Черновики королевы

Пролог.

Я прилипла щекой к ледяному стеклу автобуса, как замерзшая муха к оконной раме. За стеклом проплывал вечерний город, смазанный в мокрую акварель: огни фар растекались золотистыми кляксами, фонари жмурились сквозь пелену дождя, а силуэты прохожих казались призраками из параллельной, более счастливой реальности. Моя кожа горела. Честное слово, если бы кто-то прикоснулся ко мне сейчас, то наверняка бы обжег пальцы — такой жгучий стыд, обида и злость полыхали внутри. Стекло было обжигающе-холодным, и этот контраст, кажется, был единственным, что удерживало меня от того, чтобы не рассыпаться на молекулы прямо здесь, между сиденьем с рекламой стоматологии и поручнем.

По щекам бежали слезы. Они были горячими, тяжелыми и такими солеными, что, попадая на губы, оставляли привкус крови. Но я не вытирала их. Нет. Пусть текут. Я не хотела их прятать, сжиматься в комок и делать вид, что у меня просто аллергия на весну. Я сильная. Я все переживу. Эти слезы — просто вода, просто соль. Они высохнут на ветру, а я, как вампир из дешевого сериала, впитаю их обратно в свою душу, переработаю эту боль в броню и стану лишь сильнее. Железобетоннее.

Но перед глазами снова и снова, как заезженная пластинка, всплывала сцена сегодняшних событий. Затравка этого апокалипсиса.

Я искала в его телефоне фотографию того дурацкого гриля, который мы купили на распродаже. Паша полгода выбирал, сравнивал характеристики, смотрел обзоры, а потом мы его даже ни разу не использовали, потому что «сезон не тот», «шашлыки не вписываются в бюджет» и «вообще гриль — это для дачи, а у нас дачи нет». Но фото он сделал. В день покупки. Целых семь штук. С разных ракурсов. Гриль на фоне балкона, гриль на фоне машины, гриль крупным планом, гриль в лучах заката.

И вот это фото мне срочно понадобилось, чтобы скинуть его маме. Свекровь звонила каждые полчаса и нудела: «А где подарок? А что вы нам купили? А покажите! А я хочу посмотреть!»

Я взяла его телефон, открыла галерею, листаю. Пролистываю бесконечные скриншоты мемов, фото инструментов (зачем он фоткал отвертку? зачем их двадцать семь штук?), какие-то документы, чеки, чтобы потом забыть, зачем фоткал. И вдруг — «бам»!

Палец соскользнул. А там — диалог. Не с Серегой по работе. И не с мамой. А с ней. Аватарка — рыжая бестия с надутыми губами, имя — «Сонечка». И последнее сообщение от нее: «Спасибо за вчера, милый. У тебя золотые руки) Когда еще увидимся?»

Дальше — листаю вверх, все как в замедленной съемке в фильме ужасов. Комплименты, смайлики с сердечками, его фразочки, которые он мне не говорил года два, а то и все три.

— ЧТО ЭТО? — взревела я так, что, кажется, у соседей за стенкой лопнули барабанные перепонки. Голос сорвался на визг, в груди что-то оборвалось и покатилось вниз, в самую пятку.

Паша, который мирно лежал на диване, изучая потолок, а не нашу семью, подпрыгнул, как ошпаренный.

— Да как ты можешь? — Я трясла телефоном перед его носом, как Кощей над златом, только вместо золота была наша рухнувшая любовь.

Он скривился. Сначала испуг в его глазах сменился раздражением, а потом — такой гаденькой, скользкой усмешкой, от которой мне стало физически холодно.

— А что ты хотела? — неожиданно взбесился он, переходя в нападение. Классика жанра: лучшая защита — это нападение. — Ты посмотри, КАКАЯ ты стала?! Ты поправилась! И почти не следишь за собой! Ходишь в этих свих леггинсах или как они там называются, вечно уставшая и недовольная!

У меня челюсть отвисла. Серьезно? Это его оправдание? Я, которая работает как лошадь, тащит на себе нашу семью, наш быт, наши планы, а он… он мне про вес?

— Да это все потому, что я РАБОТАЮ как проклятая ради нашей семьи! — заорала я в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает ком размером с кулак. — А ты еще ребенка периодически хочешь! «Ой, малыш, давай летом на море», «Ой, малыш, давай ремонт начнем»! А делать ничего не хочешь! Ты палец о палец не ударишь! Я одна всё тащу на себе!

— Ой, посмотрите на неё! — Паша театрально закатил глаза и скрестил руки на груди. — Деловая какая, вся в трудах и заботах!

