Черный круг. Протокол

Глава 1. Последствия

Свет в кабинете врача был плоским, безжалостным. Полковник Волков сидел на стуле напротив стола, отвечая монотонным «да» и «нет» на вопросы военного психолога. Формальность. Каждому, вернувшемуся из зоны ЧП, полагался осмотр.

— Нарушения сна? — спросил врач, не глядя на него, заполняя бланк.
— Да.
— Тревожность, не связанная с конкретными воспоминаниями? Чувство нереальности происходящего?

Волков посмотрел на стену позади врача. Там, где обои отходили углом, тонкая трещина расходилась лучами. На секунду линии сложились в чёткий, ломаный угол. Идеальный, невозможный в хаосе штукатурки. Он поморгал. Узор исчез, оставив лишь обычный изъян. Как мозг дорисовывает лицо в пятнах плесени, — мелькнуло у него. Находит паттерн.

— Да, — ответил он.
— Синдром деперсонализации-дереализации. Посттравматическое. После командировки?
— После, — кивнул Волков.

Врач выписал рецепт, рекомендацию на отпуск и направление к психотерапевту. Волков взял бумаги, вышел в коридор. У урны у входа он замер на секунду, разглядывая белый бланк. Он скомкал листок и выбросил. Лекарства не помогут. Лекарства от того, что ты начал видеть каркас мира, не предназначенный для глаз, не было.

Он вышел на улицу, на мокром асфальте, в пересечении трещин и теней от голых веток, его взгляд сам собой выцепил знакомый угол. Прямой, неестественный. Он замер, пытаясь понять — это игра света или… Знак исчез, стоило ему моргнуть. Но в груди, под рёбрами, остался холодный, скребущий комок. Не страх. Узнавание. Он отвернулся и быстро зашагал, но теперь его глаза, без его ведома, выискивали узоры в решётках водостоков, в разводах ржавчины на фургоне, в стыках плит. Мир стал похож на бракованную схему, и под слоем краски проступал чужой, угловатый монтаж.

В метро, в толчее, его внезапно толкнули в спину. Он обернулся — никого. Но на стекле вагона перед ним, в конденсате от дыхания, чья-то невидимая рука вывела два пересекающихся отрезка. Простой крест. Затем капля скатилась, превратив его в ломаную, почти правильную звезду. Волков резко отпрянул. Он вышел на первой же станции. Руки дрожали.

Глава 2. Серая папка

Поздний вечер. Пустой кабинет на Лубянке. Дело «Решительного» было формально закрыто, но для Волкова оно оставалось открытой раной. На столе лежала серая картонная папка без пометок.

Волков действовал в рамках служебных полномочий, оставшихся у него как у куратора архивной группы по итогам сирийского инцидента. Его запросы в другие ведомства и внутренние архивы были замотивированы стандартной формулировкой: «для сравнительного анализа в целях выявления потенциальных новых методов психофизиологического воздействия и диверсионных средств». Сухая, бюрократическая фраза, за которой можно было спрятать любую одержимость. Никто не удивился — полковник Волков заработал репутацию человека, который не умеет отпускать дела.

Он открыл папку. Внутри — не отчёт, а коллекция сбоев. Случаев, которые не нашли внятного объяснения и потому десятилетиями лежали в архивах под грифом «нестандартная ситуация» или «причина не установлена».

Его личные фотографии знаков с «Решительного». Распечатка из ИВЦ с сухим выводом и координатами в Карелии, и новые добавления. Он не искал чудес. Он искал совпадения по типу отказа. Ситуации, где логика событий давала резкий, необъяснимый сбой, а люди, попавшие в эпицентр, описывали схожие ощущения: дезориентация, искажение восприятия, потеря контроля.

Инцидент в Подольске (2015). Отчёт о внезапном каскадном отказе серверов резервного центра Минобороны. В графе «окончательная причина» стояло: «локальный перегрев, цепочка отказов, причина не установлена». Но в приложении был снимок с внутренней камеры наблюдения за минуту до сбоя. Сам оператор в своём объяснении написал: «перед глазами всё поплыло, как в мареве, на несколько секунд потерял ощущение, где верх, где низ». Эту часть объяснения красным подчеркнул следователь: «К обстоятельствам дела не относится. Стрессовая ситуация». Случай сочли техногенным, человеческий фактор — сопутствующим.

