Чертеж на снегу

Часть I: «Предел прочности»

Семнадцать лет разницы… Человек, который сейчас дышит мне в шею, в те времена, наверное, собирал покемонов. Его ладонь на моей груди – никакая не романтика, а грубая арифметическая ошибка.

Глава 1. Нелетная погода

Алиса

Меня отменили.

Взяли и стерли с графика. Выключили из жизни, как неудачный слайд презентации. Одна единственная фраза, повторяемая из каждого динамика, перечеркнула мое расписание жирной линией. «Все вылеты отменены». План А рассыпался в белую крошку – точь-в-точь как тот снег, что хлопьями лип к высоким панорамным окнам аэропорта Брюсселя. План Б, эфемерный и недодуманный, растаял в подступавшей с улицы белой мгле, оказавшись блефом. Оставался план «Ж» – немудреная аббревиатура от моего нынешнего состояния.

Я стояла у стойки информации, сжимая красную корочку паспорта, и слушала сухой голос сотрудницы в безупречной форме с шелковым оранжевым галстуком. Она извинялась. Извинялась красиво, с правильными интонациями. Ее широко раскрытые глаза оставались совершенно пустыми, и это раздражало больше любой грубости.

– Вы абсолютно уверены? – спросила я. Мой английский, отточенный годами в переговорных комнатах Нью-Йорка, Лондона и Дубая, прозвучал идеально, но никакого эффекта не возымел.

Внутри все кипело от злости, подгоняемой собственным бессилием. Двадцать седьмое декабря! Завтра утром я должна быть в Москве. Четыре рабочих дня до праздников – последний шанс завершить год не лихорадочным авралом, а слитным, выверенным рывком, поставить красивую точку в годовом отчете. Теперь мои планы превращались в колонку убытков, которые я уже автоматически подсчитывала в уме.

– Увы, миссис Гранина! – Девушка за стойкой выдавила дежурную улыбку. Ее английский, окрашенный вязким франко-бельгийским акцентом, резал слух, заставляя расшифровывать каждое слово. – Авиакомпания приносит искренние извинения, однако погодные условия не позволяют…

– Мисс, – поправила я, позволив корешку паспорта резко стукнуть по стойке.

– Прошу прощения, мисс.

Улыбка на ее лице съежилась, превратившись в сочувствующую полуулыбку. Она была всего лишь декоративным элементом в сложившейся ситуации, живой иконкой службы поддержки, чья единственная задача состояла в озвучивании бездушного, запрограммированного сожаления. Моя рука сама потянулась к виску, к воображаемой выбившейся прядке – старая, неистребимая привычка, пережившая даже короткую стрижку. Я одернула себя, ощутив знакомый внутренний толчок: контроль. Контроль прежде всего.

Заряда телефона оставалось все меньше. Экран подсвечивал тщательно выстроенную, а теперь мертвую сетку встреч и дедлайнов. Каждый цветной прямоугольник в календаре означал проект, человека, конкретную сумму денег. Я не паниковала, нет. Паника – всего лишь бесполезная эмоция. Я тщетно пыталась найти хоть какой-нибудь выход.

– Вы ведь не просто так здесь стоите? – Мой голос упал на полтона, стал жестче, острее. Я сделала долгий, осознанный вдох, выравнивая дыхание, как учили на курсах переговорщиков. – Неблагоприятные погодные условия происходят каждый год. Зима, приходит неожиданно, но не впервые. У вас должно быть оборудование для подобных ситуаций. Или альтернативные маршруты через другие хабы. Хотя бы… – Я на секунду запнулась, быстро перебирая в голове варианты логистики. – «Люфтганза» через Франкфурт?

Ни одна мышца на отутюженном лице сотрудницы не дрогнула. Нейтрально-сочувствующая маска была такой же частью ее униформы, как и безвкусный оранжевый галстук.

– Все вылеты отменены. Ситуация везде идентична.

Мой взгляд скользнул вниз, к пластиковому бейджику на лацкане ее пиджака.

– Мари, – произнесла я, и в ее глазах – о, чудо! – промелькнула живая искра. – У меня контракт завтра в десять утра, в Москве. Это не опоздание на званый ужин, Мари, а работа для ста тридцати трех человек на ближайшие полгода. В цифрах получится… Лучше вам не знать, сколько получится в цифрах. Вы предлагаете мне списать все в убытки?

– К сожалению, стихийные бедствия не являются страховым случаем, – ответила девушка заученной скороговоркой.

Стихийные бедствия. Меня передернуло от ее европейского пафоса. В моем детстве, проведенном за Уралом, подобный снегопад называли словом «вторник».

Рядом грохнулся на пол чей-то чемодан, и я на мгновение отвлеклась на оглушительный треск. Пока я наблюдала, как неловкий пассажир, краснея и негромко ругаясь на французском, подбирает разлетевшиеся вещи, мысль безостановочно работала. Ирония ситуации была очевидна: здесь, в сердце ультрасовременной Европы, двадцать сантиметров снега парализовали все системы, словно наступил конец света. Воображение нарисовало весьма заманчивую фантазию: отправить этих утонченных менеджеров по клиентскому сервису, скажем, в Норильск. Пусть попробуют отменить рейс из-за снежной бури при минус пятидесяти!

Я снова постучала паспортом по стойке. Уже не нервно, а ритмично, как будто отбивала такт своей собственной бесполезной злости.

– Мы принимаем все возможные меры… – лилось из-за стойки.

Я помассировала виски, безуспешно пытаясь прогнать тупую боль в голове.

– Конкретики, – перебила я, не повышая голоса. – Мне нужны факты, а не формулировки. Что именно вы предлагаете?

Предложили, разумеется, отель. Разумеется, за счет авиакомпании. Я бегло пробежала взглядом по списку вариантов, мысленно вычеркивая неудачные.

«Шератон» – пустая претензия на роскошь.

«Хилтон» – вечные проблемы с сантехникой и вежливое бессилие администраторов.

Глава 2. Неожиданное знакомство

Макс

Беспомощность в аэропорту – вещь особенная. Она не взрывная, не истеричная. Она вязкая, как остывающая манная каша. Она разливается по всему пространству и смешивается с шумом дикторских извинений на двадцати языках. Я стоял неподвижно, держа камеру на весу, и наблюдал сквозь объектив за сюрреалистичным танцем снежинок в лучах фонарей. Красота? Нет. Скорее, демонстрация силы природы, наглая и неприкрытая дерзость.

Обещанные «тридцать-сорок минут» на подачу такси давно канули в небытие, превратившись в очередную вежливую ложь. Время потеряло форму, растеклось липкой субстанцией. Руки чесались снимать, но разум отказывался: выйти в такую круговерть значило убить технику. Все внутренние ракурсы я уже перепробовал: раздраженных женщин, детей, рисующих на запотевших стеклах, мужчин, втыкающих в телефоны. Оставалось только наблюдать. И ждать.

Именно в этот момент появилась она. Показалось, что вокруг даже похолодало, как если бы сквозняк прошелся в натопленной комнате.

Женщина. Стройная, высокая. В стильном бежевом тренче, подчеркивающим все прелести фигуры. Прелести у нее были что надо – я оценил! Да и в остальном хороша: шея, губы, глаза... А волосы! Короткая стрижка с безупречной укладкой, темные волосы отливали холодным блеском, словно над ними только что поработал умелый стилист. Хоть сейчас снимать на обложку!

Явно старше меня. Лет тридцати пяти, наверное. Но взгляд... Взгляд был на все пятьдесят авансом прожитых лет и еще настолько же лет вперед. Про осанку лучше даже не думать. Пока она говорила с сотрудницей авиакомпании, ее поза являлась олицетворением сдерживаемого, концентрированного гнева. Прямая спина, отточенный взмах руки с паспортом. Даже на расстоянии я видел напряжение в ее скулах, читал его, как открытую книгу. Она машинально поправила идеально лежавший край пальто. Настоящая ледяная королева из какой-нибудь северной саги!

Пока большинство пассажиров погружалось в апатию или уныние, эта женщина излучала холодное, чистое пламя ярости. Гипнотическое зрелище. Мне отчаянно хотелось поймать его на камеру, вырвать ее резкую фигуру из полумрака зала. Жаль, что сделать это незаметно не получится.

Она завершила разговор рубящим жестом, не оставлявшим места для дискуссии, и повернулась. Цепкий взгляд, скользнув по залу, на секунду задержался на мне. Вернее, на моей камере. Она, должно быть, привыкла сортировать весь мир по папкам: полезное, бесполезное, угрожающее. Вот и сейчас прозрачные, уставшие глаза произвели моментальную оценку, измерили, взвесили и тут же отбросили меня в категорию недостойных внимания. Я невольно усмехнулся: искусственный интеллект в тренче. Но, черт возьми, какой соблазнительный!

Судя по лицу королевы, диалог у стойки не принес катарсиса. Изящная рука подхватила небольшой чемоданчик. Она направилась к креслам, прокладывая маршрут мимо моего островка. Я машинально переложил рюкзак и сделал вид, что поглощен созерцанием морозных узоров на стекле.

– Простите, не вы ли ожидаете такси в «Мариотт»?

Голос прозвучал у меня над ухом. Говорила она на том безупречном, выхолощенном английском, которому меня учили одиннадцать лет в элитной московской гимназии. Том самом, на котором не говорит ни один настоящий англичанин.

