые в огромные войлочные туфли, были обмотаны до самых бёдер обрывками стеганых одеял и походили на уличные тумбы. В петлю на конце верёвки была продета одна из этих тумбоподобных ног. Когда солнечный луч на стене поднимался вровень с лицом привратника, нога лениво дёргалась, колокол взбалтывал медным языком, и звон начинался.

Маленький Джейкоб ненавидел этот звон.

Он ненавидел его с того самого дня, когда три года назад его впервые привели в приют. Ненавидел за то, что он будил его каждое утро, напоминая, что он — сирота, что мать в тюрьме, что отец отказался от него, что никто в этом мире не ждёт его возвращения.

Спальня, где на соломенных тюфяках дремлют маленькие сироты, была холодной даже летом. Каменные стены, высокие окна с решётками, сквозняки, гуляющие между кроватями. Монах, подпоясанный бечёвкой, входил после звона и начинал будить детей грубым окриком. Тех, кто не вставал сразу, поднимали пинками.

В капелле падре Фабрицио — настоятель приюта, сухой, костлявый старик с жёсткими глазами — бросал неодобрительный взгляд на длинного, худого мальчика, обстриженного после недавно перенесённой оспы. Этот двужильный пробыл месяц в заразной палате госпиталя Благой Вести, откуда люди редко возвращаются живыми. А этот выжил, несмотря на госпитальное лечение, и даже лицо его осталось чистым.

Грязная сутана была коротка мальчику, едва доходила до колен. Несмотря на свои тринадцать лет, он был выше и сильнее более взрослых воспитанников, но выглядел самым бледным и истощённым среди приютских детей, преклонивших колени для молитвы.

ГЛАВА 4.3 ДЖЕЙКОБ

До окрестностей Порто-Соло — крупного портового города на южном побережье — Джейкоб добрался пешком, питаясь подаяниями. Но то утро могло стать последним в его жизни, ибо на берегу залива он свалился замертво, обессилев от лишений и голода.

Очнулся Джейкоб в рыбачьем баркасе старого моряка по имени Пьетро. Крепкий, загорелый рыбак с острова Санта-Лучия стоял, правя парусом. У ног его ползал черноглазый мальчик, а жена Анжела перебирала на корме купленные в городе обновки.

Они приютили бездомного сироту. Джейкоб быстро превратился в мускулистого, сильного юношу, научился управлять парусами, вязать морские узлы и плавать, как дельфин. Пьетро промышлял контрабандой, и случалось, что его баркас возвращался в укромную бухту недалеко от Порто-Соло со свежими пробоинами в смолёном дереве бортов.

Однажды небольшой парусник разбило бурей у островов, и в хижине Пьетро оказался ещё один спасённый.

Звали его Мартин О'Рурк. Он был бродягой и пьяницей, бездомным и бесприютным. Седина уже тронула его рыжие усы, лицо было изрыто оспинами и годами, но глаза — зелёные, хитрые, весёлые — горели огнём, который не погасили ни шторма, ни неудачи. При крушении он сохранил только три серебрушки, просоленную потом рубаху — и неисчерпаемый запас рассказов о своих похождениях на море и на суше.

Он прожил в семействе Пьетро год: чинил сети, ходил с ними в рейды, возился с сынишкой старика и рассказывал ему сказки, от которых у мальчишки загорались глаза. А по вечерам, когда Пьетро доставал местное кислое вино, Мартин травил байки о дальних странах, о пиратах, о затонувших сокровищах и о женщинах с глазами цвета морской волны...

На очередное дело они ушли втроём — Пьетро, Мартин и Джейкоб. Оружие для повстанцев, горные перевалы, чужие границы — месяц опасной дороги. Джейкоб уже не был мальчишкой; он держался наравне со стариками, и Пьетро, глядя на него, усмехался в усы:

— Хороший из тебя вышел контрабандист.

А на обратном пути береговое судно накрыло их картечью. Это случилось внезапно — как гром среди ясного неба. Джейкоб видел, как Пьетро, стоявший у мачты, вдруг покачнулся и закричал, схватившись за бок. Рубаха на нём мгновенно стала тёмной и мокрой.

— Пьетро! — закричал Джейкоб, но ветер унёс его голос.

Мартин упал следом — картечь разорвала ему плечо, отбросила к борту.

Свинец косил всё живое, но почему-то пощадил Джейкоба.

Ему пришлось одному справляться с баркасом. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но он вёл судно к берегу, сжимая штурвал так, что костяшки побелели.