Пожар в цехе №4 завода «Карболит» (Владимир, 2003). Официально — нарушение техники безопасности. Но в фотоальбоме пожарных был кадр, который никому не был нужен: на обугленной стене, где пламя выжгло слои краски и штукатурки, обнажился кирпич. И на нём — почти идеально круглый участок спекшейся кладки, будто от мощного точечного воздействия. Никаких следов горючих материалов, которые могли бы дать такую локальную и геометрически правильную зону горения, не нашли. Фотографию подшили как курьёз, а потом забыли.

Дело лейтенанта Панина (Калужская область, 2009). Волков сам вёл его поверхностно тогда, будучи моложе. Офицер-ракетчик, дежуривший на КП, ночью в состоянии, оценённом как «аффективное», вывел из строя аппаратуру связи и на стене командного бункера выцарапал нечто, похожее на схему или бессвязные знаки. Его списали с диагнозом «острое психотическое расстройство». Символы сфотографировали для дела. Волков теперь смотрел на ту фотографию. Ничего особенного — кривые, нервные линии. Но почему-то именно это дело, давно закрытое, всплыло в памяти, когда он начал рыть архивы. Панин. Что с ним? Волков попытался вызвать в памяти лицо офицера из далёкого рапорта. И не смог. Вместо лица — белое пятно, как на засвеченной фотографии.

Он раскладывал эти свидетельства на столе, не как улики, а как симптомы одной неведомой болезни. Он не искал смысла. Он искал ощущение. То самое, что висело в воздухе «Решительного»: момент, когда привычные законы мира — физические, логические — давали сбой.

Его пальцы, перебирая бумаги, вспомнили тот иной холод корабля. Холод не температуры, а нарушения правил.

Он достал чистый лист. Вверху написал: «Инциденты. Локации. Сопутствующие показания.» И начал выписывать.
Сирия (акватория). Подольск. Владимир. Калуга.
И последней строчкой — те самые координаты из ИВЦ. Карелия, район озера Куттиярви.

Он взял карандаш и начал с силой ставить точки на карте России, висевшей на стене. «Решительный» был далеко за её пределами, это да. Но когда грифель со стуком ткнулся в точку в Карелии, в висках возникла короткая, острая вспышка. Не боль. Звук. Высокий, чистый звук, будто звенит лопнувшая струна где-то в самой кости.

Он замер, оторвав карандаш от стены. Звук пропал. В кабинете стояла гробовая тишина. Но в ушах осталось ощущение пустоты, вакуума, выдавленного этим звуком.

С этого момента звон возвращался. Всегда неожиданно. Заполняя голову на две-три секунды. После него наступала мёртвая тишина, в которой на миг пропадали все фоновые шумы — гул города за окном, шаги в коридоре. Как будто мир выключался. Сначала раз в неделю. Потом чаще. Он проверял слух у врача — всё в норме. «Тиннитус на фоне посттравматического синдрома», — сказали ему.

Но Волков начал замечать нечто ещё. После каждого звона в памяти возникала лакуна. Небольшая, почти незаметная. Он пытался вспомнить мелодию, которую любил в юности, — и не мог. Имя преподавателя из училища выпало, оставив после себя лишь ощущение сухого голоса и ничего более. Раз за разом что-то стиралось. Не события, не лица близких — а именно эти нейтральные, фоновые детали прошлого. Как будто его сознание проходило дефрагментацию, как бы освобождая место.

Он посмотрел на карту. Точки висели на ней бессвязным роем. Никакой разумной системы, никакого рисунка. Кроме одной, самой абсурдной привязки. Зачем системе анализа инцидента в Сирии выдавать в числе прочих данных координаты глухого карельского озера? Это была ошибка, сбой алгоритма. Но сбои в таких системах не бывают просто случайными. Они бывают указательными. Алгоритм, натыкаясь на необъяснимый параметр, цепляется за любой, даже самый отдалённо похожий след в своей базе.