Ее величество стояла передо мной, оценивая строгим, лишенным церемоний взглядом.

Красивая. Чертовски красивая. И чертовски не в духе.

«Ну приехали, – пронеслось в голове. – И как теперь к ней подступиться?»

С другой стороны, а почему бы и не поиграть? Может получиться даже забавно.

Я взглянул на ее стильную прическу и неловко провел рукой по своим непослушным волосам, тщетно пытаясь их пригладить.

– Добрый вечер, – ответил я на том же, нарочито правильном английском. – Если под ожиданием вы подразумеваете надежду на чудо, то да.

Она не ответила сразу. Взгляд на пару секунд уперся куда-то за мою спину, будто она в последний раз проверяла, не появился ли спасительный трансфер из ниоткуда. Затем медленно, почти нехотя, посмотрела на меня. Аккуратные, выверенные по нитке брови слегка сдвинулись. На красивом лице отразился утомленный внутренний вздох.

– Мне сказали, что ваш трансфер тоже едет в «Мариотт». Вы не против попутчиков?

Фраза звучала скорее как формальность, но в последних словах, в самой интонации, промелькнул едва уловимый вызов. Мол, давай, откажись, посмотрим.

Я махнул в сторону пустого кресла.

– Располагайтесь! Я никогда не против компании. Но я категорически против ночевки в аэропорту. Такие места убивают душу за пару часов.

Она села с достоинством, словно заняла предназначенное лично ей место в оперной ложе. На меня повеяло дорогим парфюмом – не легкими духами студенток, а сложным, горьковато-тяжелым ароматом, в котором угадывались большие деньги, переговорные комнаты и полное отсутствие романтики. Этот аромат смешивался с другим, не менее узнаваемым запахом – усталостью, въевшейся в кости.

Задумавшись, она поправила прическу, сверкнув сапфировыми сережками-капельками. На запястье блеснули тонкие золотые часы. Не умные, с их кругами активности и подсчетом калорий, а классические, самые настоящие. Такие часы носят те, кто хочет доказать, что им нечего доказывать.

– Алиса, – представилась она и тут же, будто пожалев, резко достала телефон, погрузившись в переписку.

Глава 3. Неудачная метафора

Макс

Алиса наблюдала за мной с выражением спокойного, чуть отстраненного любопытства. Словно я был грязным пятном на ее безупречном паркете. На такое сначала наступают, а потом удивленно отходят в сторону, недоумевая.

– Вы пытаетесь меня спровоцировать? – Ее правильные брови выразительно приподнялись. – Или у вас такая стратегия для знакомств? Поймать собеседника на слове, чтобы почувствовать себя умнее?

– Ни то ни другое, – честно ответил я. – Просто интересно. Вы описываете мир как гигантский проект, где каждую цифру можно просчитать заранее. А я наблюдаю, как ваш безупречный расчет трещит по швам прямо сейчас, на наших глазах. Мне любопытно, что для вас важнее – злиться на обстоятельства или, скажем, заметить красоту снегопада за окном? Он, кстати, и вправду прекрасен.

Алиса даже не удостоила взглядом заледеневшее стекло.

– Допустим, он прекрасен. Отвечая на ваш вопрос, могу сказать, что подобное развитие событий я, конечно, не планировала. Но изначально я закладываю в любой план возможность корректировки. Поэтому сейчас и не рву на себе волосы, а переношу встречи и даю указания. Чтобы завтра мои сотрудники пришли в офис и спокойно продолжили работу. Один упущенный контракт погоды не сделает – вот в чем настоящая ирония положения.

– Значит, вы превосходный руководитель, – примирительно поднял я руки. – А как же архитектура? Разве она не требует спонтанных творческих порывов?

Уголки ее губ поползли вверх в снисходительной полуулыбке. Так улыбаются, глядя на трогательные и неуклюжие попытки ребенка решить взрослую задачу.

Алиса не ответила, насмешливо ожидая продолжения моей речи. А я ощутил себя кляксой на безупречном чертеже, которую все равно сотрут ластиком. Только перед этим полюбуются ее причудливой формой. Но даже будучи кляксой, я мог оставить след, заставить ее потратить на меня время. Уже был бы прогресс!

Во мне зашевелилось старое, мальчишеское упрямство. То самое, что заставляет искать щель в особенно высоком заборе, любой выступ для опоры, лишь забраться повыше и доказать… Кому? Самому себе? Ей?

– Сомневаюсь, что великие здания рождаются из чистого расчета, – продолжил я мысль. – Иначе человечество сейчас строило бы каменные соты, а не любовалось соборами.

М-да. Как-то пафосно прозвучало. «Сейчас она точно скривится», – мелькнуло у меня в голове. Я смущенно достал из рюкзака бутылку с водой, сделал несколько глотков, чтобы выиграть время, и все же закончил мысль:

– Порой нужно позволить материалу диктовать форму. Случайности способны вести, а не только сбивать с курса. Как свет в кадре: он меняется каждую секунду, и ты вынужден подстраиваться, ловить уникальный момент. Иначе получится бездушная копия, лишенная дыхания.

Алиса терпеливо продолжала изучать меня с той же легкой полуулыбкой, слегка склонив голову и подперев щеку ладонью.

– Разве ваши проекты всего лишь копируют чьи-то былые удачи? – решил я затронуть ее профессиональную гордость. – Как вы вообще придумываете свои здания?

Кажется, я попал в цель! На ее лице мелькнуло живое раздражение, и оно было в тысячу раз лучше прежней ледяной вежливости. Ну наконец-то! Алиса поджала губы, и я невольно отметил, как меняется ее лицо, становится резче и... интереснее.

– Здания я придумываю на бумаге, – наконец ответила она, чеканя каждое слово. – Затем я проектирую их, опираясь на нормы, расчеты и техническое задание. Новое в моей работе – это композитный материал, повышающий прочность на пятнадцать процентов, или программа, сокращающая время расчета нагрузок вдвое. Но не случайный свет из трещины в опоре. Которая, к вашему сведению, является браком. Вам знакомо такое понятие? Впрочем, откуда.

Она сознательно оборвала фразу, и многозначительная пауза повисла в воздухе красноречивее любых слов.

– О, да! – ухмыльнулся я. – Мой закадычный друг. Брак, говорите?

Алиса жестко отделила мою вселенную красочных кадров от своего мира стальных фактов. Возмутиться? Сочтет за детскую обиду. А вот отыскать слабое место в ее циничной броне становилось все более привлекательной задачей.

– Брак, – повторил я, перебирая в памяти свои архивы. – Зачастую он становится лишь началом новой истории. У меня есть фотография – трещина в стене небоскреба на Парк-авеню. И представьте, из нее пробился молодой зеленый побег. Жизнь, прорастающая сквозь камень и стекло! В вашем мире это брак, ошибка, которую нужно исправить. В моем же – доказательство того, что любая система несовершенна. Иногда именно в изъянах прячется все самое живое и настоящее. Душа, которую вы, кажется, так старательно исключаете из своих чертежей.

– Поэтично, не спорю, – кивнула Алиса, соглашаясь. Но тут же добавила: – Если рассуждать абстрактно. До тех пор, пока такой изъян не обнаружится в стене вашего собственного дома.

Я помолчал, мысленно перекатывая ее слова на языке.

– Перед тем как снять тот кадр, мне пришлось сделать сотню бракованных снимков. Нормальный рабочий процесс.

– Ну а я не могу позволить себе построить сотню плохих домов, чтобы наконец получить один надежный, – жестко отрезала она. – Пострадают люди. Настоящие люди, с семьями, ипотеками и надеждами. Моя оплошность будет стоить их будущего.

– Не согласен, – упрямо повторил я. – Вот мы с вами, например, сейчас здесь застряли. Лично я и лично вы, так уж вышло. Может, это не досадный сбой в программе, а своеобразное приглашение? Шанс увидеть привычные вещи под новым, нерасчетным углом? Возможно, вселенная намекает, что вам пора позволить себе немного... потрескаться наконец? Хотя бы разок?

Глава 4. Неспешное утро

Алиса

Следующим утром вселенная не проявила ни капли оригинальности. Никаких чудес, никаких внезапно расчищенных взлетных полос. Только я, чашка эспрессо размером с наперсток и интернет, который окончательно отдал концы. Прямо как мое настроение. Потому что делать было нечего. Я пробовала полистать файлы – без толку, конечно. Но хотелось чем-нибудь занять руки. Ноутбук оставался последним проводником в нормальную жизнь. В тот мир, где поезда ходят по расписанию, а сайты хотя бы грузятся. Все остальное сжалось до размеров моего отеля. Полупустого, притихшего, застрявшего во времени.

Я в пятый раз попробовала отправить почту. Значок песочных часов покрутился и пропал. Ну что ж, браво.

Еще вчера мой день был расписан по минутам: совещания, переговоры, работа. Сейчас у меня были только стандартный номер на втором этаже, чашка кофе и бесполезный экран.

Снаружи лежала белая пустыня. Метель выдохлась за ночь, оставив после себя замерзший город. Двадцать сантиметров снега – и знаменитая европейская организованность рассыпалась, как карточный домик. Ирония, конечно, восхитительная. Я сделала глоток, пытаясь найти в горечи кофе хоть какое-то утешение. Не нашла. Видимо, забыли включить в счет.

