Черный круг

Часть 1. Молчание "Решительного"

Время в кабинете на Лубянке текло иначе — не медленно и не быстро, а будто сквозь толщу плотного, слегка мутного стекла. Полковник Департамента военной контрразведки ФСБ Артем Сергеевич Волков сидел напротив начальника департамента, и этот эффект проявлялся с особой силой, слова генерала Кольцова доносились будто из соседней комнаты, глухие и отстранённые.

- «Срочно. Сирия. Тартус. БДК «Решительный», прекратил выходить на связь восемнадцать часов назад. Обнаружен беспилотником-разведчиком в сорока милях от порта, дрейфующим, никого на палубах. Активных сигналов нет. Когда наш буксир подошёл, то при высадке абордажной группой выяснилось: экипаж — пятьдесят три человека — отсутствует. Ни следов борьбы на палубе, ни сигналов бедствия».

Волков кивал, его сознание автоматически, как хорошо отлаженный сепаратор, отделяло факты от эмоций. Тридцать семь лет, восемнадцать из них — в органах. Специализация — нестандартные инциденты, трещины в обыденности, куда проваливалась логика. Он не любил слово «аномалия» — оно пахло ненаучной фантастикой. Предпочитал термин «неустановленные обстоятельства». Их в его практике накопилось достаточно, чтобы выработать особого сорта профессиональный пессимизм.

«Самолёт ждёт на Чкаловском. На месте тебя встретит оперативная группа. Подполковник Громов, офицер следственного отдела Черноморского флота. Он отвечает за техническую и криминалистическую часть осмотра. И майор Шумилин, наш человек из местной резидентуры. Будет твоим связным и обеспечит взаимодействие. Задача — установить причины произошедшего. Любые. От технического сбоя до… чего угодно. Докладывай напрямую».

Генерал Кольцов посмотрел на него тем оценивающим взглядом, который Волков знал давно — взглядом человека, отправляющего сапёра на минное поле, где почва может оказаться миной целиком.

- «Есть вопросы?»

- «Полномочия по взаимодействию с флотским командованием и следственной группой?» — уточнил Волков, его голос звучал ровно, как линия горизонта.

- «Исчерпывающие. Громов и Шумилин проинструктированы. Ты — голова. Они — глаза и руки. Действуешь по ситуации».

Выход из кабинета был похож на возвращение из барокамеры. Давление привычного мира обрушилось на плечи — шум коридоров, спешка, плоский свет люминесцентных ламп.

Через три часа он уже сидел в кресле Ил-76, набитого рёвом двигателей, взявшего курс на Хмеймим.

Часть 2. Морские знаки

Жара в Тартусе была иной, нежели московская. Она не парила, а выжигала, оставляя после себя кислородное голодание и металлический привкус на губах. На причале его встретил майор Шумилин — подтянутый, с лицом, которое запоминалось не чертами, а выражением: профессиональная внимательность, под которой чудилась глухая, затаённая усталость.

- «Полковник, добро пожаловать. Подполковник Громов уже на борту с группой. Корабль на внешнем рейде. Осмотр верхних палуб ничего не дал — чистота неестественная, музейная. Как будто и не было ни одного человека».

Вертушка Ми-8 оторвала их от причала и понесла над водой, которая с высоты казалась не жидкой, а плотной, как полированная плита тусклого металла. Большой десантный корабль проекта 775 покоился на идеально спокойной воде. Он выглядел чистым, даже нарядным. И абсолютно мёртвым. Отсутствовал даже тот неуловимый гул жизни, низкочастотный пульс обитаемого судна, — вибрация генераторов.

На палубе их ждал подполковник Громов — крепкий, с бычьей шеей и коротко стриженными щетинистыми волосами, но с неожиданно цепким, аналитическим взглядом, который сразу изучал Волкова, а не просто фиксировал его присутствие.

- «Волков? Громов. Заходите. Здесь… здесь ничего нет. И это «ничего» — единственное, что здесь есть. Оно материально».

