Четвертый темп.

Пролог.

В доме Лерских ужин начинается ровно в восемь.

Это закон. Неписаный, но нерушимый, как заветы предков, которых я в глаза не видела. Мать следит за ним строже, чем за графиком кормления лошадей, хотя лошадей она не любит. Боится. Особенно одну.

— Агата, убери локти со стола.

Я убираю. Мне девятнадцать, а я до сих пор убираю локти, потому что Виктория Лерская не терпит нарушений. Ни в чём.

Она сидит во главе длинного дубового стола, доставшегося нам неизвестно от кого. Говорят, ещё прадедушка привёз его из самой Польши, но я не проверяла. Волосы матери уложены в идеальный пучок — ни одного выбившегося волоска. Макияж безупречен, хотя дома, вечером, без гостей. Улыбка приклеена ровно настолько, чтобы никто не спросил, всё ли в порядке. Но мы не спрашиваем. Мы привыкли.

Свечи горят. Мать считает, что электричество убивает аппетит. На самом деле она считает, что при свечах морщины незаметны.

Слева от неё — Елена.

Старшая сестра. Ей двадцать восемь, и она до сих пор самая красивая женщина в этой комнате, даже когда не спит трое суток. Сегодня она не спала. Я вижу это по глазам — они потухли, как угли, которые никто не раздувает. Она смотрит в тарелку и почти не ест. Рядом с ней Алексей.

Алексей Громов. Появился в нашей жизни полгода назад, и до сих пор странно видеть его за этим столом. Он не наш. Не Лерский. У него руки рабочего, хотя он теперь в костюме. Он любит её. Это видно за километр — по тому, как он касается её руки, как подаёт салфетку, как смотрит, когда она не видит. Мать эти взгляды не одобряет. Она считает, что любовь — это не про брак. Брак — это про статус. Но Елена уже один раз вышла замуж по статусу, и тот брак кончился смертью.

Дмитрий Ветров. Я почти не помню его. Помню только, как он смеялся — громко, по-настоящему, так, что лошади в конюшне прядали ушами. Потом его не стало. И Елена полгода не выходила из комнаты.

Алексей вернул её к жизни. И ещё — Ника.

Ника сидит между ними, маленькая, светлая, с косичками, которые Елена заплетала утром наспех — одна выше другой. Пять лет. Дочь Елены и того, погибшего Дмитрия. Она рисует на бумажной салфетке, высунув язык от усердия. Лошадка получается кривой, с непомерно длинной шеей и хвостом-метёлкой. Но я узнаю её.

— Это Риттер? — спрашиваю я шёпотом, чтобы мать не услышала.

Ника поднимает голову и кивает. У неё выпал передний зуб, и улыбка теперь щербатая, тёплая, нелепая. Я улыбаюсь в ответ, и на секунду в груди что-то оттаивает.

Справа от матери — Полина.

Средняя сестра. Адвокат. Двадцать четыре года. Она сидит рядом с отцом — всегда рядом с ним, когда мать не видит. Если бы мать замечала это, она бы давно устроила скандал. Но мать замечает только то, что хочет замечать.

Полина молчит. Она вообще много молчит, но сегодня особенно. Смотрит в тарелку, но я знаю этот взгляд. Это не усталость. Это мысль. Она что-то нашла — в документах, в цифрах, в бумагах, которые приносит домой и запирает в сейф. Я не знаю, что именно. Но когда она так смотрит, лучше не подходить.

Отец сидит напротив меня.

Сергей Лерский. Директор «Конного двора Лерских». Бывший мастер спорта. Человек, который научил меня держаться в седле раньше, чем ходить.

Он режет мясо. Медленно, тщательно, будто это самая важная работа в его жизни. Он не поднимает глаз. С тех пор как мать перестала с ним разговариваться иначе чем при гостях, он научился есть так, будто ничего вокруг не существует. Только иногда, когда мать смотрит в другую сторону, он поднимает взгляд.

На меня.

Я не знаю, что значит этот взгляд. Гордость? Вина? Тоска? Может быть, всё сразу. Может быть, ничего. Я перестала гадать.

— Агата.

Голос матери врезается в тишину, как нож.

