Чёртов овраг

Глава 1

Осёновка встречает Игоря тишиной. Шестнадцать лет, а он уже изнывает от скуки к исходу второго дня. Бабушкины рассказы о соседях, расспросы о родителях, о школе, запах старого дерева, въевшийся в стены насквозь.

На третье утро он хватает плетёную корзинку и нож.

— По грибы? — Бабушка поднимает на него глаза. — Только в Чёртов овраг не ходи, Игорек.

— А что там? — спрашивает он автоматически, уже поворачиваясь к двери.

— Место гиблое, — её голос становится тише. — Давно. Парень один погиб. С дерева рухнул. Охотники поговаривают… видели его. Ходит он по лесу как неприкаянный.

Мурашки пробегают по его спине ледяными иголками. Он просто кивает. Выходит. «Чёртов овраг». Слова звучат в его голове как вызов. Любая мистика — желанное развлечение в этом царстве спёртого покоя.

Лес за околицей поглощает его мгновенно. Солнце пробивается косыми лезвиями сквозь чащу. Мир становится зеленоватым полумраком. Шуршание его собственных ног по листьям кажется кощунственно громким.

Грибы попадаются почти сразу. Корзинка тяжелеет. Он увлечён. Углубляется дальше, чем планировал.

Местность меняется незаметно. Деревья кривятся, как скрюченные пальцы. Почва превращается во влажную, зыбкую трясину. Воздух холодеет на несколько градусов — резко, будто шагнул в гигантский холодильник. Он останавливается. Оглядывается. Впереди зияет тёмная расщелина. Овраг? Всё внутри него кричит: разворачивайся. Сейчас же.

Но взгляд цепляется за крест у подножия старой сосны. Сосна почти чёрная, как обугленное бревно.

Он подходит ближе. Деревянный, покосившийся крест воткнутый в землю. Древесина серая, изъеденная временем, никаких надписей, никаких дат. Только глубокие трещины.

Он тянется, чтобы прикоснуться.

И тут пение птиц замолкает. Стихает стрекот кузнечиков. Замирает даже ветер.

Он чувствует на своей спине взгляд и резко оборачивается. Спотыкается о корни. Падает.

Перед ним стоит парень. Лет двадцати. Высокий. До болезненности худой. Старомодный чёрный костюм висит на нём, как на ржавой вешалке. Лицо пепельно-серого цвета.

А глаза… Господи, глаза.

Совершенно чёрные. Без белка. Без блеска. Матовые, как пуговицы на старом, выброшенном пальто. Он не дышит. Не шевелится. Просто стоит и смотрит. Пустым, ничего не отражающим взглядом — на Игоря.

Сердце Игоря заколотилось где-то в горле. Громко. Глухо. Как молоток по мокрому мешку. Он пытается отползти. Мышцы не слушаются. Они одеревенели.

И тогда «покойник» открывает рот.

Не так, как люди. Челюсть отходит неестественно, будто на сломанных шарнирах. Из чёрной глубины горла вываливается дым. Густой. Маслянистый. Чёрный, как смоль. Он не рассеивается. Он стелется. Извивается. Сжимается в змеиную голову с угольными глазами.

Дым тянется к Игорю. И с ним приползает холод. Пронизывающий до самых костей.

Инстинкт бьёт током по спящим нервам. Паралич отпускает. Игорь вскакивает. Бросается прочь. Корзинка летит в сторону, грибы рассыпаются по грязи. Нож теряется в траве.

Сзади — шелест. Не шагов. Нет. Именно шелест. Сухой, стремительный, будто кто-то огромный и лёгкий скользит по опавшим листьям со скоростью змеи.

Он бежит. Ветки хлещут его по лицу, царапают кожу. Цепляются за куртку, тянут назад, будто живые. Он не оглядывается. Не смеет. Но чувствует — он рядом. Присутствие нарастает за спиной. Сжимает пространство. Бежать становится невыносимо тяжело.

В ушах — высокий, пронзительный звон. От ужаса. От нехватки кислорода. Деревья мелькают смутными, плывущими тенями. Он уже не понимает, куда бежит. Только вперёд. Прочь из этого места.

Справа — движение.

Игорь поворачивает влево. Спотыкается о поваленное дерева. Едва удерживает равновесие.

Покойник — уже перед ним. В трёх шагах. Стоит между берёз.

Медленно, почти церемонно, протягивает руку. Длинные, землистые пальцы. Ногти тёмные, скрюченные. Они изгибаются, готовясь вцепиться.

Игорь отходит. Спина с глухим ударом врезается в ствол сосны. Кора впивается в куртку. Пути к отступлению нет.

Он замирает. Смотрит в приближающуюся пустоту этих чёрных глаз. И видит в них своё собственное лицо. Искажённое. Белое от ужаса. С широко открытым, беззвучно кричащим ртом.

Рука хватает его за куртку. Прикосновение — это шок. Не просто холод. Оно высасывает тепло. Вытягивает жизненную силу, как пиявка. Темнота накатывает мгновенно, заползая черными пятнами по краям зрения.

Игорь прыгает в сторону.

Хлопок рвущейся ткани звучит как выстрел. В мёртвых пальцах остаётся клок синей синтетики. Игорь выскальзывает. Падает на колени. Отталкивается руками от земли.

И бежит. Не чувствуя ног. Не слыша собственного хриплого дыхания. В голове стучит одинокая, неумолчная мысль: «Прочь из леса».

И будто в ответ, сквозь частокол стволов проглядывает просвет. Крыши домов, заборы.

Он выбегает на обочину грунтовой дороги. Прямо перед ним — покосившиеся ворота огорода. Ноги подкашиваются. Он встает на колени, давясь сухими, рвущими горло всхлипами.

Собирает волю в кулак. Поворачивает голову.

Покойник стоит на краю леса. Чётко на линии, где кончается полог крон и начинается пожухлая трава у колеи. Не переступает её.

Медленно, с отвратительной небрежностью, покойник поднимает руку. В его пальцах клок синей ткани. Он подносит её к носу. На миг в глубине глазниц вспыхивает тусклый, багровый отсвет — как отблеск далёкого пожара.

Затем он разворачивается. Бесшумно скользит в чащу. Растворяется в зелени, не оставляя следа.

Игорь сидит на пыльной дороге. Мелкая дрожь бьёт его, как током. Солнце припекает спину, но внутри — лёд. Всё ещё тот, пронизывающий до костей холод. Он поднимается. Пошатывается. Идёт к дому, не оглядываясь.

Бабушка сидит за кухонным столом. Чистит картошку.

— Что с тобой? — поднимает взгляд на внука. — И где корзинка?

Взгляд её падает на разорванную куртку. На грязь. На его лицо. Черты её внезапно сползают вниз, становятся восковыми, неживыми.