Он высадил раненого Мартина у рыбаков на первом же островке. Старого моряка, бледного как смерть, унесли на руках, а Джейкоб, не останавливаясь, погнал баркас дальше. Пьетро, с пробитым боком, лежал на дне лодки, и кровь его смешивалась с морской водой. Он был ещё жив, когда Джейкоб втащил баркас на берег. Пять дней морской волк боролся за свою жизнь, но смерть все же взяла свое. Старый контрабандист нашёл покой на маленьком кладбище Санта-Лучии — там, где земля встретила того, кого вода отпустила.

После похорон в хижине стало пусто и печально. Было решено, что семья уедет на родину Анжелы. Там она купила маленький домик с виноградником и несколькими апельсиновыми деревьями. Джейкоб помог ей устроить несложное хозяйство, а потом разыскал Мартина и вместе с ним ушёл на корабле в северные моря, оставив вдове все полученные вперёд деньги. Два года он провел в море, учился читать мореходные карты и пользоваться компасом, буссолью и секстаном. Мартин О'Рурк передал ему весь свой немалый опыт, и старый штурман взял его к себе в помощники.

Как-то раз в одном из портовых городков матросы из команды Джейкоба со смехом окружили повозку бродячей маркитантки. Пожилая женщина, лоток которой уже опрокинули, отчаянно вырывалась из рук Мартина О'Рурка.

Голос женщины вызвал в памяти Джейкоба неясные, давно забытые картины. Он остановил своих разгулявшихся матросов, поднёс к лицу маркитантки фонарь и... узнал свою мать, увядшую и поседевшую.

В палатке маркитантки притихшие матросы, ближайшие приятели Джейкоба, услышали горестную повесть Катарины Сфорца. Амнистия принесла ей свободу, но с пожизненным изгнанием. Судьба заставила ее много страдать и скитаться, и, наконец, бросила постаревшую и никому не нужную, в этот обоз.

— Я потеряла всё, — прошептала Катарина, глядя на сына снизу вверх. — Красоту. Голос. Молодость. Друзей. Я потеряла тебя. Я думала, ты устроен, я думала… Господи, как я была слепа. Я была глупа. Я была… я была так занята своей славой, своими мужчинами, своей гордыней...

Слёзы, наконец, прорвались. Они текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки, падали на грязный передник, на стол, на её руки, которые она снова прижала к лицу.

— Я искала тебя, — сквозь рыдания говорила она. — Клянусь всем, что у меня осталось, я искала. Я вернулась в Лор, но никто ничего не знал. В приюте настоятель сказал мне, что ты умер. Я поверила ему, старая дура…

Она подняла на него глаза, полные такого отчаяния, что даже самые чёрствые сердца должны были бы разбиться.

— Прости меня, — прошептала она. — Хоть я и недостойна прощения. Я знаю, что ты имеешь право ненавидеть меня. Всё, что у меня было, я променяла на тщеславие, а тебя… тебя я оставила. Я не была тебе матерью. Я была… я была чудовищем.

Она упала на колени. Схватила его за руки, прижалась к ним лицом, и слёзы её текли по его пальцам, горячие, солёные, как морская вода.

ГЛАВА 4.2. ДЖЕЙКОБ

В городе Лор, где воздух пахнет морем и дорогим табаком, маленького Джейкоба впервые привели в театр. Из глубины ложи, обитой красным плюшем, он смотрел на сцену. Там, в сиянии огней, стояла его мать. Она была прекрасна, как ангел, голос её лился над залом, а к ногам летели охапки цветов.

Потом карета унесла её вместе с художником Андреа. Впрочем, карманы Андреа быстро иссякли и дива Катарина отправилась дальше одна.

Несколько лет он провёл у бабушки, в маленьком домике среди виноградников. Бабушка пахла хлебом и лавандой, она гладила его по голове сухой, тёплой рукой и никогда не повышала голоса. А потом она умерла, и Джейкоба снова привезли к матери.

Она осыпала его поцелуями, будто пытаясь вернуть потерянные годы, обдала ароматом духов, от которых кружилась голова, — и сразу же, не дав опомниться, увезла в Лор.

Это был большой, шумный город, пахнущий деньгами и опасностью. Они остановились в шикарном отеле. Мальчику выделили комнату вместе с нянькой. Окна выходили на людную улицу, а прямо напротив был ресторан, где поклонники синьоры Катарины устроили пир в её честь. Там гремела музыка, слышались взрывы смеха и шумные рукоплескания.