— Ты опять ночевала в конюшне? От тебя пахнет конём.

Я молчу. Потому что это правда. Я всегда пахну конём. Даже когда моюсь три раза в день, запах остаётся в волосах, в коже, в лёгких.

— Это Риттер, — отвечаю я.

— Я не хочу, чтобы моя дочь пахла лошадью.

Я смотрю на неё. Хочется сказать: «А я не хочу жить в доме, где все врут». Хочется спросить: «Ты знаешь, что Елена не дочь отца? Ты знаешь, что Полина видит то, чего не должна? Ты знаешь, что я видела в конюшне той ночью?»
Но я молчу. Потому что если я это скажу — начнётся скандал. А я устала от скандалов. Я устала от этого стола, от этих свечей, от этой семьи, где каждый носит маску.
Ника дёргает меня за рукав.
— Тётя Агата, а Риттер правда чёрный-пречёрный? Как ночь?
— Правда.
— А он злой?
— Нет. Он просто не любит, когда его боятся.
Я смотрю на мать. Она отводит глаза. Риттер однажды щёлкнул зубами в миллиметре от её пальцев — не укусил, только предупредил. С тех пор она обходит его стойло по широкой дуге. Для неё он — зверь. Для меня — единственный, кто никогда не врёт.
Ужин кончается.
Все расходятся: мать в свою спальню с ноутбуком, отец в кабинет, Елена с Алексеем и Никой — наверх, Полина запирается у себя. Я выхожу на крыльцо.
Осень давно вступила в свои права. От конюшни тянет сеном и ещё чем-то тёплым, живым. Там горит свет.
Глеб ещё работает.
Глеб Корытов. Старший тренер. Пятьдесят лет, седина в висках, руки в мозолях, глаза, которые видели всякое. Он садил меня в седло, когда мне было пять. Он учил Риттера доверять людям. Он единственный в этой конюшне, кому я верила так же, как отцу.
Я сажусь на ступеньки, обхватываю колени руками и смотрю на свет в окне конюшни. Три ночи назад я тоже сидела здесь. А потом пошла проверить Риттера.
Я не знаю, что заставило меня пойти. Может, сон. Может, предчувствие. Может, просто любовь.
Конюшня была тёмной. Но не полностью. Изнутри, сквозь щели в воротах, сочился жёлтый свет — не основной, а от лампы-переноски.
Я прижалась к стене, обогнула угол и заглянула.
Глеб был там. И двое других мужчин. Одного я узнала — он иногда приезжал забирать лошадей на продажу. Второй был незнакомым, с жёстким лицом, на котором не читалось ничего.
Они грузили в коневоз ящики.
Не длинные тюки с сеном, не коробки с амуницией. Металлические кейсы. Ровные, тяжёлые, один к одному.
— Этот завтра уходит в Гамбург, — сказал Глеб. Голос был спокойным, деловым, чужим. Не тем, которым он говорил со мной. — Документы в порядке, ветконтроль подмазан. В седле — пять кило, понял? Не перепутай.
Человек с жёстким лицом кивнул.
Я зажала рот рукой. Риттер.
Я перевела взгляд на его денник. Он стоял там. Не спал. Уши вперёд, ноздри раздуваются, глаза смотрят прямо на меня.
Он знал, что я здесь.
И молчал.
Ни звука. Ни движения. Ни единого всхрапа, который мог бы выдать меня. Он просто стоял и смотрел, как я пятилась назад, в темноту, пока не споткнулась о порог, пока не выбежала наружу, в ночь, под дождь.
Я не помню, как добежала до дома.
Помню только, что в ушах стучало: «В седле пять кило... В седле пять кило...»
Я не знала тогда, что это значит. Не знаю и сейчас. Но знаю, что с той ночи всё изменилось.
Риттер фыркает где-то в темноте.
Я поднимаю голову. Он не видит меня отсюда, но он знает. Он всегда знает, когда я рядом. Мы связаны чем-то, чему нет названия. Может, это единственная настоящая связь в моей жизни.
Завтра я пойду к нему.
Завтра я пойду к Глебу и посмотрю ему в глаза.
Завтра я всё выясню.
А пока — ночь. Тишина. И страх, который сидит под рёбрами и не даёт дышать.