Чокнутые асы

Предупреждение

Это тёмное скандинавское фэнтези с обратным гаремом. Здесь все злодеи. Главные герои — психи. Одержимость, сталкинг и убийства входят в пакет.

Они пройдут тернистый путь от врагов к возлюбленным, но чувства будут зарождаться долго.

В тексте содержатся сцены 18+, нецензурная брань, а также графические описания жестокости, насилия и страданий, так что будьте осторожны, ступая на тёмную тропу Хельхейма.



P.S. автор знает скандинавскую мифологию, и все отступления от «канона» — авторский замысел.

Пролог

Хел

Сегодня она умрёт.

Я знала это также ясно, как и то, что солнце встаёт на востоке и исчезает на западе.

Этой ночью всё решится.

— Хелена... Хелена... — сипло звала некогда сильная и бойкая воительница, слепо шаря костлявой рукой по постели. Я стиснула зубы, схватила её холодную ладонь и отчаянно сжала.

— Я здесь, матушка. Здесь. С тобой.

До конца.

Жгучие слёзы покатились по щекам.

За окном гремел гром, по крыше и стёклам с новой силой забарабанили ледяные капли. Ставни нашей хижины дребезжали на порывистом ветру, и только ржавый засов между ручек не позволял им открыться и впустить в дом холод осеней бури.

Впрочем, какая разница? Буря уже бушевала в моей душе.

В мрачной комнатке было душно и муторно. Трещали поленья в пылающем очаге, едкий горько-сладкий дым от тлеющих в мисочке трав, забивался мне в ноздри и вызывал тошноту. Я стояла на коленях возле тюфяка, на котором лежало исхудавшее тело, больше похожее на скелет обтянутый кожей, чем на человека. Женщину.

К горлу подкатывал ком, по загривку градом катился пот, пропитывая ворот льняной туники. Капли струились по мертвенно-бледному лицу матушки и затекали в искаженный мукой рот.

Но она не страдала. Не так как прежде.

Я потратила последние наши гроши на покупку дурман-трав. По словам торговки, они снимают боль.

Мама зарабатывала нам на жизнь охотой. Продавала на местном рынке убитые тушки и пушнину. Я была слишком мала и труслива, чтобы ей помогать. И два месяца назад, когда её здоровье сильно пошатнулось, нам пришлось затянуть пояса.

Мы обе заметно потеряли в весе, но матушке приходилось хуже, чем мне. Весь наш скудный ужин она отдавала мне, отговариваясь, что не хочет есть. Утром её бил озноб, а ночами она металась по тюфяку с жалобными стонами и лихорадочным бормотанием. Она всё умоляла кого-то, просила прощения или кричала: «Нет!», — да так жутко и дико выгибалась в спине, что я вскакивала с постели, чтоб её разбудить.

Поутру я спрашивала, что ей снилось? А она недоуменно смахивала присохшие к щекам слезы, растягивала треснутые губы в бледной улыбке и отвечал: «Не важно».

Затем дрожащей рукой брала лук с крючка на стене, гладила меня по голове, твердя, что всё в порядке, что мы справимся, и уходила на охоту за нашим обедом. Но всё чаще возвращалась с пустыми руками.

Мамочка скрывала от меня своё состояние. И пусть за двенадцать лет я привыкла к тайнам, эта меня тревожила и бесила. Ведь я видела, как ей плохо. Видела, как она харкает кровью в замаранную тряпку. Видела её мучения по ночам. Замечала, как жрет её красоту и силу невидимый враг.

И страдала вместе с ней от бессилия что-либо исправить.

Болезнь. Самое худшее и страшное чудовище. С ним нельзя выйти в чисто поле и сразиться раз на раз. Оно прячется, берёт хитростью и измором. И побеждает, если крепость твоего тела не может пережить изнуряющую осаду.

Без слёз я не могла поднять нож на несчастных курочек или кроликов, но это чудовище желала прикончить жесточайшим образом.

— Хелена!.. — матушка с хрипом схватилась за грудь, слепо шаря мутными карими глазами по комнате. Под её веками залегли глубокие тени, лицо заострилось, а скулы впали.

Я подавила всхлип и подтолкнула к ней ближе мисочку с чадящими растениями. От едкого дыма першило в горле, но я сдерживала кашель.

— Я тут, мам. Тут.

Она не видела меня.

То ли дурман-травы подействовали, то ли болезнь окончательно вгрызлась в неё своими когтями.

Три дня назад на охоте мама попала под проливной дождь, и это решило её судьбу. Дома она слегла с лихорадкой, а я, не вынеся её страданий, отдала последние сбережения за обезболивающее.