Джейкоб сидел на подоконнике, болтая ногами, и смотрел вниз. Он ждал, когда мать вернётся, чтобы снова заключить его в свои душистые, опасные объятия. Но вместо этого он увидел карету. Чёрный лак, герб со львом. Из неё вышли они — молодая чета. Мужчина был высок, статен, в шляпе с плюмажем, и что-то неуловимо знакомое почудилось мальчику в его осанке. Его спутница — красивая дама с высокой причёской — держалась под руку мужа с гордой нежностью.

Они вошли в ресторан.

Джейкоб хотел уже слезть, как вдруг раздались крики. Падали столы, со звоном разлетались бокалы, в окнах мелькали тени. Перепуганный лакей выскочил на улицу, белый как полотно. Нянька подбежала к окну, прижалась лицом к стеклу и вдруг закричала — пронзительно, страшно, как кричат только в кошмаре.

Джейкоб увидел: высокий мужчина выносил из зала на руках ту самую даму с высокой прической. Её голова безвольно свешивалась, платье было залито кровью. Он бережно уложил её в карету со львом. А следом, из распахнутых дверей ресторана, двое полицейских выволокли на улицу его мать. Она была растрёпана, в её руке, сжатой до белых костяшек, блестнул кинжал.

Джейкоб не понял, что произошло. Он только видел, как мать сопротивляется, и слышал её хриплый, чужой крик.

---

Через несколько дней хозяин отеля привёл в их комнату важного человека. Мальчик сидел в углу, прижавшись к няньке, и не плакал. Ему объяснили, что его мать приговорена к пожизненной тюрьме. В порыве ревности она убила графиню д’Орсоли.

И тут нянька забилась в истерике. Она упала на колени перед чиновником и, захлёбываясь слезами, закричала:

— Это же эччеленца Лоренцо! Тот, чью жену убили!! Это он! Они жили с синьорой Катариной в Селеции! Он — отец мальчика! Он — отец Джейкоба!

Полицейский, которого звали Энрико Морозини, нахмурился. Он велел няньке замолчать, и ее быстро выставили за дверь. А Джейкоба увели с собой.

Мальчика привели в дом с толстыми решётками на окнах. Морозини долго, со сладкой вкрадчивостью в голосе, выспрашивал его о жизни матери, о её привычках, о том, где она прячет драгоценности. А потом, снисходительно улыбнувшись, сообщил:

— Синьор Лоренцо, не пожелал признать слова глупой девки. Он знать не желает родственников убийцы.

Джейкоб молчал. Он не знал, что Морозини и в глаза не видел графа. Лоренцо д'Орсоли не пожелал присутствовать на суде над своей бывшей любовницей. Он ничего не знал о судьбе Джейкоба, и никто не напомнил ему о мальчике. В глубоком горе граф уехал из Лора в Селецию.

Джейкоб не знал, что полицейский и хозяин отеля попросту решили поживиться дорогими вещами и драгоценностями дивы Катарины, оставшимися после её ареста без всякого присмотра. Они составили фальшивую опись, а деньги, оставшиеся после продажи ненужного барахла, отдали монаху из приюта Благой Вести как взнос за ненужного никому мальчишку.

Энрико Морозини пополнил свой карман двумя тысячами золотых. Хозяину отеля досталось почти столько же. А маленький Джейкоб с тех пор узнал, что такое настоящий голод, боль и жестокость.

---

Приют Благой Вести стал для него тюрьмой.

Три года он слушал по утрам дребезжание колокола, зовущее к молитве. Три года он получал порцию побоев от сверстников и розги от падре Фабрицио — худого, вечно недовольного священника, который пах ладаном и прогорклым маслом. Джейкоб научился молчать. Его глаза, раньше широко распахнутые миру, сузились, стали настороженными, звериными.

Приютские мальчишки боялись его, потому что он дрался безпощадно и никогда не плакал. Падре Фабрицио ненавидел его за дерзкий и независимый вид.

Как-то раз, в воскресение, дети бродили по саду, а самые шустрые клянчили милостыню у важных господ на дороге. Джейкоба же, по приказу падре, отправили на кухню чистить рыбу. Падре знал, что мальчик ненавидит запах рыбы и специально отправлял его туда.

Джейкоб сидел на табурете, запустив руки в ледяную воду. Глаз у него затек после вчерашней драки — он сломал нос одному из задир, но и сам получил крепко. Тело ныло, а в животе урчало от голода.

ГЛАВА 4.4 ДЖЕЙКОБ

Солнце клонилось к закату, когда бывший полицейский, а ныне уважаемый помещик Энрико Морозини, вкушал послеобеденный отдых на террасе своей виллы. Она стояла на самом берегу моря, и лёгкий бриз доносил солёный запах. Виноградники спускались к воде, цветы благоухали так, что кружилась голова, жуки успокоительно жужжали в нагретом воздухе, а бабочки, словно живые драгоценности, перелетали с куста на куст.

Здесь, в этом раю, построенном на чужой крови и детских слезах, синьор Энрико чувствовал себя богом.

Шорох в кустах под самой верандой заставил его поморщиться. Должно быть, забралась какая-то тварь. Но когда он нехотя открыл глаза, улыбка сползла с его лица.

Перед ним стоял человек с очень злым выражением лица.

На ступенях веранды замерли ещё двое. Слуги Морозини были на заднем дворе, до них не докричаться. И синьор Энрико, впервые за много лет, почувствовал, как страх ледяной змеёй заползает в грудь.

— Вы?.. Кто вы? — выдавил он, но голос его дрогнул.

— Наверняка вы помните непревзойденную оперную певицу и звезду сцены Катарину Сфорца? — спросил молодой человек. — Помните мальчика, которого вы отправили в приют Благой Вести?

Морозини побледнел. Его губы задрожали, он попытался заговорить о законе, о своём положении в обществе, о том, что эти люди не имеют права. Но ему быстро объяснили, что право здесь — у того, у кого острее шпага.

— Пять тысяч золотых, — сказал Джейкоб . — Немедленно.

Увидев, что хозяин не спешит раскошеливаться, трое разбойников действовали быстро. Они обшарили кабинет, нашли банковскую чековую книжку и, недолго думая, прихватили её. А заодно — и самого владельца. Связали, чтобы не сбежал, и, к вящему ужасу конюха, который от страха не смел и пикнуть, оседлали трёх лучших коней.

Конюх только крестился им вслед, глядя, как всадники уносятся в горы с драгоценным свёртком в седле.

---

Пещера, которую выбрали разбойники, была сырой и тёмной. Сюда не доносился солёный бриз, здесь не пели птицы.

Морозини бросили на каменный пол. Он лежал, скрученный, беспомощный, дрожащий, и впервые за долгие годы чувствовал себя таким же ничтожным, каким когда-то сделал маленького Джейкоба.

— Пожалуйста... — прошептал он, глядя в лицо молодого человека. — Я заплачу. Всё заплачу...

Джейкоб молчал. Он стоял над ним, и в его руке медленно раскачивалась кожаная плеть.

— Знаешь, чему меня учили в приюте? — спросил он вдруг. Голос его был спокоен, даже мягок, и эта мягкость пугала Морозини больше, чем любой крик. — Меня учили, что Всеблагой видит всё. Что воздастся каждому по делам его. Что справедливость настигнет даже тех, кто прячется за высокими заборами и толстыми кошельками.

Он наклонился, и в тусклом свете факела его глаза горели холодным, нечеловеческим огнём.

Плеть взметнулась в воздухе и со свистом опустилась на спину Морозини. Тот закричал — тонко, по-бабьи, закричал так, что эхо разнеслось по пещере.

Джейкоб бил методично, спокойно, почти бесстрастно. Каждый удар он сопровождал строчками из Благих Писаний — тех самых, которые падре Фабрицио зачитывал ему во время экзекуций, чтобы «смирить гордыню маленького звереныша». Теперь эти слова зазвучали по-другому.

Когда Морозини уже был согласен подписать все, что угодно, Джейкоб остановился. Он посмотрел на свою работу — полосатую, кровавую спину человека, который когда-то продал его, как ненужную вещь, — и кивнул.

— Теперь ты знаешь, каково это, — тихо сказал он. — Когда боль — единственное, что у тебя есть. Когда никто не приходит на помощь. Когда ты совсем один.

Он развязал Морозини, а когда тот выписал требуемую сумму, примотал его к седлу и отправил коня восвояси.

Когда взмыленный жеребец примчал владельца виллы домой, слуги с ужасом смотрели на своего господина, и никто не верил, что он выживет.

Но Энрико Морозини выжил. Такие, как он, всегда выживают. И даже поставил в придорожной часовне толстую свечу чистого пчелиного воска — в благодарность за чудесное избавление.

---

А Джейкоб с приятелями, получив деньги по чеку, приоделись в лучшие камзолы и прибыли в тот самый отель, где когда-то маленький мальчик сидел на подоконнике и смотрел, как рушится его мир.