— Да, посмотрите! — я гордо вскинула голову кверху, хотя подбородок предательски дрожал. — Я — женщина! И я достойна большего!

— Чего большего? — Он рассмеялся мне в лицо. Смех был колючий, как стекловата. — Большего размера одежды? Или большей порции еды на ужин? Скидку на сахарный диабет?

Это было даже не больно. Это было низко. Подло. Унизительно.

— Какой же ты мерзкий! — выдохнула я, и в голосе уже не было крика, только горечь, осевшая на языке. — Никогда не думала, что после всего, что мы пережили, ты так поступишь. Что ты упадешь так низко. Ведь я… я для тебя…

— Что ты? — оборвал он меня на полуслове, подходя ближе. — Хватит строить из себя жертву! Сядь в лужу и плачь! Ещё скажи, что ты королева!

И тут внутри меня что-то щелкнуло. Не сломалось, нет. Именно щелкнуло, как тумблер включается. Обида трансформировалась в ярость, а ярость — в стальной стержень.

— Да, я королева! — неожиданно для самой себя закричала я так, что он даже отшатнулся.

— Да какая ты королева? — усмехнулся он, но в глазах уже мелькнул испуг. — Королева комедии! Королева холодильника!

Снова усмехнулся, а внутри меня что-то окончательно перестало щелкать и встало на место. Он думал, я сейчас упаду ему в ноги. Размажу сопли по стенке, побегу записываться в фитнес-клуб и учиться жарить пирожки без масла, лишь бы он, такой распрекрасный, снова меня полюбил. Ага. Сейчас.

— Да тьфу на тебя! — выпалила я, хватая куртку. — Да, я королева!
Дверь хлопнула так, что штукатурка, наверное, посыпалась.

«И я БУДУ королевой! Я докажу в первую очередь СЕБЕ, что я королева, а потом тебе, а потом всему миру! Пошел ты , Паша!»

---

Автобус мерно покачивался, увозя меня в ночь. В ушах гремела музыка. Что-то мощное, женское, с текстом про «я всё смогу сама». Слезы на щеках уже высохли, оставив лишь соленую корку, которая стягивала кожу. Я смотрела на своё отражение в черном стекле и кивала сама себе.

Глава 1. Явление народу.

Сижу в коридоре ЗАГСа как декабристка перед каторгой. Только вместо кандалов — сумочка с паспортом и остатками самоуважения. Жду, когда позовут ставить последнюю точку в этой мыльной опере под названием «Семейная жизнь Петровых».

И думаю.

Думаю о том, какая же я была дура. Нет, не сейчас. Сейчас я королева. А тогда… тогда я была придворной шутихой при его величестве Паше Первом.

Я же его залюбила до смерти. Захвалила. Затискала. Я сама, своими руками, из обычного мужика с диваном и айфоном вырастила это чудовище. «Пашенька, ты такой талантливый», «Пашенька, у тебя золотые руки», «Пашенька, отдыхай, я сама все сделаю». И он отдыхал. Лежал на диване, искал себя, находил там же — и продолжал лежать. А я пахала. Я работала, я тащила, я закрывала глаза на то, что он уже полгода «в поиске себя», хотя искать там было нечего — себя он не терял, он просто удобно устроился.

И на восьмое марта я получала сковородки. По акции. Из магазина у дома.

— Цветы? — удивлялся Паша, когда я робко намекала. — Зачем? Это же дорого! И завянут. А сковородка — вещь полезная!

И я кивала. Я, идиотка, кивала! Думала: «Какой хозяйственный, заботится о семье». А он просто вбил мне в голову, что я ничего не стою. Что цветы мне не положены. Что дорого — это для кого-то другого, для тех, кто заслужил. А я заслужила сковородку. Потому что женщина, которая ничего не просит, ничего и не получает. Получает сковородки. И развод в придачу.

Мама меня учила: «Дочка, семья — это святое. Терпи. Люби. Прощай. Мужчина — голова, а ты — шея. Куда шея повернет, туда голова и смотрит». Вот я и вертела своей шеей как ненормальная. Только голова моя оказалась с глазами на затылке и смотрела куда угодно, но только не в нужную сторону. В сторону Сонечек смотрела. В сторону тонких талий и пухлых губ.

Ну мам, спасибо за науку. Ошибочка вышла.

Ладно. Хватит киснуть. Я сегодня не просто Алена, я сегодня — Алена 2.0. Апгрейд полный.