И тут я заметила Вчерашнюю Проблему. Пальцы сами замерли над клавиатурой. Я не подняла головы, лишь чуть глубже вдохнула и попыталась снова вчитаться в цифры сметы: «Фундаментные работы… Арматура А500С…»

Макс прошел мимо. Тень от его высокой фигуры скользнула по краю стола и исчезла.

«Умничка, – пронеслось в голове. – Понял, что не стоит лезть».

Но через пару минут он вернулся, встал прямо напротив, и его тень легла уже на клавиатуру. Я громко щелкнула ногтем по тачпаду. Тень не дрогнула. Упрямство, граничащее с самопожертвованием.

Пришлось поднять глаза. Молча. Давая понять, что его присутствие замечено, классифицировано как «назойливое» и ожидает объяснений.

Макс стоял с подносом. А на подносе – целое пиршество. Три круассана, яичница с беконом, несколько видов сыра, маринованные огурчики, сок апельсиновый. И капучино, заметьте. Чашка эспрессо в моей руке едва качнулась, признавая поражение.

Я почувствовала легкий укол зависти. В его годы я тоже могла есть что угодно. Тогда тело было союзником и радостно сжигало все подряд. Теперь оно стало строгим бухгалтером, требующим отчета за каждую лишнюю калорию. Молодость дарит не только бесконечные силы, но еще и другой обмен веществ. Роскошь, которую замечаешь, только когда она уходит безвозвратно. Вместе со способностью кушать круассаны без чувства вины.

На нем был тот же нелепый свитер, что и вчера. И, конечно, фотоаппарат. Казалось, он с ним не расстается никогда – спит с ним, ест, принимает душ. Волосы он даже пригладил, но одна прядь все равно торчала на макушке, как вопросительный знак. Макс и был этим знаком. Назойливым вопросом к моему спокойному, выверенному утру.

– Доброе утро, – сказал он по-русски. Серьезно, без вчерашних дурацких заигрываний. – Можно?

Я нарочито медленно обвела взглядом зал. Свободных мест было полно.

– Вас никто не ограничивает.

Он поставил поднос на край стола и замер в той же неловкой позе человека, который тщательно взвешивает каждое слово, готовясь произнести что-то очень важное или очень глупое. С равной вероятностью.

Что ж. Уже прогресс.

– Насчет вчерашнего… – Макс замялся, потер шею. – Про «трещины» и все такое. Признаю, вышло не очень. Мои английские идиомы иногда дают осечку.

Он смотрел прямо. Без виноватого заискивания, но и без наглого подмигивания. Спокойно признавал: ошибся, обдумал, пришел поговорить.

– Формулировка получилась двусмысленной и, согласен, глуповатой. За что и приношу свои извинения.

Вот так, просто и честно. Неожиданно и… обезоруживающе.

– Извинения приняты, – ответила я, отпивая кофе. – Ошибиться каждый может. Даже тот, кто пытается произвести впечатление неудачными метафорами. Впредь лучше не рисковать и изъясняться сразу по-русски.

Макс улыбнулся. Улыбка у него была легкая, как если бы тяжесть земного притяжения на него не действовала.

– Обычно я куда изобретательнее, честное слово! Сегодня, например, мне кажется, вы выглядите как самый интересный человек во всем отеле.

Я замерла, не донеся чашку до губ.

– Объясните. Желательно без поэзии.

– Все здесь либо впали в уныние, либо ушли в прострацию. А вы – нет. Все так же пытаетесь наладить связь с миром, который взял и устроил зимнюю спячку.

Ну по-человечески же попросила без поэзии! Я вздохнула, отставила чашку, аккуратно закрыла крышку ноутбука. Потянулась к сумке.

Макс заговорил быстрее, словно боялся, что я вот-вот встану и уйду. Правильно, в общем-то, боялся.

– Ваша жизнь похожа на картину в музее: завораживает и немного печалит. В хорошем смысле. Так же печален любой перфекционизм перед лицом настоящей красоты.

Лесть? Новая тактика? Не знаю. Но кажется, он меня заинтересовал. Совсем чуть-чуть. Как раздражает неожиданный изъян в штукатурке, но все равно невольно притягивает взгляд.

Глава 5. Не только бетон

Алиса

Макс сказал, что я не пожалею, с таким же непоколебимым видом, с каким мужики в гаражах уверяют: «Щас починю». Он уже достал камеру. Отщелкнул длинный, внушительный объектив, вместо него приставил другой, короткий и несолидный. Со скрипом накрутил поверх еще какую-то фигню. Чертыхнувшись, открутил ее обратно и накрутил другую фигню. Я сидела, мысленно улыбаясь, и ловила эти звуки, которые обычно предвещают либо шедевр, либо конфуз.

Я взглянула на свое отражение в окне. Утро, минимум макияжа, по волосам всего пару раз расческой прошлась. Классический образ женщины, с которой лучше не встречаться до второй чашки кофе. Две чашки кофе я уже выпила, но лучше от этого не стало.

– Макс, вы же в курсе, что большинство женщин в раннее время суток являют собой зрелище только для сильных духом мужчин? Так вот, я не исключение.

– Вранье, – отрезал он, копаясь в настройках. – У вас лицо с историей. Ее надо снимать при правильном свете. Вот сейчас он боковой, жесткий. Идеально, чтобы подчеркнуть фактуру.

Фактура. Мило. Обычно это слово я применяла к мрамору или штукатурке. Теперь вот дожила – сама стала фактурной. Сухой, профессиональный комплимент, который одновременно и радовал, и раздражал.

– Только никаких постановочных поз и вымученных улыбок. У вас есть десять минут, потом у меня дела.

Я отвернулась к окну. Боже, что я несу? Какие еще дела? Куда спешить, если весь мир – один большой снежный сугроб и я в нем застряла?

– Десяти минут хватит с избытком, – прозвучало за спиной. – Если вы расслабитесь. Дышите. Думайте о чем-нибудь отвлеченном... О своем бетоне, например! Или о том, например, как ужасно спроектирован этот зал. Вон, посмотрите, балка над окном криво лежит.

Разумеется, мой взгляд сам собой рванулся к потолку. Черт побери, а он прав! Конструктивный косяк налицо. Я прищурилась от яркого света, пытаясь оценить геометрию перекрытий…

Щелк! Громкий, наглый.

Щелк. Еще один.

Ловкач. Отвлек на профессиональную приманку и снял, пока я разглядывала чужую халтуру.

Я обернулась.

Макс смотрел на экран фотоаппарата, оценивая результат. Исчезла мальчишеская небрежность. Появилась сосредоточенность мужчины, который занят делом. Он изучил снимки, нахмурился, покрутил кольца на объективе. Превращение гадкого утенка в профи произошло за пару секунд.

– Ты зажата, словно сейчас совещание проводишь, – констатировал он, снова припав к видоискателю. – Плечи вниз. Ты же не в офисе!

– А где я, по-твоему? На курорте? – огрызнулась я. – И когда мы перешли на «ты»?

– С того момента, как ты разрешила себя снимать. В моей работе формальности только мешают. Ты же не разводишь политесы с прорабами на стройке? А у меня сейчас идет своя работа. Мне нужен результат. Плечи опусти!

Я возмущенно вдохнула. Обреченно выдохнула. Попыталась сбросить с плеч каменную скорлупу. Не очень-то получилось.

– Я архитектор, Макс, а не фотомодель.

– Ага, как скажешь, – кивнул он, пропустив мои слова мимо ушей. – И не щурься. Ты весь свет хоронишь.

– Морщины картинку портят? – ляпнула я и тут же прикусила язык. Когда язвишь, первое правило – не подставляться самой. Типично женский, дурацкий вопрос.

Макс высунулся из-за камеры, явно не понимая.

– Какие еще морщины? Я тебе про свет тут говорю! Ты щуришься, и твои многослойные глаза уходят в тень. А они должны быть на снимке. В них же вся соль!

Он правда назвал мои глаза многослойными? Его профессиональный сленг начинал смешить.

– Может, тебе лучше сугробы за окном снимать? – поинтересовалась я, нарочно похлопав ресницами. – Ты вроде бы натуралист?

Щелк. Еще один кадр.

– Я и есть натуралист, – сказал он, с уязвленной гордостью недооцененного гения. – Люди тоже часть природы. Самая проблемная и самая интересная ее часть. Алиса, да перестань ты уже думать, в конце концов! Просто посмотри вон туда.

Я сдалась. Перестала и думать, и бороться с позой, и изображать из себя несгибаемую статую. Сидела и смотрела на окно. Зал ресторана, запах кофе, далекий звон посуды – все отступило, превратилось в размытый фон. И в голове поплыли совсем другие картинки, из прошлого. Рядом с Максом я вспомнила себя студенткой. Набор простых карандашей «Конструктор» в руках. Шуршание разворачиваемого ватмана. Пылинки в луче настольной лампы в институтской читалке. Я сидела там часами, зарисовывая детали старых зданий, завитушки с фасадов, свято веря, что в каждом доме живет своя душа.

Руки сами опустились на колени. Пальцы разжались. Стало неважно, куда смотрит объектив. Важно, что я сама сейчас смотрела на ту девчонку, которой когда-то была.