— Нам нужен номер, выходящий окнами на противоположный дом, — сказал Джейкоб портье, и тот, очарованный благородной внешностью постояльцев, поспешил исполнить приказ.

Джейкоб подошёл к окну. Вот он — знакомый подоконник, на котором он сидел, болтая ногами. Вот ресторан, где играла музыка и падали столы. Вот дверь, из которой выволокли его мать с кинжалом в руке. Всё изменилось — вывеска была другая, стены перекрашены, но память не обманешь.

Хозяин отеля, когда его вызвали в номер, сначала не узнал Джейкоба. Перед ним стоял знатный кавалер, дорого одетый, с холодными, уверенными глазами. Но когда гость начал говорить, по спине хозяина побежали мурашки.

Джейкоб не спешил. Он наслаждался моментом. Он разыграл перед ним целое представление — мимическую сцену, в которой в точности повторил всё, что произошло много лет назад. Вот чиновник Морозини. Вот хозяин отеля, который стоял рядом. Вот мальчик в углу, прижавшийся к няньке. Вот их лица — равнодушные, жадные, жестокие.

Хозяин побледнел. Его руки задрожали. Он узнал этот взгляд. Он узнал эти глаза.

— Ты... — прошептал он. — Тот мальчик...

— Верно, — спокойно ответил Джейкоб. — Тот самый, чьё детство вы украли. Тот самый, чью мать вы ограбили вместе с Морозини. Тот самый, которого вы продали в приют за гроши, чтобы набить свои карманы.

Он сделал шаг вперёд, и хозяин отшатнулся.

— Неси деньги, — приказал Джейкоб. — Все. До последней монеты.

Хозяин, трясясь от страха, кинулся выполнять приказ. Но старые привычки взяли своё. Проходя мимо двери, он попытался подать условный сигнал слуге — позвать полицию, которая спасёт его от расплаты.

Слуга был схвачен за шиворот в ту же секунду и водворён в чулан.

ГЛАВА 5. НОЧЬ ПЕРЕД БУРЕЙ

«Месть» покачивалась на ночных волнах, и этот мерный ритм, такой привычный, такой родной, сейчас казался Алисии насмешкой. Море было спокойным — слишком спокойным для того, что клокотало у нее в груди.

Она стояла на палубе, вцепившись в планширь, и смотрела на огни Бельтайна, тающие в дымке. Лили. Лицо сестры, ее глаза, полные слез и невысказанных вопросов, стояли перед глазами. Она могла бы пойти туда. Могла бы войти в гостиницу, обнять ее, сказать все слова, которые копились годами. Но она не пошла. Потому что если бы она подошла, если бы позволила себе эту слабость, то подписала бы Лили смертный приговор.

Герцог Монфортский.

Она сжала пальцы так, что побелели костяшки. Через год он убьет ее сестру. Если она ничего не изменит. Если будет сидеть на корабле и ждать, когда судьба сама все решит.

— Капитан.

Голос за спиной заставил ее вздрогнуть. Она не слышала, как он подошел.

— Джейкоб, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Ты не спишь.

— Ждал тебя, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, отчего у нее сжалось сердце. Что-то темное, глубокое, давно копившееся. — Как всегда.

Она обернулась.

Луна стояла высоко, заливая палубу серебристым светом, и в этом свете Джейкоб казался высеченным из камня. Высокий, широкоплечий, в простой льняной рубашке, распахнутой на груди, с рукавами, закатанными до локтей, открывающими сильные, жилистые предплечья. Светлые волосы, влажные от ночной сырости, падали на лоб, и она видела шрам над левой бровью — тот самый, который получил в драке в портовом кабаке три года назад, защищая ее.

Его глаза — серебристо-серые, почти прозрачные в лунном свете — смотрели на нее с выражением, от которого у Алисии перехватило дыхание. В них была боль. И гнев. И что-то еще, чего она боялась назвать.

— Ты уходила на берег, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с той опасной ноткой, от которой у Алисии слабели колени. — Ты знаешь, что я чувствую, когда ты уходишь одна?

— Джейкоб...

— Я чувствую, что могу потерять тебя.

В его глазах мелькнула та старая, глубокая боль, которую она видела в тот день на палубе, в будущем, перед смертью. Только тогда она не поняла ее. Только сейчас, зная то, что знает, она прочитала в этом взгляде все: годы унижения, годы молчаливого страдания, годы ожидания, когда она, наконец, посмотрит на него не как на купленного раба, не как на удобного любовника.