Не знаю, что со мной будет завтра, что я буду есть и как выживать одна в суровом к сиротам мире, но сейчас меня не беспокоило ничто кроме состояния матушки. В тёмном уголке души я представляла, что просто лягу и умру вместе с ней.

— Хелена! — хрипло воскликнула она на вдохе и крепко, почти до боли, стиснула мои пальцы. — Слушай!.. Послушай, девочка моя…

— Да? — я с дрожью склонилась ухом к её сухим губам.

— Не выходи из дома в Ночь Дикой Охоты, — обжёг меня свистящий шёпот. — Не выходи, моя девочка. Что бы не… Пока… Пока не минует твоя двадцать первая весна. Не выходи… Обещай…

— Об-бещаю, — заикнулась я, задыхаясь от слез и кусая трясущиеся губы.

Она уже не слышала меня. Её грудь застыла, взгляд замер в одной точке, в тёмных глазах погас свет, а мозолистая рука повисла камнем в моей хватке.

— Неееет! — закричала я и горько разрыдалась, уткнувшись лицом в её живот. Жадно зарылась хлюпающим носом, в её застиранную рубашку пытаясь почуять родной, успокаивающий запах: молоко, вересковый мёд, легкие нотки звериного мускуса — и задохнулась от боли в груди.

Тонкий, затхлый аромат смерти забил всё.

Сухоцветы. Гнилые нитки. Едкий пот. Дымная горечь.

Глава 1

Хел

Месяц спустя

Настойчивый стук в дверь разбудил меня.

— Открывай, Хелена!

Наставница вернулась.

Я скатилась с подстилки из волчьей шкуры и охнула от боли в ступне. За почерневшим от крови бинтом проступали витиеватые воспалённые рубцы. Они испещряли подошву и пальцы и горели так, будто их сунули в огонь, а не пропороли клинком.

А всё потому, что Вейг не понравилось, как «резьба» с прошлого полнолуния бесследно зажила. В это — ей пришлось вспарывать ещё нежную, розовую и чувствительную кожу повторно. Вот только на сей раз свежие порезы она заливала каким-то треклятым едрёным зельем, от которого у меня глаза на лоб лезли, а тело били судороги.

Оно с омерзительной вонью и шипением стягивало раны почти в момент, однако так мучительно и обжигающе больно, что я сорвала горло от часов беспрерывного визга.

Я кричала и дергалась, привязанная к столу ремнями, хотя искренне старалась застыть, не рыпаться и глотать всхлипы, чтобы не нервировать вёльву. Когда она «нервничала» её голос, поющий незнакомые гимны, становился громче, а нож резал глубже и резче.

Как понимаете, по ощущениям это полный… писец.

Белый, отъевший и пушистый.

Мне нравились эти белые лисицы, но не когда их метафорический собрат кусал меня за задницу.

В общем, пытка длилась и длилась. Сознание не терялось, как бы я не умоляла богов об этом. А потом Вейг обрадовала меня, что процедура будет повторятся каждое полнолуние, пока… Не знаю. Колдунья не делалась со мной планами на будущее. Не объясняла, зачем всё это. Не считала нужным.

Я подозревала, что эта резьба по плоти — какой-то ведьмовской эксперимент. Ритуал. Видела в доме у вёльвы множество книг по магии, ритуалам, травам. Хотя язвительный голосок в голове не раз твердил, что она может оказаться обычной садисткой. А мои страдания — её бессмысленной блажью.

Хотя, даже если у них есть смысл, ничто не изменит факта, что для меня сия процедура — пытка. Я так и прозвала для себя это время на разделочном столе — пытка.

Вейг не согласилась бы. Она относилась к своей рутине мясника, как к созданию великого шедевра. И любовалась своим творением крови и агонии, как цверг-кузнец легендарным мечом. Истекая фанатичной слюной, в общем.

В дверь забарабанили громче.

— Хелена!

Я привычно скривилась и запрыгала к входу на одной ноге. Стальной ошейник неприятно бился о ключицы.

— Иду!

С тех пор как вёльва забрала меня, я возненавидела своё полное имя.

Руки уперлись в деревянные доски для равновесия. Пальцы привычно сняли цепочки и сдвинули с лязгом тугие засовы. Признаться, искушение проигнорировать ведьму и захрапеть на волчьей подстилке, было велико, но животная трусость заставляла шевелиться и не провоцировать гнев колдуньи. Я догадывалась, чем он грозил мне в следующую полуночную встречу на столе.

Дверь распахнулась, впуская дневной свет, прохладу осени и запах прелой листы. Жестокая красавица Вейг втолкнула внутрь какого-то ребёнка в слишком большом плаще, вошла следом и заявила с акульей улыбкой:

— Это твой новый брат, Хелена! