Чёрная слеза Эстервальда

Тень за спиной

Утро выдалось туманным. Авелин медленно стянула белый платок с крынки молока и поморщилась. Скисло. Придется выйти за пределы Нижнего города на базар, иначе пустую кашу хлебать будет. В муке завелись мерзкие личинки, прогрызли мешки с зерном, а ежели коровы молоко перестанут давать – храмовая стража сожжет дотла их бедное поселение.

Проделки-то, ведьмовские.

Ведьмой Авелин не была, не веровала в них и в Богов, о которых вещает Церковь, она травами лечила, почти задаром, потому как мало о ней кто слышал. А если и слышал, то молчал, время неспокойное было: местных знахарок на кострах жгли под томные молитвы.

Кардинал, в расшитой золотом рясе, народ успокаивал: «Ежели колдовство Божьих рук дело, причиняли бы они вред своим естеством? Коих жгли мы на костре, очищали от проделок демонских, кои кричали яко бесы злостные, дела вершили здесь нечистые! Чем меньше отпрысков отъявленных, тем скот крепче, тем солнца в меру и дождя в достаток!»

И народ верил, потому как деваться не куда было. Дворцовый переворот, что был десятью зимами ранее, повлек за собой гражданскую войну: люди, ощутив вседозволенность, опустились до разбоев и насилия, до поджогов и мародерства. Экономика Эстервальда рухнула, торговые пути превратились в угли, а в скотомогильники сбрасывали тела тех, кого находили.

Ветер поднимал прах и черный дым, вуалью закрывая тусклое солнце, узкие улочки королевского замка пропахли гнилью и свежей кровью. Казалось, династия Винтеркорн падет, а трон займет любой проходимец, но все решилось вмешательством принца, которого доселе держали в тени.

Пало тогда много знатных имен, одно из которых принадлежало кронпринцессе. Амелия, желанная дочь короля Виктора, наследница трона и надежда народа – покончила с собой за сутки, до начала переворота. Кардинал Орландо плакал, горьким слезами заливался, отпевая ее молодое тело; люди у собора судачили о ее страхе перед браком, перед ответственностью, что падет на юные и хрупкие плечи. Но никто из них не догадывался, что скрывают дворцовые ворота.

Церковь тогда приняла на себя большую часть власти: Король Виктор ослаб, дочь любимую похоронив, а сына Элрика, на тот момент принца, женил на чудесной женщине с земель Эстермарх.

Более вестей из замка не было, время там застыло – только сад, взращённый когда-то Амелией, медленно умирал в тени шпилей собора.

Власть Церкви над короной крепчала, люди нашли свой опиум, былая в свое время демократия превратилась в Божию Волю. На горизонте угасающей жизни появился Филипп, родной племянник Короля Виктора, тогда, еще у совсем младой Авелин, мелькнула надежда на династию Винтеркрон, и в тот же момент эта надежда погасла, как и костры под утро на площади.

Приказ – жечь всех магичек. Исполнен он был ловко, ровно в полдень мать Авелин схватила храмовая стража, помимо нее, еще десяток девушек волочились босиком, надежным тросом прикованные к повозке, гонимой лошадьми.

Были и те, кого помиловали. Их, как бывалых убийц, поставили на учет и обязали отчитываться за каждую собранную травинку, за каждый отвар и мазь; оставили жить при церкви, обрили, а на грудь раскаленным железом оставили метку.

«ВЕДЬМА»

Горевать о прошлом, думать о будущем – на это у Авелин не было времени. Босыми пятками она ступила на скрипучую половицу, холодная влага окутала тело мурашками. Авелин подумала о теплой общественной бане, на окраине Нижнего города, выдохнула мечтательно и затянула спадающий чулок с бедер. Изношенные туфли на высокой платформе, на ноге держались слабо, но других у нее нет, да и поделом. Главное ноги не намарать людскими отходами, ко всему остальному – Авелин уже давно привыкла.

Убрав волосы в пучок и натянув плащ, девушка наконец вышла в город, мгновенно, чуть с ног ее не сбил местный сирота, заставив Авелин тут же проверить глубокие карманы с серебренными монетами. Убедившись, что вся мелочь на месте, она отправилась к порту, где швартуются местные рыбаки, корзину в руках, покрытую толстой шерстяной тканью, несла осторожно, по сторонам не оглядывалась.

- Вот, от боли головной: здесь ромашка, корень валерианы и мелисса. На ночь пейте, только с водой обязательно! Иначе хуже будет!

Рыбак протянул сеть с уловом Авелин, набрал побольше слюны в рот и сплюнул себе под ноги:

- На спирту!?

- На спирту, господин. Пол-ложки на чашу чистой воды. Спать крепко будете, боль головная утихнет.

- Ну спасибо, травница! – мужчина улыбнулся черными зубами и снова сплюнул. – Ты токмо не теряйсе! Так приходи, рыбы-та, цело море, не пожалею, угощу!

- Спасибо господин, - Авелин улыбнулась, прячась за капюшоном. По ее спине пробежался холодок, показалось, что следят за ней. – Приду обязательно, как с этой расправлюсь. Прощайте!

На базаре рядом с портом стало чересчур шумно, Авелин только мельком глянула на все происходящее, в сердце у нее кольнуло, и она ускорила шаг, скрываясь в покосившем, но родном доме.

- Ишь чево удумал! А ну, кыш отседова! Дел у нас таких не любят, не занимаются таким! – старуха, с полной корзиной гнилых яблок, замахнулась рукой на разодетого в дублет и шелка мужчину. – Отравить каво надумал-ли? Из Церкови-ли? Пшел давай!

Мужчина только ошарашенно по сторонам огляделся, словно защиты ища. Но бабке только кивать стали, а затем в шею прилетел помидор гнилой.

«Не годится так» - подумал мужчина, выпрямился горделиво, по шее широкой ладонью провел русые с сединой волосы приглаживая соком стухшего томата. И, словно ничего и не было, шагнул в глубь пропахших дерьмом уличек, к порту. Моргнуть он не успел, как под ногами замелькал мальчишка, в ободранной, грязной рубахе и рваных сапогах.

- Барышню нашу ищите, мой лорд? – паренек шмыгнул носом, и рукавом размазал споли по лицу.

Мужчина глянул на него с печалью, присел на корточки, чтобы в глаза заглянуть.

- Ищу, мальчик. Очень ищу, помощь мне ее нужна.

- Видал я ее! Токмо где, не припомню, мой лорд! Серебряк, говаривают, память освежает!