— Словно я — вещь, которую можно убрать подальше, чтобы не мешалась, — закончил он, и голос его сорвался на шепот.

— Нет.

Слово вырвалось из нее раньше, чем она успела подумать. Что-то внутри нее сломалось — та стена, которую она строила годами, чтобы не чувствовать, чтобы не бояться, чтобы не терять. Она схватила его за ворот рубашки, рванула на себя, прижимаясь всем телом, чувствуя, как тонкая ткань трещит под пальцами.

— Ты не вещь, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты никогда не был вещью. Ты — мое сердце, Джейкоб. Ты — то, без чего я не могу дышать.

Он замер.

Смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах плескалось что-то дикое, голодное, почти страшное. Она видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти, как вздымается грудь от прерывистого дыхания.

— Докажи, — сказал он хрипло. — Докажи, что я не просто игрушка для твоей постели.

Алисия встала на цыпочки и поцеловала его.

Требовательно. Яростно. Она вкладывала в этот поцелуй все, что не могла сказать словами: о будущем, которого она надеялась избежать, о любви, которую боялась признать, о страхе потерять его снова — на этот раз навсегда.

Он ответил мгновенно.

Его руки сжались на ее талии так, что она вскрикнула в его губы, и этот крик, приглушенный, жадный, разжег пожар. Он углубил поцелуй, и мир перевернулся. Алисия чувствовала вкус его губ — соленый, с горчинкой рома, который он пил в ожидании ее возвращения. Чувствовала, как его язык встречается с ее, требуя, подчиняя, заставляя забыть обо всем, кроме него.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и она обхватила его за шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце колотится в такт ее собственному. Он пронес ее через палубу, не отрываясь от ее губ, и она слышала, как скрипит под его сапогами дерево, как где-то внизу переговариваются матросы, как плещется о борт волна — и все эти звуки таяли, растворялись в шуме собственной крови.

Дверь в каюту распахнулась от удара ногой, и он переступил порог, не выпуская ее из объятий.

В каюте было темно. Только лунный свет, пробивающийся сквозь иллюминатор, серебрил полосками деревянный пол, разбросанные карты на столе, край койки, застеленной грубым шерстяным одеялом. Пахло деревом, морской солью и им — тем острым, мужским запахом, от которого у Алисии кружилась голова.

Он опрокинул ее на койку, и она охнула, когда матрас прогнулся под тяжестью его тела. Он навис сверху, опираясь на руки, и в лунном свете его лицо было прекрасным и страшным одновременно — точеные скулы, четкая линия губ, глаза, горящие холодным, диким огнем.

— Я ненавижу, когда ты уходишь, — прошептал он, опускаясь ниже, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала его желание — твердое, горячее, неутолимое. — Я ненавижу каждую секунду, когда тебя нет рядом.

ГЛАВА 6. ПРИЗНАНИЯ

— Алисия.

Его голос вырвал ее из размышлений. Она подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее — серьезно, внимательно, с той проницательностью, которая всегда пугала ее больше, чем вражеские пушки.

— Что случилось сегодня в городе? — спросил он. — Я видел тебя, когда ты вернулась. Ты плакала.

Она замерла.

— Я не...

— Не говори, что не плакала. — Его пальцы коснулись ее щеки, смахнули слезу, которую она не успела скрыть. — Я знаю тебя, Алисия. И сейчас ты лжешь.

Она смотрела в его глаза — такие родные, такие любимые, такие чужие.

Что она могла сказать? Что она вернулась из будущего, где он убил ее? Что ее сестру убьют через год, если она ничего не изменит? Что он, Джейкоб, ее любимый, ее единственный, через год станет ее палачом?

— У меня есть сестра, — сказала она вместо этого. Голос ее был тихим, почти неслышным, но в тишине каюты каждое слово звучало как удар колокола. — Лилиан. Мы близняшки. Она сейчас в Бельтайне. С мужем. С дочерью.

Он замер.

— У тебя есть сестра? — переспросил он медленно. — Ты никогда...

— Я никогда не говорила о ней, — закончила она за него. — Потому что если бы кто-то узнал... если бы мои враги узнали, что у меня есть близкий человек, которого можно использовать против меня...

— Она была бы в опасности, — понял он.

— Да.

Она почувствовала, как его рука, лежащая на ее талии, сжалась, и догадалась, что он все понял. Понял, почему она не брала его с собой. Понял, почему держала на расстоянии. Понял, что все эти годы она защищала его так же, как защищала Лили.