Макс замер, долго не нажимал на кнопку. Потом раздался осторожный, почти нежный спуск затвора.

Щелк.

Я повернулась. Он опустил камеру. На лице проявилась странная смесь удовлетворения и вроде бы даже уважения.

– Вот, – сказал он. – Теперь ты не архитектор. Просто ты.

– И кто же эта я?

Он протянул мне камеру.

Глава 6. Нескучная поездка

Макс

Движок урчал, как довольный кот. За окном медленно плыли бельгийские пейзажи, превращенные ночным снегопадом в черно-белую открытку. Белые поля, серые холмы, изредка попадались темные островки леса или черные одинокие фермы. Красота, в общем.

Я вел старый, проверенный временем внедорожник и украдкой поглядывал на свою пассажирку. Вчера эта женщина была для меня просто случайным человеком в аэропорту. А сегодня она сидит рядом, в стильном пуховике цвета темного графита, и держит на коленях сумку. Я не разбираюсь в брендах, но наверняка ее изделие из мягкой кожи стоит как мой фотоаппарат с парой хороших объективов.

У Алисы все такое – качественное, надежное. Шею закрывал высокий воротник тонкого кашемирового свитера кремового оттенка. Даже для загородной поездки она надела темные джинсы и замшевые полусапожки – обувь для потенциальной прогулки, выбранная с расчетливой элегантностью. И смотрится она так, будто мы едем не по заснеженной глуши, а на важные переговоры. Прямая спина, собранный взгляд. Красиво, конечно, но и напряжно немного.

Чтобы разрядить обстановку, я включил радио. Полился какой-то французский шансон, настолько тоскливый, что захотелось сразу выйти и топать дальше пешком.

– Если так продолжится, у меня депрессия начнется, – признался я, выключая звук. – Давай сыграем во что-нибудь, чтобы скоротать время.

Алиса повернулась ко мне и смерила таким взглядом, каким, наверное, обычно изучает невыгодные контракты.

– В какую еще игру? – спросила она, явно недовольная тем, что ее отвлекли от собственных мыслей и созерцания пейзажей за окном. – Я в игры не играю. И ты же обещал, никакой лирики.

– Да какая лирика! – возмутился я. – Игра строго интеллектуальная. «Фотограф против Архитектора». Я нахожу что-то интересное и описываю, как бы это снял. Ты, естественно, не соглашаешься и разносишь мою идею в пух и прах. Со всех точек зрения – технической, экономической, любой. Поехали?

Алиса задумалась, зачем-то достала из сумки антисептик, хотя ничего в машине кроме своей сумки и не трогала. Стала протирать руки, медленно, тщательно. Потом поразмышляла еще с минуту, взвешивая плюсы и минусы. Я уж было решил, что сейчас получу отказ и очередную нотацию, но неожиданно ее губы сложились в слабую улыбку.

– Битва циника против романтика? – уточнила она.

– Ну зачем же так глобально? Скорее, небольшое соревнование в правильном взгляде на мир, – поправил я. – Давай, я начну, чтобы задать тон. Смотри, почтовый ящик вон там.

Я притормозил, показал на синий покосившийся почтовый ящик у дороги. С крышки свисала сосулька. Непонятно, как он оказался здесь, посреди полей, когда последний поселок остался километрах в пяти позади.

– Итак, фотограф! – объявил я с пафосом. – Видит… э-э-э… хм. Видит фотографию: «Замерз в ожидании». Снимал бы крупно, фон размыл. Фокус сделал бы на сосульке. История о замерзшем времени, о письмах, которые никогда не придут. Грусть, тоска, все дела.

Закончил и приглашающе кивнул: твой черед. Алиса прищурилась, но смотрела почему-то не на ящик, а прямо на меня.

– Архитектор, – отчеканила она, словно приговор зачитывала, – видит объект, установленный с грубым нарушением всех регламентов. Ненадежное крепление, плохая антикоррозийная обработка, парусность конструкции создает риск падения на проезжую часть. Подлежит модернизации или замене.

– Неплохо! – засмеялся я, трогаясь с места. – Я прямо почувствовал, как у бедного ящика заныла совесть. Теперь твоя очередь. Выбирай жертву.

Алиса осмотрела окрестности и ткнула пальцем в старый сарай с просевшей крышей.

– Вон тот самострой. Фундамента нет, отсюда деформация. Угол ската не соответствует снеговой нагрузке региона. В целом, наглядное пособие по тому, как строить не надо. Любители криворукие…

Она говорила с легким презрением, с досадой мастера, увидевшего откровенную халтуру. И это выглядело даже симпатично. В ее голосе звучала страсть. Пусть и к правильным углам ската крыши.

Я посмотрел на сарай. На миг выглянуло солнце, и луч упал на облупившуюся зеленую краску. Пятно казалось дико ярким на фоне всеобщей белизны.

– А фотограф видит здесь характер, – сказал я. – Зеленое пятно как воспоминание о лете. Снимал бы на контрасте. Жизнь, которая не сдается.

Алиса едва слышно фыркнула.

– Воспоминание о лете, – повторила она с насмешливой патокой. – Макс, там гнилая древесина и отслоившаяся краска. Это не характер, это процесс разрушения. Физика, слышал о такой?

– Ты просто убиваешь всю романтику, – с преувеличенной обидой пожаловался я. – Дай человеку помечтать о несломленном сарае!

– Мечтать можно о чем угодно. А строить нужно по правилам.

Но в ее глазах уже появились смешинки. Прогресс, однако!

Дальше пошло веселее. Мы играли, как в пинг-понг. Я находил покосившийся указатель, полуразрушенный мостик, старый рекламный щит – и придумывал про них драматичные истории. Алиса нарочно формулировала свои вердикты максимально сухо и при этом беспощадно придиралась к каждому моему слову. Сыпала терминами про нормы нагрузки, амортизацию. Так забавно! И очень мило.

– Смотри, лошадь в поле! – воскликнул я, указывая на одинокую темную фигуру у изгороди. – «Дыхание зимы». Снимал бы с длинной выдержкой, чтобы пар из ноздрей струился белым шлейфом. Единственное движение в застывшем мире.

Глава 7. Несовременная архитектура

Алиса

Усадьба находилась в сорока километрах от отеля, в стороне от крупных трасс, как и обещал Макс. Мы свернули на узкую проселочную дорогу, и мир сузился до белой полосы перед капотом. Машина шла медленно, почти ползла на брюхе, но уверенно, оставляя за собой глубокие следы.

А я сидела и пыталась вспомнить, когда в последний раз делала что-то настолько идиотское. Взрослая тетка, директор солидного бюро, сорока одного года от роду – и еду в глушь с взъерошенным мальчишкой, который никуда не ходит без фотоаппарата и говорит о трещинах, как о скрытых возможностях. Академический интерес, Ася. Ага, как же, сто раз… Даже я сама себе не верила.

Голова кружилась – то ли от утренней съемки, когда этот наглец ловил мои «многослойные» глаза, то ли от дурацкой игры в дороге. От того смеха, который вырвался против воли. Я спрятала между колен руку, которая еще помнила его теплое прикосновение. Рука, смело подписывающая контракты на миллионы евро, теперь дрожала, как у школьницы. Позор, да и только.

– Вот! – Макс сбавил скорость. Его голос прозвучал так торжественно, как если бы он открыл Америку, а не очередной заснеженный пустырь. – Приехали!

Дорога вывела нас на небольшую поляну. И там, между дубов, отяжелевших от снега, стояла Она.

Я застыла, завороженная представшей картиной. Рот приоткрылся сам собой, совершенно неприлично. Сердце в груди сделало сальто, а потом заколотилось с удвоенной силой.

Не помню, как распахнула дверь, как выскочила из машины, утопая в снегу, который моментально набился в сапоги. Позабыв о холоде, о ветре, о том, что дорогая замша промокнет насквозь. В тот момент ничего из этого не имело значения.

Мы приехали не просто к какой-то усадьбе. Передо мной был тот самый дом из детских книжек про привидения и спрятанные клады. Стрельчатые окна первого этажа, массивный дверной портал с резьбой. Треугольный фронтон по центру, а по краям покатой крыши гордо высились каменные пинакли, похожие на застывшие языки пламени. Только этот дом был очень старым. Воплощение мечты любого архитектора. И кошмар для любого подрядчика.

Двухэтажный, из кирпича цвета старой крови. Кривой, покосившийся, с провалившейся кое-где крышей. Время и непогода основательно прошлись по нему: кладка просела в одном углу, штукатурка обсыпалась в другом, на крыше не хватало черепиц. Снег лежал на всех уступах и карнизах, как глазурь на заветрившемся торте. И он был чертовски, безумно, оскорбительно красив. Совершенно бесполезный. Израненный. Абсолютно нерентабельный.

Шедевр.

– Ну? Я же говорил, что оно того стоит.

Макс вышел следом, похлопал себя по бокам, пытаясь согреться.

– А хозяин где? – спросила я, чтобы сказать хоть что-то, лишь бы скрыть свой детский восторг.

– Да кто его знает! Скорее всего, переехал в более современное жилье. Я тут уже несколько лет не был.

Он ухмыльнулся, достал свою камеру.

Щелк.

