Черный пруд господина Вейна

Черный пруд господина Вейна

Когда в доме слишком долго говорят о покойниках шепотом, покойники, как правило, начинают воображать о себе лишнее.

Так думал господин Адриан Вейн, последний хозяин поместья Черноводье, человек еще не старый, но уже достаточно потрепанный жизнью, чтобы отличать обычную тоску от той разновидности тоски, которая, подобно вежливому гостю, сперва просит присесть на краешек души, а потом незаметно выносит из нее всю мебель, столовое серебро и здравый смысл.

Жена его, Элеонора Вейн, урожденная Лотер, умерла в феврале, в тот особенно мерзкий февраль, когда снег лежал не белым покрывалом, как любят уверять поэты, а старой тряпкой, которой неумелый слуга кое-как вытер мироздание и, не добившись заметного улучшения, бросил это занятие. С тех пор дом осел, потемнел, словно перестал держать спину, а сам Вейн приобрел тот рассеянный, болезненно-спокойный вид, который у вдовцов, бывает, принимают за мужество люди, никогда по-настоящему не терявшие.

Черноводье стояло в долине, окруженной темными елями и старыми, запущенными лугами, среди которых чернел пруд, давший поместью имя и дурную славу. Пруд этот был не велик, но так глубок, что старики в соседней деревне с готовностью приписывали ему всякую избыточную таинственность, какую обычно приписывают вещам, в которые никто не желает лезть лично. Говорили, будто дна у него нет. Будто в самые тихие ночи в его воде видно не небо, а что-то под ним. Будто в прошлом столетии там утонула невеста одного из Вейнов, и с тех пор вода любит женские лица больше прочих. Говорили еще многое, потому что деревенская память представляет собой странный чулан, где столетиями хранится всякая дрянь, и вся дрянь там, разумеется, объявлена бесценным наследием.

Сам Адриан Вейн ко всем этим россказням относился с тем холодным презрением, какое образованные люди питают к суевериям до первой ночи, когда суеверие, не сняв шляпы, входит к ним в дом.

Весна в тот год пришла рано, но безрадостно. Земля оттаяла, воздух наполнился сыростью и сладковатым запахом прошлогодней листвы, будто сама природа, пробуждаясь, не вполне понимала, стоит ли ей стараться. По утрам над прудом лежал белый туман, такой плотный, что дальний берег казался не скрытым, а вырезанным из мира. По вечерам вода делалась гладкой и черной, как лакированное дерево старого гроба. И именно весной, когда слуги уже начали открывать ставни пошире, а в конюшне стали говорить о посеве, господин Вейн впервые увидел Элеонору.

Он не сразу понял, что видит. В ту ночь ему не спалось, как не спалось ему многие недели подряд; сон вообще начал сторониться его с оскорбительной деликатностью, словно боялся застать хозяина в состоянии, которое тому самому хозяину не понравилось бы. Вейн накинул сюртук, взял свечу и спустился вниз, намереваясь выпить чего-нибудь крепкого, но вместо винного шкафа вышел к стеклянной двери в западную галерею, за которой лунный свет лежал на траве, словно холодное молоко. За дверью был сад, за садом аллея, за аллеей пруд. И на поверхности пруда что-то белело.

Он подумал сперва, что это туман. Потом, что лебедь, хотя лебедей в Черноводье не водилось, да и не хватало еще, чтобы пруд, прежде довольствовавшийся дурной репутацией, начал сам украшать себя аллегориями. Он подошел ближе к стеклу, поднял свечу, и в черной воде, среди дрожащих лунных отблесков, увидел лицо.

Лицо Элеоноры.

Не тело, не фигуру в белом, не призрак, стоящий на берегу, как это делается в дешевых историях, написанных людьми без терпения и воображения. Нет. Только лицо. Ясное, неподвижное, тихое. Оно будто бы находилось не на поверхности воды, а в ней, на глубине, и в то же время смотрело прямо на него, словно вода была всего лишь тонким стеклом, отделявшим один мир от другого.

У Элеоноры были темные волосы, нежная, тонкая линия рта и тот спокойный, чуть насмешливый взгляд, каким она часто встречала чужую глупость и его собственную мрачность. Именно этот взгляд и погубил Адриана Вейна окончательно, потому что мертвые, если уж возвращаются, не должны смотреть на живых так, будто все по-прежнему.

Он вышел из галереи, не помня, как пересек сад, и остановился у самой кромки воды. Лицо не исчезло. Ветер не тронул его. Лунная рябь не исказила. Вейн опустился на колени, и в тот же миг вода едва заметно дрогнула, будто женщина по ту сторону невидимой преграды улыбнулась.

Наутро он не сказал никому ни слова.

В доме служили всего шестеро: старый дворецкий Ройс, кухарка Мара, две горничные, молодой садовник Петер и кучер, который теперь большую часть времени пил в конюшне с мрачной сосредоточенностью человека, отчего-то уверенного, что мир задолжал ему утешение в жидком виде. Все они заметили, что хозяин стал меньше есть, больше ходить к пруду и почти перестал ездить в город, но приписали это вдовству, а вдовство, как известно, служит превосходным плащом для самых разнообразных странностей, если только человек достаточно богат, чтобы окружающие не спешили задавать вопросы.

Вейн же начал жить по часам пруда. Днем он бродил по дому, заходил в библиотеку, раскрывал книги и не читал, подписывал счета и не понимал цифр, отвечал Ройсу и не слышал собственных слов. А к вечеру в нем поднималось холодное, мучительное ожидание, и он шел к воде.

Каждую ночь Элеонора была там.

Сначала только лицо. Потом плечи. Потом белые руки, сложенные под водой. Лунный свет лепил ее так мягко, так правдоподобно, что Адриан уже не спрашивал себя, видит ли сон, сходит ли с ума, поддается ли горю. Человек вообще удивительно быстро устает от разумных объяснений, если неразумное дает ему хоть тень надежды. На третий вечер он заговорил.

Он не кричал, не умолял, не спрашивал, за что ему такое. Он просто сказал:

— Лора?

Так он называл ее при жизни, и имени этого никто, кроме них двоих, почти не слышал.

Лицо в воде медленно подняло взгляд.

— Адриан, — ответила она.

В ту ночь он заплакал впервые с похорон, и слезы его были не благородные и тихие, какие любят в романах, а тяжелые, унизительные, настоящие, от которых болит горло и невозможно дышать. Вода слушала его, вода возвращала ему голос жены, вода давала ему то, ради чего некоторые люди продали бы не только поместье, но и всю линию предков до седьмого колена, если бы те покойники имели несчастье сохранять товарный вид.