— Сегодня я видела ее, — продолжила Алисия, и голос ее дрогнул. — Она стояла на крыльце гостиницы. С дочерью. Такая красивая... такая счастливая... А я даже не смогла подойти. Проклятый герцог… Если бы я подошла, если бы кто-то увидел нас вместе...

— Ты подписала бы ей смертный приговор, — закончил он.

Она кивнула, чувствуя, как слезы снова жгут глаза.

Джейкоб молчал.

Потом притянул ее ближе, прижал к себе, укрывая от всего мира, и она почувствовала, как его губы касаются ее макушки.

— Завтра мы пойдем вместе, — сказал он.

— Что? Нет, Джейкоб, ты не...

— Я сказал — вместе, — перебил он, и в голосе его зазвенела сталь. — Я не позволю тебе идти одной. Не после того, как узнал, что у тебя есть сестра. Не после того, как узнал, что ты носишь это в себе столько лет.

Она закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит ее по волосам, как мерное покачивание корабля убаюкивает, как тепло его тела согревает.

Но сон не приходил.

Потому что перед глазами все еще стояло лицо Лили. И лицо Джейкоба — то, каким оно было в будущем, на горящей палубе. Холодное. Чужое. С мертвецки спокойными глазами человека, который убил единственное, что любил, и не жалел об этом.

«Я не допущу этого, — пообещала она себе. — Я изменю будущее. Я спасу их обоих».

За бортом плескалась вода, где-то внизу переговаривались матросы, и Алисия слушала эти звуки, слушала ровное дыхание Джейкоба, чувствовала, как его пальцы перебирают ее волосы, и думала о том, что завтра все изменится.

— Джейкоб, — прошептала она в темноту.

— Мм?

— Если бы я сказала тебе, что знаю, что случится в будущем... что бы ты сделал?

Он помолчал.

— Судя по твоему мрачному тону, спросил бы, что мне нужно сделать, чтобы это будущее не наступило, — ответил он наконец.

Она прижалась к нему крепче, чувствуя, как сердце сжимается от любви и боли.

— Я люблю тебя, — сказала она. Впервые за эти годы. Вслух. Открыто.

Она почувствовала, как он замер. Как напряглось его тело. Как перехватило дыхание.

— Знаю, — ответил он тихо, и в голосе его было что-то, от чего она заплакала. — Я всегда знал. Просто... не был уверен, что ты знаешь.

Он поцеловал ее в лоб, и этот поцелуй был как благословение.

— Спи, Алисия. Завтра будет долгий день.

— Не хочу спать, — сказала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо в лунном свете, проникающем сквозь иллюминатор. — Расскажи мне о себе.

— Что ты хочешь знать? — спросил он, и в голосе его появилась легкая настороженность.

— Всё, — ответила она. — Ты знаешь обо мне больше, чем я сама. А я... я ничего не знаю о тебе. О том, кем ты был до того, как я купила тебя на том рынке.

Он молчал так долго, что она уже решила — он не ответит. Его пальцы, лежащие на ее спине, замерли, и она чувствовала, как напряжены его мышцы.

— Раньше тебя это не интересовало… Ты правда хочешь знать? — спросил он наконец.

— Правда.

Он глубоко вздохнул, и этот вздох был тяжелым, будто он поднимал груз, который носил в себе много лет.

ГЛАВА 7. 1 РОДНАЯ КРОВЬ

Карета остановилась у главного входа гостиницы «Тихая пристань» ровно в четыре часа пополудни, когда солнце клонилось к закату, окрашивая черепичные крыши Бельтайна в багрянец и золото.

Из кареты вышел мужчина.

Позже хозяин гостиницы, месье Дюбуа, будет рассказывать своей супруге, что в первую секунду принял его за принца крови. Ибо такого благородства, такой породы он не видел даже у герцога Монфортского, который останавливался в его заведении прошлой осенью.

Мужчина был высок — выше среднего роста, с широкими плечами, которые отлично облегал сюртук из тонкого темно-синего сукна, сшитый по последней селецианской моде. Ткань переливалась в лучах закатного солнца, отливая глубоким ультрамарином, а серебряные пуговицы с гравировкой — крошечными гербами — блестели, как новенькие монеты. Под сюртуком виднелся камзол из серебристой парчи, тяжелой, струящейся, с едва заметным узором из лилий — той самой лилии, что была гербом дома Монфор. Кружевное жабо, ослепительно белое, ниспадало мягкими волнами, приколотое к вороту рубашки крошечной брошью с темным сапфиром. Белые замшевые перчатки обтягивали длинные пальцы — пальцы музыканта или фехтовальщика, трудно было сказать. На мизинце левой руки поблескивал массивный перстень с печаткой, на которой был вырезан тот же герб — три лилии на серебряном поле.