Спуск затвора раздался прямо у меня над ухом. Я вздрогнула и оступилась, едва не упав в снег. Макс сделал снимок без предупреждения, даже не целясь, прямо с рук. Надеюсь, в кадр попали только мои сапоги, а не я целиком, с открытым ртом.

Щелк. Еще кадр.

Холод кусал щеки, но я его почти не чувствовала. Хотя пуховик все же застегнула – не лето на дворе. Подошла ближе, запрокинула голову. Карниз был украшен лепниной: акантовые листья, переплетенные с гроздьями винограда. Половина откололась, однако от этого не стала менее изысканной. Камень дышал, играл оттенками бурого и серого. Мне вдруг страшно захотелось к нему прикоснуться.

– Конец восемнадцатого века, – пробормотала я себе под нос, включая внутреннего сноба-архитектора. – Какая форма окон, подумать только… Готика, смешанная с классицизмом. А кирпич? Ведь ручная работа, еще до промышленной революции… Сейчас такого не найдешь. Слишком дорого и бессмысленно.

Я обошла здание сбоку, утопая в снегу почти по колено. Макс следовал по пятам молча, лишь щелкал затвором, когда я касалась стены. Когда останавливалась. Когда тень от колонны скрестилась с моей фигурой.

С задней стороны сохранилась веранда – остекленная, с ажурным железным каркасом. Поздняя пристройка, девятнадцатый век. Тогда такое как раз вошло в моду. Некоторые стекла были выбиты, внутрь намело сугробы.

– Здесь когда-то цвела зимняя оранжерея, – продолжила я свой осмотр. – Романтики хотели сидеть и пить чай, глядя на зеленое буйство. И ведь как пристроили эту часть! Не в стиль, конечно, но сделано с умом. Усилили несущие балки… Хотя, судя по прогибу, нагрузку рассчитали не совсем верно. Не учли, что металл со временем теряет прочность…

Я мысленно составляла список работ по укреплению, а внутри что-то мелко и противно злорадствовало: «Смотри, и они ошибались».

А потом я увидела трещину. Она рассекала стену от окна до самого фундамента.

Я присела рядом на корточки. Протянула руку к разлому.

Щелк.

Я прекрасно знала, что Макс снял. Увидела кадр его глазами. Моя рука, ухоженная, с дорогим маникюром. Рука взрослой женщины. Запястье, на котором выступали голубые вены. И за этой рукой темнел разлом, шрам времени.

А где-то в стороне остался тот, кто никогда не появится ни на одном снимке. Сам фотограф. Макс. Со своим сильным, молодым телом, которое все еще сохраняет юношескую гибкость. С кожей, на которой царапины заживают за день. Со взглядом, который не видит процесса разрушения. У него впереди еще много лет, чтобы трескаться и срастаться. Мой запас прочности на подобные эксперименты, кажется, исчерпан.

Глава 8. Незапланированная остановка

Макс

Небо на западе стало того оттенка серого, который обычно предшествует крупным неприятностям. Я глянул на них, подумал: «Фигня какая-то» – и беспечно не придал значения. Обратно вела уже знакомая дорога, а вчерашний снегопад, казалось, устал и затих. Наивный я! Вселенная обожает такие моменты, чтобы в очередной раз щелкнуть по носу. Через пятнадцать километров она напомнила, кто здесь хозяин.

Снег обрушился не сверху, а сбоку. Горизонтально. Яростно, со свистом, как будто невидимый гигант решил выбелить мир, швыряя целые сугробы навстречу. Дворники захлебывались, не успевая счищать наледь. Видимость упала так, что приходилось упираться головой в лобовое стекло, но с таким же успехом можно было и из окна высунуться.

Алиса вжалась в сиденье и изо всех сил вцепилась пальцами в ручку двери.

Я сбросил газ и покрепче ухватился руль.

– Ничего страшного, – пробормотал я сквозь стиснутые зубы. – Сейчас пронесет.

Пронесло. В самом буквальном смысле. Нас пронесло боковым ветром, машину чуть повело, а видимость сократилась метров до десяти – достаточно, чтобы понять, насколько все плохо. Я, гений, включил противотуманки, дальний свет и сразу же пожалел о своей ошибке. Свет ударил в тысячи снежинок и отразился ослепительной белой вспышкой прямо перед капотом. Пришлось срочно перещелкнуть обратно на ближний.

– Макс. – В голосе Алисы прозвучала четкая команда. – Скорость.

Я кивнул и убрал ногу с педали. Стрелка поползла к двадцати. Мы поползли вместе с ней, угадывая дорогу по темным призракам деревьев вдоль обочины.

Всегда думал, что у меня железные нервы. И сейчас я отчаянно хотел не облажаться. Рядом сидела женщина, с которой мы только что говорили о вечности, о душе старых камней. А тут – обычный снег. Выглядеть перед ней школьником, испугавшимся непогоды, было чертовски неловко.

Ветер решил помочь мне окончательно избавиться от иллюзий. Мощный порыв ударил сбоку, высокий внедорожник качнуло, как игрушку. Я почувствовал, как задние колеса на секунду зажили своей жизнью, потеряв сцепление с землей. Алиса коротко вскрикнула. Руль стал беспомощно легким. Я плавно провернул его в сторону заноса, чуть-чуть добавил газу.

Машина, поколебавшись, послушно выровнялась.

В салоне повисла тишина, которую нарушало только истеричное тиканье автоматически сработавшей аварийки. Следом громко выдохнула Алиса.

– Я видела указатель. Сейчас будет съезд направо. – Ее голос даже не дрогнул, лишь пальцы нервно барабанили по колену. – Надо найти укрытие, любой поселок. Сворачиваем.

– Мы же можем доехать! – выпалил я, все еще пытаясь разглядеть в воцарившемся белом безумии хоть что-то.

Глупость. Чистой воды глупость.

Меня внезапно накрыло волной стыда. Женщина, которую только что чуть не выкинуло в кювет, теперь спокойно и четко составляет план действий. А я, парень за рулем, могу предложить лишь нелепое «да я щас все разрулю!».

– А можем и не доехать, – возразила Алиса чуть мягче. Ее рука легла поверх моей на рычаге передач. – Статистика аварий в снегопад и так зашкаливает. Дело не в храбрости, Макс. Дело в цифрах и здравом смысле.

В ее словах не проскользнуло ни капли злости, упрека или возмущения. Спокойное изложение очевидных вещей.

В этом и заключалась разница между нами.

У Алисы за спиной были годы, когда от ее решений зависели люди, деньги, судьбы. Опыт, который учит включать логику и выключать панику, как только она начинает шевелиться где-то в глубине. А у меня за плечами были рюкзак с камерой, фотосессии с выставками, и вера в то, что удачный кадр может все исправить. Я не просто уступал ей, я проигрывал с оглушительным треском.

Я злился на себя, на собственную строптивость и неопытность. Потому и заткнулся. Бессмысленно спорить, когда правда не на твоей стороне.

Следующий километр мы ползли пять бесконечных минут. Когда в свете фар мелькнул дорожный знак, я выдохнул так, будто сдал сессию, к которой не подготовился. Свернул. Дорога сузилась, снега стало меньше – мешала стена леса. Еще через десять минут в снежной пелене проступили тусклые желтые квадраты окон. И неоновая вывеска: «Hôtel Sous le Sapin».

Отель «Под елкой». Судьба, надо заметить, обладает своеобразным, но изысканным чувством юмора.

Я зарулил на маленькую площадку перед двухэтажным каменным домом. Похоже, единственным в этой богом забытой глуши. В окнах светился огонь.

Мы вылезли из машины. Ветер сбивал дыхание, снег моментально облепил нас с головы до ног. Алиса, не говоря ни слова, натянула капюшон и быстрым шагом направилась к крыльцу. Я за ней.

Дверь распахнулась еще до того, как мы дошли. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, в дутом жилете поверх клетчатой рубашки. У него было открытое, морщинистое лицо и добрые глаза.

– Входите, входите быстрее, холодно же! – затараторил он по-французски с сильным немецким акцентом, впуская нас. При этом вежливо поддержал Алису под локоть.

Гостиница встретила теплом и ароматом чего-то вкусного, что томилось на плите. Я стряхнул снег с куртки, чувствуя, как напряженные мышцы спины начинают понемногу расслабляться.

– Добрый вечер, месье, – поздоровался я. – Мы ехали в Брюссель, но погода все испортила. Дороги замело, ничего не видно.

Глава 9. Негласный договор

Алиса

Взрослые люди придумали вежливое дружелюбие для ситуаций, когда всем неловко, а деваться некуда. Ужин с Пьером прошел именно по такому сценарию. Хозяин щедро сыпал историями на своем франко-немецком диалекте, Макс переводил самые сочные моменты, а я кивала и улыбалась. Мои мысли витали где-то далеко, за стенами этого теплого дома, в той белой круговерти, что загнала нас сюда. И весь вечер в голове рефреном звучало: «Господи, во что я ввязалась!»

Пьер, добряк, со вздохом оценил мои промокшие сапоги и принес свои валенки. Размером с небольшую лодку, зато сухие. Я надела их с выражением лица, с каким, наверное, принимают государственную награду, – с достоинством и легкой грустью. Чувствовала себя при этом Буратино, утопающим в деревянных галошах. Макс, конечно, тут же все просек и ухмыльнулся. Я фыркнула: мужчины! Обожают моменты, когда женщина теряет грацию. Такие казусы напоминают им, что мы не с Венеры, а с грешной Земли, и ноги у нас тоже мерзнут.

