Черный камень и белые косы

Глава 1

Три дня назад

Наивность — прерогатива глупости. Столь щедрого подарка, как глупость, судьба мне не сделала. Глупым быть проще: не вникаешь, не понимаешь и не задумываешься. Я же вникала, понимала и задумывалась.

Аглая Третьякова не дожила бы до своих двадцати пяти лет, если бы постоянно не отстаивала свои права. Родителей — нет. Жилья — нет. Вот и приходилось после выпуска из детдома в восемнадцать лет крутиться. Проходила обучение на учителя младших классов (я не думала, что когда-нибудь стану школьным учителем, но куда были бюджетные места, туда и пошла), а по вечерам работала официанткой в небольшой кафешке. Затем доросла до администратора этой самой кафешки и… да нет, в принципе всё было неплохо. Закончила учёбу, имела работу, снимала квартиру. Денег немного, но на жизнь хватало.

Однако я всегда мечтала о чём-то большем. О чём? Может быть, принце? Нет, точно нет. Но хотелось своего дела, карьерного развития, а не унылой забегаловки на окраине.

Впрочем, Аглая… А чего это я о себе в третьем лице? Аглая — это ведь я.

Мне было двадцать пять лет, когда я возвращалась домой из кафешки. Переходила дорогу в положенном, прошу заметить, месте, но какой-то мажор за рулём сбил меня — и… всё.

Почему мажор? Я видела, как с пассажирского сиденья в открытое окошко машины высунулась рука с маникюренными ногтями. Девушка распевала песни хриплым голосом, а водитель левой рукой держал бутылку — кажется, с виски, — а правой вёл машину. Позже я всё время думала: как я успела так подробно их рассмотреть? Но это уже не имело никакого, абсолютно никакого значения. Звук торможения, крик — кажется мой — и всё.

И дальше не было никакого света в конце туннеля. Только тьма.

Однако судьба, видимо, решила посмеяться надо мной, потому что я очнулась. И очнулась не в больнице, а в кровати. И это было странно еще и потому, что чувствовала я себя превосходно. Я потянулась, зевнула и села. А потом зажмурилась и снова открыла глаза.

Я лежала в огромной кровати под тёплым пуховым одеялом. В моей съёмной квартире о такой кровати и речи быть не могло. Я встала и с удивлением осмотрела этот предмет искусства.

Кровать была широкой, с высоким деревянным изголовьем, украшенным грубой резьбой. Дерево тёмное, отполированное руками, а не лаком. Матрас — не безупречно ровный, но мягкий, пружинистый, набитый пером или сушёной травой.

Справа от кровати — небольшое окно. Не стеклопакет, а одностворчатое, с толстыми рамами и мелкими неровностями в стекле, сквозь которые утренний свет ломался мягко и чуть мутно. Подоконник широкий, деревянный, заставленный глиняными горшками. Цветов было много — герань с алыми шапками, мелкие белые соцветия, вьющиеся стебли, спускающиеся почти до пола. В комнате пахло влажной землёй, зеленью и чем-то сладким.

У стены стоял большой шкаф — массивный, с тяжёлыми дверцами и коваными петлями. Никаких зеркальных фасадов, только тёмное дерево и простой железный замок. Рядом — тумба, тоже деревянная, с круглой ручкой из потемневшей бронзы. На ней — керамический кувшин и миска для умывания.

Чуть дальше — стол. Не письменный в привычном смысле, а крепкий деревенский стол с плотной столешницей, на которой видны следы ножа и времени. На нём — сложенная ткань, моток ниток, подсвечник с оплавленным воском.

Пол — деревянный, широкие доски, кое-где поскрипывающие. Никаких розеток, ни единого провода, ни намёка на электричество. Вместо батареи — в углу белела побеленная печь с чугунной заслонкой.

Комната была ухоженной, тёплой, обжитой — не бедной, но простой. Такой могла бы быть спальня в зажиточном деревенском доме… только точно не в двадцать первом веке.

Сказать, что я испугалась… я не могла. Я сразу поняла: я не дома. В голове закружились мысли: если вчера меня сбила машина, а сейчас я здесь, то это… другой мир? Тот, что после смерти? Я пыталась понять, честно пыталась выудить из своей души страх, но вместо этого там была… тишина. И вот это уже пугало. Это не нормальная реакция человека, который понимает, что он не в XXI веке и проснулся не у себя дома после того, как его сбила машина.

Но я будто надеялась всю жизнь, что мне повезёт. Что со мной случится что-то хорошее. Будто я заслужила, выстрадала это. Я потрясла головой, ещё не до конца осознав произошедшее, и решила разведать обстановку. Для начала.

Прежде чем выйти из комнаты, я осмотрелась ещё раз и заметила высокое напольное зеркало в углу. В первый раз я не обратила на него внимания, а сейчас оно было как раз кстати. Я подошла к зеркалу и… впала в ступор. Обернулась: за спиной никого нет. Затем я ткнула в зеркало пальцем: отражение сделало то же самое.

— Подождите, это что, я?! — крикнула я вслух. Да, я люблю разговаривать сама с собой. Я с ужасом смотрела в зеркало и… грохнулась в обморок. Справедливости ради, стоит сказать, что это был первый раз за все мои 25 лет. Не знаю, как быстро я очнулась, но вскоре увидела в зеркале валяющуюся девушку — пардоньте, уже себя — и наконец полностью осознала… что ничего не понимаю! Я подползла к зеркалу, села на колени и стала придирчиво себя рассматривать.

Девчонка — а иначе я не могла назвать отражение — лет 18–19, с белыми волосами ниже… эм… попы, челкой на весь лоб и красивыми изумрудными глазами. Редкие веснушки украшали теперь уже моё лицо, а аккуратный носик… просто был. Странно, если бы его не было, — усмехнулась я про себя. Я подергала себя за волосы — какой чистый белый цвет! У меня-то настоящие волосы были чёрные, и я часто думала о блонде, но риск выпадения растительности после осветления меня пугал, и я не ввязывалась в сомнительную авантюру по изменению цвета. Также у меня настоящие волосы были до плеч, а тут — ниже попы! Это привело меня в детский восторг: всегда мечтала о длинных волосах.

Одежда же осталась моей: чёрное платье по щиколотки с аккуратным воротничком и рукавами на пуговицах. Я искренне обожала это платье: во-первых, оно позволяло мне чувствовать себя в безопасности от сальных взглядов мужчин, а во-вторых, платье досталось мне от бабушки. Как и кулон в форме полумесяца, что висел на моей шее. Сотрудница детдома, Лариса Фёдоровна, отдала эти вещи, когда мне исполнилось 18, и я очень рада, что она не присвоила их себе. Хотя зачем ей они… Но так или иначе вещи были отданы, а Лариса Фёдоровна сказала, что скорее всего платье и кулон принадлежали моей бабушке, которая принесла меня в детдом, а затем ушла уже без меня. В сердце больно кольнуло, и я отмахнулась от грустных мыслей.