Но главным было лицо.

Светлые волосы, чуть длиннее, чем носили в Альдоне, были уложены в модную прическу — небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб и резкую линию скул, и слегка завиты на концах, как носили в Селеции при дворе короля Людовика. Глаза — серебристо-серые, почти прозрачные — смотрели на мир с холодным высокомерием человека, который привык, что ему подчиняются. Тонкий нос, четко очерченные губы, волевой подбородок — и ни тени улыбки. Только легкое, едва заметное напряжение у уголков рта, которое можно было принять за усталость с дороги, но которое на самом деле было сосредоточенностью хищника, вошедшего на чужую территорию.

Месье Дюбуа, маленький круглый человечек в засаленном переднике, выскочил из-за стойки и отвесил низкий поклон, едва не задев лысиной край стола.

— Ваше сиятельство! Какая честь, какая честь для нашего скромного заведения...

Мужчина окинул его взглядом — таким равнодушным, будто перед ним был не хозяин гостиницы, а надоедливая муха, — и небрежно бросил на стойку кошелек. Кошелек был кожаным, тисненым, с серебряной застежкой, и упал он с глухим тяжелым стуком, который мог означать только одно: внутри было много золота.

— Мне нужны лучшие апартаменты, — сказал мужчина, и голос его — низкий, чуть хрипловатый, с легким селецианским акцентом, который превращал альдонские гласные в более мягкие, певучие — был голосом человека, не привыкшего повторять дважды. — И побыстрее.

Он поморщился, поправляя кружево на манжете, и месье Дюбуа заметил, что кончики пальцев у гостя в перчатках — безупречно чистых, ни пятнышка.

— Дороги в вашей стране, сударь, просто отвратительны, — продолжал мужчина, и в голосе его прозвучало такое искреннее негодование, что хозяин гостиницы поспешно закивал, будто соглашаясь с приговором небес. — Мы с супругой три дня тряслись в этой проклятой карете, проклиная тот день, когда мой отец решил, что нам нужно вернуть наши земли.

— О да, ваше сиятельство, да, — залепетал Дюбуа, уже открывая тяжелую книгу для записей. — Дороги у нас, конечно... но мы, мы сделаем все возможное, чтобы ваше пребывание было... Как вас записать?

— Граф Джейкоб Д'Орсоли, — произнес мужчина, и каждое слово упало, как тяжелая капля расплавленного серебра. — Сеньор де Бриенн. И моя супруга.

Он обернулся к карете, и месье Дюбуа проследил за его взглядом.

Из экипажа, опираясь на руку слуги, выходила женщина.

И месье Дюбуа забыл, как дышать.

Она была прекрасна. Нет — это слово было слишком слабым, слишком обыденным для того, что он видел. Она была... он не мог подобрать определения. Она была как морозное утро в горах — холодная, чистая, недосягаемая. Как лезвие шпаги на солнце — опасная, манящая, смертельная.

Платье на ней было из темно-синего бархата, такого же глубокого оттенка, как сюртук графа, но с серебряной вышивкой по корсажу — листья и цветы, переплетающиеся в замысловатый узор. Декольте было смелым — гораздо смелее, чем позволяла скромная мода Бельтайна, — открывая плечи, белые, как свежевыпавший снег, и ложбинку между грудями, где покоился кулон с темным сапфиром в серебряной оправе. Талия была утянута так туго, что казалось, ее можно обхватить ладонями, а юбка — широкая, тяжелая, струящаяся — шуршала при каждом шаге, как морской прибой.

Лицо было скрыто короткой вуалью, тем не менее, она была великолепна. Графиня подошла к мужу, и он — этот холодный, высокомерный аристократ, который только что смотрел на хозяина гостиницы как на пустое место — вдруг изменился. Его рука, лежавшая на стойке, дернулась, и он шагнул к ней навстречу, подставляя локоть. Движение было быстрым, почти инстинктивным, и в нем было что-то собственническое, почти звериное — как у волка, который прикрывает свою волчицу.

Женщина приняла его руку, и ее пальцы — в белых кружевных перчатках — легли на его предплечье. Они не обменялись ни словом, ни взглядом, но между ними проскочило что-то — искра, ток, напряжение, — отчего месье Дюбуа опустил глаза, чувствуя себя свидетелем чего-то слишком интимного.