Мы поблагодарили Пьера за вкусный ужин, пожелали спокойной ночи и удалились к себе. Метель даже и не думала стихать. Хорошо, если к утру закончится.

Дверь гостевого домика захлопнулась, отрезав вой вьюги. Остались только мы с Максом, запах смолы и керосиновая лампа, отбрасывающая на бревна пляшущие, зыбкие тени. Все, что было дальше печки и неяркого оранжевого круга, тонуло в полумраке.

Я аккуратно повесила мокрый пуховик на крючок, чтобы капли стекали в угол. Поставила валенки на коврик. Макс разулся у порога, небрежно сбросив свои ботинки. Один шнурок развязался и лег на пол похабной петлей. Я подавила желание наклониться и поставить их ровно. Не твое, Алиса. Его бардак – его территория. Зачем лезть?

– Мне нужно привести себя в порядок, – заявила я, взяла сумку и скрылась в ванной, как в окопе.

Зажгла одну из свечей Пьера. Маленькое желтое пятно заплясало на мраморной раковине. Зеркало оказалось слегка запылившимся. Я протерла его ладонью и увидела свое лицо: серое, с размытым макияжем, с еще влажными прядями волос у висков. Архитектор Алиса Сергеевна Гранина потерялась там, в метели. Здесь, в крошечной ванной, стояла просто Ася, с мокрыми ногами, уставшая и сбитая с толку. Без связи, без интернета, без электричества. Теперь только я, Макс, камин, презентованные Пьером свечи и бутылка вина. Ах, да, еще и одна кровать на двоих…

Я смыла с рук пыль от зеркала. Потом резко отвернулась, достала из сумки косметичку, салфетки. Убрала потеки туши и подправила макияж механическими, отработанными движениями. Так стало спокойнее.

Когда я вышла, Макс уже расставил по комнате свечи и теперь с видом Робинзона Крузо раскладывал на столе содержимое своего рюкзака: термос, фонарик, какие-то смятые батончики, шоколадка. Он взял бутылку вина, подаренную Пьером, и вытащил пробку с театральным хлопком. Создал, блин, атмосферу. Мальчишка.

– Подумал, что уже можно выпить, – сказал он, изучая этикетку. – Кстати, диван реально кошмарно скрипит. Я проверил.

Я кивнула, получив эту безусловно важную информацию. Подошла к кровати. В полутьме она казалась огромной и неуютной. Сняла тяжелое покрывало, аккуратно сложила и убрала на сундук в углу. Затем расправила простыню, взбила подушку. Положила на тумбочку часы, блокнот, телефон. Обозначила свой периметр контроля.

Макс наблюдал за мной краем глаза, пока наливал вино, но не комментировал. Молча протянул бокал. Тот поймал отблеск камина и заискрился темно-рубиновым огнем.

– План А, не замерзнуть, выполнен. – Он поднял свой бокал. – План Б, не умереть со скуки в антураже дешевого сериала, активирован. Но я предлагаю сразу перейти к плану В. Вино от Пьера, шоколадка из моего стратегического запаса и… эм-м… составление тактичной карты местности. Для ясности.

– Ты хотел сказать «тактической»? – насмешливо поддела я.

– Я так и сказал! Тактической, разумеется.

Смущенный оговоркой, он чокнулся со мной и поспешно отпил из своего бокала. Я пригубила вино. Оно оказалось сухое, терпкое. Очень подходящее к нашей ситуации.

И тут меня озарило. Да он же волнуется! Его сосредоточенность, нарочито аккуратные движения – ну чистой воды мальчишеские нервы! Понимание накрыло с такой силой, что я невольно хмыкнула.

Макс обернулся, брови домиком.

– Что? Вино плохое?

– Нет, дело в тебе, – рассмеялась я. – Ты сейчас ведешь себя точь-в-точь как я. Составляешь план действий на ночь.

Он замер с бокалом в руке, покрутил его, глядя сквозь темное вино на пламя. Улыбнулся.

– Очевидный случай заражения прагматизмом. Теперь я обречен проверять, хватит ли дров до рассвета, и считать калории в шоколадке. А еще разделить территорию и установить график посещения ванной. Ты одобряешь?

– Разумеется. – Я отломила кусок от его батончика. – Давай договоримся о правилах. Как на стройплощадке, техника безопасности.

– Давай.

– Первое: нейтральная зона. Стол и камин. Второе: личное пространство. Диван – твое. Кровать – мое.

– Справедливо. – Макс покорно кивнул, а у самого в глазах чертята прыгали. – Хотя с точки зрения рационального использования ресурсов кровать явно эффективнее. Ладно, правила есть правила. Третье?

Я сделала глоток вина. Вся эта ситуация окончательно перешла из разряда «ироничная» в разряд «абсолютно дурацкая». Какие еще правила? Не дышать в мою сторону?

Глава 10. Нечестные условия

Алиса

Жизнь всегда играет с открытыми картами. Это мы, дурочки, вечно подозреваем ее в шулерстве. Из раза в раз считаем, что нам предлагают «нечестные условия». И все равно на них соглашаемся. Сердцем. Или чем-то пониже.

Я не ответила. Слова куда-то запропастились, застряли на полпути к губам. Я стояла, упираясь спиной в жесткий край стола, а внутри зарождалось маленькое землетрясение. Оно поднималось от колен, заполняло живот и останавливалось где-то у самой ключицы, сбивая дыхание.

Макс не пошевелился. И куда делся тот мальчишка с озорными глазами? Сейчас передо мной был мужчина и смотрел так, что по телу волнами растекался жар. Капля пота медленно скатилась с его виска по щеке, оставляя влажный след, и застыла у подбородка. У меня возникло желание слизнуть ее языком. Ну вот честно. Совершенно дикое, животное желание.

Я шагнула к нему, и мир вдруг обрел поразительную четкость. Мы оказались так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, не касаясь его. А еще запах Макса. Боже, этот запах! Он пах шампунем. Кожей. Потом. И чем-то очень мужским, что я давно забыла.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что устал, – ответил он очень тихо. – Устал притворяться и делать вид. Устал от твоих планирований и своих фотографий. Я хочу тебя. Сейчас. Без всяких разговоров.

Его руки легли на мои бока. Широкие ладони огладили ребра, большие пальцы уперлись чуть ниже груди. Я аж ахнула и рефлекторно втянула живот. Мое тело взвыло тревогой и застыло в параличе. А я… Я не оттолкнула. Вот и вся женская логика.

– Забудь, кто ты. Забудь, кто я. Просто отпусти...

Где-то на самом дне, глубоко в рациональной части моего мозга, орали сирены и мигали красные лампочки. Там кричали про возраст, про разницу, про утро, которое настанет завтра и принесет круглый счет за эту ночь. Там настаивали на ошибке размером с катастрофу.

Но знаете, что самое интересное? Когда ваш внутренний аудитор начинает голосить о рисках и убытках, иногда хочется просто выключить свет в его кабинете. Я так и сделала.

Наклонила голову и уткнулась лбом в мужскую грудь. Тело, которое годами слушалось только разума, на этот раз решило действовать само. Оно обмякло и сдалось. С моих губ сорвался низкий стон, в котором прозвучало столько усталости и облегчения, что мне самой стало неловко.

– Че-е-ерт…

Макс с облегчением выдохнул. Его рука прошлась по моей спине и прижала так крепко, что я почувствовала биение его сердца даже через ткань свитера. Ладонь скользнула к затылку, пальцы впились в волосы и потянули, заставив запрокинуть голову. Я давно не видела такого голодного взгляда. И, признаться, давно не чувствовала ничего подобного в ответ.

Жесткие губы нашли мои. Он не спрашивал разрешения. Не постучался вежливо, извещая о своих намерениях. Нет, он просто взял желанное, безусловно, безоговорочно. И я ответила с той же отчаянной прямотой. Мы целовались, кусались, дышали друг другом. Мои ногти впились в его свитер, я потянула ткань вверх. Макс простонал прямо мне в рот и помог, стягивая одежду через голову.

Только когда воздуха в груди стало не хватать до кругов перед глазами, я оторвалась. Посмотрела на его тело. Кожа, натянутая на ребрах. Плоский живот, каждая мышца на виду. Через плечо змеился тонкий белый шрам. Я протянула руку и погладила его. Старый, наверное с детства.

Макс дернул за низ моего кашемира.

– Теперь ты, – приказал он. – Сними с себя. Все.

Сопротивляться не было ни сил, ни желания. Я чуть было не сорвала с себя одежду одним рывком, но в последний момент замерла.

Остановилась. Потом завела руки за голову. Движение, которое я совершала каждый вечер, снимая одежду перед душем. Обычное, рутинное движение. Теперь оно наполнилось совершенно новым смыслом. Грациозно, соблазнительно выгнув спину, я потянула ткань через голову и отпустила ее, позволив упасть на пол бесформенной дорогой тряпкой.

Затем принялась расстегивать пуговицы шелковой блузки. Одна. Вторая. Третья. Распахнула полы, почувствовав, как шелк соскользнул с плеч. Воздух в комнате, хоть и был жарким от камина, покалывал обнаженную кожу. Соски затвердели так, что аж больно. Будто мысленно пробуя меня на вкус, Макс, сам того не замечая, медленно облизал губу.