Первое, что обрушилось на Волкова при переходе в рубку, — тишина. Её физическая весомость. Звук вертолёта растаял, и наступила абсолютная звуковая пустота, гулкая и завершённая, словно их поместили внутрь колокола. Воздух был чист, почти стерилен, с лёгким шлейфом машинного масла и краски. Но под этим слоем привычных запахов висело иное ощущение — не запах даже, а ощущение пустоты, как после сильного мороза, когда холод не пахнет, а выедает все другие ароматы, оставляя лишь ледяную стерильность.

Они спустились вниз, группа теней в жёлтых лучах фонарей. Громов шёл впереди, его движения были тяжёлыми, но уверенными — хозяина, знающего каждый угол. Шумилин двигался легко, по-кошачьи, его взгляд скользил по углам, выискивая несоответствия. Двое техников-криминалистов из группы Громова замыкали шествие, их инструменты тихо позвякивали в такт шагам.

Они проверяли отсек за отсеком, каюту за каютой. И везде — одно и то же. Безупречный порядок. Заправленные койки. Аккуратно сложенная форма. На камбузе — вымытая посуда, готовая к ужину, который так и не состоялся. В рубке — журналы, заполненные до момента, за шесть минут до последнего сеанс связи. Никаких следов спешки, борьбы, паники. Как будто пятьдесят три человека одновременно, по какому-то неведомому сигналу, отложили дела, встали и… ушли.

Волков чувствовал, как у него по спине ползёт холодок, не имеющий ничего общего с кондиционированным воздухом корабля. Он бы предпочёл увидеть баррикады, следы крови, признаки взрыва. Это был бы мир, где он знал правила. Эта же чистота была откровением иного рода — молчаливым, совершенным, а потому невыносимым.

Именно тогда один из техников Громова, молодой парень с тонкими, нервными пальцами, нашёл первое.

- «Товарищ подполковник. Посмотрите».

Он светил фонариком на стену в коридоре. Луч вырвал из мрака знак. Не граффити, не царапина. Чёткий, будто выведенный уверенной рукой рисунок. Он напоминал странный гибрид какой-то письменности и орнамента: вертикальная черта, от которой, как ветви от древесного ствола, отходили острые, ломаные под прямым углом линии. Внизу — схематичное изображение, похожее то ли на стилизованную птицу с распростёртыми крыльями, то ли на угловатый трезубец. Цвет — тёмно-коричневый, ржаво-бурый, почти чёрный. Волков наклонился. Знак казался не нарисованным, а въевшимся в металл, как клеймо. От него исходила леденящая стерильность, усиленная в разы — сухой холод, не имеющий источника.

- «Не похоже на краску», — пробормотал второй техник, проводя в перчатке пальцем по краю рисунка. Материал не отслоился, не стёрся. Он был частью поверхности.

Знаки множились. Они обнаружились повсюду. В каютах, в машинном отделении, даже на внутренней стороне двери холодильника. Волков, не будучи лингвистом, считывал в них не смысл, а намерение. Они были разными, но в их геометрии, в уверенности линий, в упрямом повторении одних и тех же элементов — читалась не случайность, а жесткая, чуждая логика. Это не были каракули. Это было послание. Послание, к которому не было ключа. Их расположение не поддавалось логике. Не было центра, композиции. Они возникали хаотично, как сыпь, как лихорадочный бред, прорвавшийся на поверхность стали.

Волков приказал всё сфотографировать, сделать пробы вещества. Сам же стоял в центре кают-компании, внутри этого ледяного кокона, испещрённого письменами безумия или иного разума.

- «Никаких признаков внешнего воздействия, — голос Громова был низким и густым, как машинное масло. Он говорил, глядя не на Волкова, а на стену со знаками, как бы сверяя свой отчёт с их молчаливым присутствием. — Оружие в сейфах, спасательные средства на местах. Погода была идеальная. Никаких подводных толчков. Биологических следов — ноль. Ни отпечатков, ни волокон, ни частиц кожи. Стерильно, как в операционной.»

- «А эти… рисунки?» — спросил Волков, его взгляд упёрся в иллюминатор, в безмятежное, обманчивое море.

- «Материал не идентифицирован, — отозвался Шумилин, не отрываясь от предварительных записей техников. Его пергаментное лицо не дрогнуло, но в углу глаза заплясала крошечная, едва заметная судорога. — Не краска, не ржавчина. Спектральный анализ показывает присутствие элементов, не характерных для морской среды. Как будто… внедрённое».