Подруги постарались на славу. Платье — огонь. Красивое, элегантное, но короткое. Для меня, привыкшей к джинсам и юбкам в пол, это был подвиг. Я выходила из дома и чувствовала, как воздух касается моих коленей. Коленей, Карл! Которые последний раз видели свет божий, наверное, на выпускном. Каблуки — отдельная песня. Я на них не ходила тысячу лет, но тело помнит. Покачиваюсь, но держусь. Укладка — вау. Боевой раскрас — вау. Я смотрела на себя в зеркало и думала: «Где же ты была, красавица, все эти годы? Сидела в засаде? Ждала, когда муж на сторону пойдет?»

— Давай, иди и срази его наповал! — орали подруги, выталкивая меня из машины. — Ты же королева!

— Да, я справлюсь! — гордо ответила я, хотя внутри все дрожало, как осиновый лист.

— Мы будем ждать тебя в машине! — крикнула Машка, самая боевая из них. — Размажь его там по стенке!

И вот я здесь. Сижу в коридоре. Жду.

И тут — внимание! — симпатичный мужчина в очереди в соседний кабинет неожиданно улыбается мне. Так, знаете, открыто, тепло, с искоркой.

— Девушка, а вы по какому делу? — спрашивает он, и в голосе явно проскальзывают игривые нотки. — Вдруг у нас одинаковые запросы?

Я фыркаю. Прямо как кошка, честное слово.

— Ой, — отмахиваюсь я. — Уж поверьте, мой запрос вам точно не нужен!

Он смеется. И мне вдруг становится приятно. Очень приятно. Ловить на себе восторженные взгляды мужчин — это, оказывается, такое удовольствие. Раньше я об этом не думала. У меня был Пашка. Целую вечность. И мне казалось, что эта семейная идиллия — верх блаженства. Пашка был первый и, как я надеялась, станет последним и единственным. Меня так мама воспитала. «Мужчина должен быть один, дочка. И навсегда».

Что ж, мам. Навсегда — это, оказывается, до первой Сонечки.

Я никогда даже не смотрела на других мужчин. Честно. Я не понимала, как женщины могут заводить любовников, метаться между несколькими. Зачем? У меня же есть Пашка. Мой Пашка. Он не такой, как все мужики. Так я любила говорить. Помню, подруги закатывали глаза, а я гордо вещала: «Мой Пашка никогда мне не изменит! Да-да! Завидуйте молча!»

Тьфу. Слышу сейчас их хохот. Он эхом в голове.

И тут двери открываются.

Выплывает ОН. Мой Павел. Ну, точнее, уже не мой. Идет такой, в джинсах, с небрежной укладкой (видимо, Сонечка постаралась) и с чувством собственного превосходства на лице. А рядом с ним возвышается…

О, нет.

Только не он.

Семен.

Верный друг и соратник. Хотя какой он друг — грош цена таким друзьям. Я этого Семена насквозь вижу. Помню, как он притащил Пашку пьяного домой после очередной «встречи выпускников» (которые, видимо, каждый месяц проходили). Пашка спал в прихожей, а Семен уселся на кухне кофе пить. Сидит, смотрит на меня своими масляными глазками.

— Спасибо, что дотащил, — говорю вежливо, хотя внутри уже все кипит.

— Мда уж, Аленка, выбрала ты себе дурака, конечно.

Я аж поперхнулась.

— Ну почему дурака? — возмутилась я. — Пашка просто веселый и компанейский. Ну, меры порой не знает.

Семен усмехнулся. Так, знаете, противно.

— Ага. А еще ленивый. На диване целый месяц лежит, в поисках себя, а ты пашешь. Вот я, — он выпятил грудь, — сама знаешь как много работаю. И в тренажерку хожу пять раз в неделю. Бабы как мухи липнут.

«Ну мухи-то обычно вокруг говна клубятся», — подумала я тогда, но вслух ничего не сказала. А зря. Права оказалась как никогда.

Ну посудите сами: глупый, худой, ленивый Пашка. И этот — высокий, накачанный, при работе, в тренажерку ходит. Красавец, блин. Только счастья у него нет. Женщины липнут не те, что хотелось бы. А тут Пашку жена обожает, скачет вокруг него. Ну что за несправедливость?

И вот Семен как-то подвигается ближе. И начинает намекать. Сначала осторожно, потом все откровеннее. А я сижу, слушаю и офигеваю. Он что, серьезно думает, что я буду целоваться с ним прямо возле спящего мужа? Ну совсем уже.

Я отшутилась, засобиралась, выпроводила его под благовидным предлогом. Но Семен, как истинный мужчина и невероятно преданный друг, обиду затаил. Это потом стало видно — в его резких замечаниях в мой адрес, в насмешках, в том, как он при Пашке меня унижал. И Пашка с ним пропадал постоянно. Вместе пили, вместе «искали себя», вместе обсуждали, какая я, наверное, зануда.