Я расстегнула джинсы и стянула их вместе с бельем. Щелкнула застежкой бюстгальтера. Сняла его последним и выпрямилась. Совершенно голая. Стояла и смотрела на Макса, позволяя разглядывать себя. Чуть было не потянулась прикрыть грудь – глупый, детский, стыдливый жест. Все же сдержалась. Пусть смотрит. Пусть видит женщину с узкими бедрами, с грудью, которая уже не такая упругая, с мягким животом и темными волосками между ног. Пусть видит меня настоящую.

– Ну? – Мое дыхание стало частым и прерывистым.

Макс подошел вплотную, наши тела почти соприкасались. Его ладони скользнули по моим бокам вниз, потом переместились назад, на попу, и с силой смяли ее. Немного больно. Безумно приятно.

Неожиданно он замер.

– Надо притормозить, – прохрипел он, смущенный собственным напором. – А то я как с цепи сорвался. Так неправильно.

– Правильно, – возразила я, пытаясь унять бешеный стук сердца, который отдавался в висках. – Все, что нравится нам обоим, – все правильно.

Глава 11. Неслучайные прикосновения

Алиса

Мужчины – они всегда торопятся. Есть такой закон природы, я проверяла. Нет, правда, лет двадцать я собирала статистику, и вывод один: у них там, в голове, таймер тикает. Кто быстрее, кто сильнее, кто первым доведет до оргазма и с чувством выполненного долга закурит. Им все нужно делать быстро, мощно и громко. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в том, как сильно они стараются. Я привыкла. Даже перестала злиться. Ну торопятся и торопятся, чего бухтеть-то. Яблоко падает, мужчина торопится в постели – физика, детка. Ничего личного.

А этот Макс… оказался каким-то бракованным. Или слишком умным.

Вопреки ожиданиям, он не набросился на меня сразу. Опустился рядом на колени, и я мысленно уже начала отсчет: три, два, один, поехали. Ан нет. Он всего лишь сидел рядом и скользил взглядом по моему телу, залитому оранжевым светом огня. Смотрел на меня как на экспонат в музее. Не «ого, какие сиськи», а так… с любопытством. Словно я не женщина, а черт знает что – старинный механизм или карта сокровищ. В глазах не было ни грамма ожидаемой, нагловатой жадности. Одно сплошное внимание. Непривычно. Даже неловко стало, честно говоря. Что он тут забыл, археолог проклятый?

Он медленно потянулся. Но не к груди, и не между ног. Пальцы коснулись моей щиколотки. Он начал с самого низа, с места, максимально далекого от цели нашей взрослой игры. Легко провел по икре, обогнул коленную чашечку, поднялся по внутренней стороне бедра. Макс не торопился приступить непосредственно к сексу, хотя видел, что я уже явно готова. Вместо этого он исследовал мое тело. Водил кончиками пальцев по коже, как если бы читал по ней какую-то древнюю тайнопись. Я лежала, смотрела в потолок, чувствуя себя полной идиоткой. Что вообще происходит?

Пальцы замерли высоко на бедре, в сантиметре от того места, где под его взглядом все давно уже было неприличным и влажным.

– Ты вся дрожишь…

– Замерзла, – буркнула я, глядя куда-то мимо. – Сквозняк, наверное.

– Ага, сквозняк. – Он усмехнулся, и его пальцы продолжили путь.

Шершавая подушечка уперлась в складку между бедром и лобком. Чувственно, с нажимом провела по ней. Я больно прикусила губу. От его настойчивого движения все внутри заныло, требуя большего. Макс видел это. Видел, как мой живот втянулся, как поднялась на вдохе грудь. И, кажется, именно этого и ждал. Он наклонился и повторил движение уже языком.

Из меня вырвался звук, которого я не слышала от себя лет, наверное, десять. Глухой, хриплый стон, рожденный где-то в самой глубине, ниже живота, ниже разума.

– Здесь приятно, – отметил он, довольный как кот. И продолжил.

Язык закружился, вырисовывая влажные узоры. Макс не спешил. Не показывал тайных техник или цирковых трюков. Он изучал мои реакции, находил новые чувствительные точки – чуть левее, чуть ниже, у самого клитора – и возвращался обратно. От его неторопливой, мучительно-сладкой пытки по всему телу пробегали судороги нарастающего наслаждения. Раздвинув складки, к языку присоединились пальцы. Я беспомощно вцепилась в ворс ковра, точно в руль машины, которую занесло на обледеневшей дороге. Мир сузился до оранжевого круга света от камина, до его дыхания у меня между ног, до дикого, нарастающего гула в крови.

– Макс, пожалуйста… – простонала я, сама не зная, чего прошу – остановиться или не останавливаться никогда.

Ласка прекратилась, оставив после себя сосущее, болезненное чувство незавершенности. Макс приподнялся, взял мою ладонь и прижал к своему животу. К горячей коже, под которой играли мышцы. Провел ею вниз так, что под ладонью я ощутила твердый, пульсирующий член. Медленно направил вверх, затем вниз. И снова вверх… Я чувствовала, как он подрагивает и отзывается на каждое мое движение. Упругий и очень живой.

Потом он переплел свои пальцы с моими. И этой слитой рукой снова коснулся моего тела. Наша общая ладонь легла мне на грудь. Сжала ее, нежно погладила. Покружила вокруг соска и легко провела прямо по нему. Ощущение было сюрреалистичным: его желание, его сила, направляющая движения рук, и мое тело под ней.

– Покажи, как тебе еще нравится, – приказал Макс. Или попросил? Я перестала следить. Отключилась и следовала за его голосом.

Да, я показала. Сначала робко, потом смелее. Мои пальцы, сплетенные с его, мягко надавили на сосок, погладили. Он повторил то же движение сам, но чуть сильнее. Меня качало на странных ощущениях. Будто я трогала себя и не я одновременно. Будто кто-то помогал мне познать себя заново.

Он вынул руку, позволив действовать самостоятельно, а сам склонился к другой груди. И пока его губы и язык делали свое дело, мои пальцы медленно скользили вниз. Еще ниже. И продолжили ласки уже там. Мы двигались вразнобой, создавая радугу ощущений, которая не оставляла места ни для мыслей, ни для сомнений. Осталось только здесь и сейчас. Только тепло огня, запах кожи и звуки: его дыхание, мое дыхание, сдавленные стоны, которые я даже не пыталась сдерживать.

Макс отстранился, сел на пятки и смотрел, как я ласкаю себя под его пристальным взглядом. Мне должно было быть стыдно. Сорок лет, директор, лежу на полу перед мальчишкой с разведенными ногами и… Но стыда не было. Мне нравилось видеть чистое восхищение в его глазах. И его возбужденный, торчащий член. Понимание того, что именно я, такая, какая есть, вызываю в нем столь сильную реакцию, что мои действия заставляют его пульс бешено скакать… Все это опьяняло похлеще любого вина.

Глава 12. Немая точка

Макс

Я лежал на ковре рядом с Алисой, ощущая спиной грубую шерсть. Мы тяжело дышали. Сначала каждый сам по себе, а потом как-то вместе, подстроились под один ритм. В воздухе витали ароматы дыма и наших тел. Внутри плескалась приятная тяжесть и ленивое бессилие, словно я прошел пешком сто километров и наконец добрался до дома. Дома, о котором не подозревал.

Произошедшее можно было бы считать победой. Вот только чьей?

Когда Алиса толкнулась навстречу мне в последний раз, когда ее ноги сжали мою спину с такой силой, что стало больно и хорошо до самой печенки, я почувствовал, как переломилась незримая преграда внутри. Не сломалась, а именно переломилась – как луч света, падающий на грань хрусталя и внезапно расцветающий радугой. Контроль, который я так тщательно сохранял все это время, рассыпался в прах, и я позволил себе просто чувствовать. Чувствовать ее: каждую мышцу, каждый вздох, каждый стон, который она тут же прятала на моей шее. Такую настоящую. Живую.

Я помню, как она кончила первой. Ее гибкое, соблазнительное тело выгнуло подо мной, как будто током ударило, а потом затрясло в серии мелких-мелких судорог. Я помню, как зубы впились в мое плечо, заглушая вырвавшийся крик. И этот звук ее голоса – не какой-то там мелодичный звон, а низкий, хриплый, совершенно животный – добил меня окончательно. Следом все внутри взорвалось огнем. Последнее, что я помню, как Алиса вздрогнула еще несколько раз, слабея, и откинулась на ковер. Мокрая, совершенно без сил.

Остались только мы, слитые воедино, вспотевшие, потерявшие все слова, кроме самых простых и самых важных. Мы лежали рядом, утомленные друг другом и счастливые. У нас были сотни молчаливых мыслей, тысячи обещаний, которые мы еще не сказали друг другу, и миллион глупостей, которые обязательно наговорим потом.

Алиса пошевелилась первой. Протянула руку и откинула с моего лба мокрые волосы. На ее лице светилась улыбка. Новая, довольная, сытая улыбка человека, который только что открыл для себя нечто удивительное, хотя искал совсем другое.

– Вино… Где-то там. – Слабый, неопределенный взмах рукой в сторону.

Я встал, даже почти не шатаясь. Ноги с трудом, но слушались, хоть и были ватными. Кое-как доплелся до стола, откупорил бутылку, налил в два бокала вина – темно-рубинового, почти черного в пламени камина. Вернулся. Алиса уже сидела, подтянув колени к себе, и смотрела на догорающие угли. Я сел рядом, спиной к теплу печи, протянул ей бокал. Она сделала большой глоток, зажмурилась, запрокинув голову. На шее пульсировала тонкая жилка.

Как мало мы на самом деле знаем о людях, даже когда кажется, что знаем много. Приклеиваем ярлыки: ледяная королева, успешная тетка, сложный характер. А теперь она сидела здесь, обнаженная и уязвимая, с блестящей от пота грудью и спутанными волосами, и была прекраснее всего, что я когда-либо видел.

– Во время оргазма… ты выглядишь потрясающе, – ляпнул я прежде, чем успел подумать. Звучало как дешевый комплимент из плохого романа. Но это была чистая правда.

Алиса повернулась ко мне. Темные глаза в полумраке казались бездонными, глубокими, полными какой-то спокойной, тихой мудрости. Она провела большим пальцем по моей нижней губе. Вроде едва коснулась, а по мне сразу пробежали мурашки, от пяток до макушки.

Потом наклонилась и поцеловала меня. Глубоко, пробуя на вкус смесь вина, соли и чего-то еще, известного ей одной. Она наслаждалась моментом, и я наслаждался вместе с ней. Отстранилась, сделала еще глоток вина, запивая вкус поцелуя. Я поднялся сам, помог ей встать. Мы переместились на кровать – широкую, разобранную постель, которая ждала нас всю ночь. Словно знала, что так все и закончится.

Свет от камина падал наискосок, разгоняя полумрак лишь наполовину. Я лег рядом, оперся на локоть и залюбовался. Красивое тело, полускрытое тенью, манящие изгибы, влажный блеск кожи над верхней губой.

Алиса развернулась, полностью, без стеснения открываясь передо мной. Прекрасная настоящей, живой красотой. Той, что рождается из смеси страсти, уязвимости и доверия.

– Ты все еще снимаешь? – спросила она. – Мысленно?

– Всегда. Это как дышать.

– А сейчас, что ты видишь в кадре? Поделись, какой ты видишь меня сейчас?

Поделиться с ней моим миром? Я привстал на локте, еще раз посмотрел на лежащую передо мной обнаженную женщину. Мысленно нажал на спуск.

Лоб. Сперва я припал губами к тому месту, где обычно сходились брови, когда она что-то сосредоточенно обдумывала.

– Здесь у тебя заботы собираются в складки, чаще, чем тебе хотелось бы, – сказал я.

Виски. С тонкими голубыми жилками, которые пульсировали под кожей.

– Здесь у тебя болит голова, когда устаешь.

Глаза. Маленькие морщинки в уголках. Те самые «гусиные лапки», которые она, наверное, пыталась скрыть. Я поцеловал каждую. Кожа там тонкая-тонкая, как лепестки.

– Здесь ты щуришься от солнца, – прошептал я. – Или от злости.

Веки. Едва заметно дрогнули, когда я их легко поцеловал.

Губы. Немного сухие от ветра и зимы. Опухшие от поцелуев и секса. И левый уголок чуть приподнимался выше правого, создавая ту самую асимметрию, которая сводила меня с ума с первой минуты.

– Здесь ты покусываешь, когда нервничаешь, – произнес я, и губы разомкнулись в тихом, прерывистом вздохе. – Или когда говоришь «нет», даже если хочешь сказать «да».

Глава 13. Невозвращение

Алиса

Утром меня разбудило размеренное сопение Макса за спиной и полное безмолвие за окном. Метель закончилась, а вместе с ней закончилось и волшебство вчерашней ночи.

Я лежала, не шевелясь, прижимаясь спиной к горячему мужскому телу. Большая, волосатая рука лежала на моей груди нагло, по-хозяйски. С таким правом, словно мы спали вместе двадцать лет, а не одну ночь. Бессовестная мужская рука. От этого чужого, слишком личного прикосновения меня прошиб холодный пот.

Бля-я-я-я… Вот же я дура!

Семнадцать лет разницы…

Твою ж мать!..

Мой паспорт, постукивающий по стойке…

И сопение Макса мне на ухо, во сне.

Директор бюро и фотограф, чтоб его!

Аэропорт. Снег. Коттедж…

Отдельные слова, обрывки образов в голове начали складываться в безжалостный перечень фактов.

Факт первый. Мое тело помнило все. Каждое прикосновение, каждый стон, каждое слово, сказанное шепотом в темноте. Темные засосы на груди и пятна синяков на бедрах буквально кричали о том, чем именно я занималась прошедшей ночью. Все внутри было наполнено бесстыжей негой. А еще внизу живота до сих пор ноюще потягивало.

Факт второй. Сопящий за спиной мужчина почти на семнадцать лет моложе меня. Семнадцать лет разницы! Мне сорок один. Семнадцать лет назад мне было двадцать четыре. Человек, который сейчас дышит мне в шею, в те времена, наверное, собирал покемонов или что они там делали в младших классах. Его ладонь на моей груди – никакая не романтика вовсе, а грубая арифметическая ошибка.

Факт третий. Я, Алиса Сергеевна Гранина, директор архитектурного бюро с ежемесячным оборотом, о котором он, скорее всего, даже не догадывается, провела ночь со случайным мужчиной. С фотографом, которого встретила в застрявшем аэропорту. Встретила, блин, позавчера! О чем я вообще думала?!

Я позволила ему смотреть на себя так, как не позволяла никому. Я позволила ему… увидеть меня. И что в итоге? Я здесь, голая, с засохшими следами безудержного секса между ног. В чужой кровати с мальчишкой, которого пару дней назад и знать не знала.

Безжалостная правда ударила сразу и прямо по мозгам: я допустила слабость. Абсолютный провал.

Я задержала дыхание, сделала микроскопическое движение, пытаясь отодвинуться. Осторожно, сантиметр за сантиметром, как сапер, высвободилась из-под этой наглой руки и встала босиком на холодный пол. Замерла, прислушиваясь к ровному сопению. Прижала ладонь к груди, но не помогло: собственное сердце колотилось слишком громко.

Вот оно – утро после. Всегда наступает утро после. Волшебство заканчивается ровно в тот момент, когда нужно снова надеть бюстгальтер и почистить зубы. Внешний мир, подтверждая мои опасения, подал первый знак. На тумбочке, где лежал мой мертвый с вечера телефон, замигал тусклый зеленый огонек. Связь вернулась.

Я нашла на полу белье, блузку, джинсы, свитер, сгребла все в охапку и, пригнувшись, скрылась в ванной. Наспех привела себя в порядок, натянула одежду. Белье спрятало доказательства секса с ним. Джинсы – ноги, которые обнимали его за бедра. Свитер – кожу с красными царапинами от его щетины. Каждым предметом я скрывала улики собственной слабости.

В зеркало даже смотреть было страшно. Лицо немного опухло, гнездо на голове, под глазами залегли тени. Да, все ожидаемо. Да, Алиса, ты живая женщина. Да, твои сорок лет – не приговор, а просто цифра в паспорте. Все так. Пока ты не взглянешь в зеркало.

Кое-как приведя себя в порядок, я бесшумно выбралась обратно в комнату. Последним щитом стал наглухо застегнутый пуховик. Я снова была упакована, запечатана и готова к отправке в нормальную жизнь. Только тогда я позволила себе обернуться и посмотреть на него.

Макс спал на боку, подложив руку под щеку. Утренний свет падал из окна прямо на него, выхватывая взлохмаченные волосы, длинные ресницы, подбородок с небольшой ямочкой посередине, которую я вчера так упоительно целовала. Щетина чуть отросла за прошедший день и стала темнее. Но даже с ней Макс выглядел еще более молодым и беззащитным. Таким, каким, наверное, бывал только во сне.

Прекрасный юноша. Совсем не тот собранный, сосредоточенный мужчина, что вчера водил пальцами по моей коже, ласкал меня языком, стонал, толкаясь во мне. Нет, сейчас, при свете дня, я видела, что в постели мирно спал совершенно другой человек. Вот такой он, оказывается, на самом деле, а не тот образ, которому я поддалась.

«Точнее, отдалась, – поправилась я мысленно. – Да ты просто молодец, Асечка! Превзошла саму себя».

От этой мысли закололо в груди. Возможно, сердце. Или совесть, раздавленная стыдом. Так нельзя! Встреча с Максом оставалась самым опасным событием, случившимся со мной за последние годы. Не потому что он мог причинить вред, как раз наоборот. Он воплощал собой все, от чего я бежала: спонтанность, безрассудную нежность, иррациональную веру в знаки. Все, что не вписывалось в мою жизнь.

Телефон на тумбочке снова завибрировал, подтверждая конец объявленной передышке. Я разблокировала его, набрав в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду. На экране одно за другим всплывали уведомления. Авиакомпания извинялась и предлагала вылет в Москву сегодня в четырнадцать сорок. Секретарша Марина писала:

«Алиса Сергеевна, свяжитесь, как только появится возможность. Все встречи перенесены, но по «Атланту» срочные вопросы от заказчика. Жду».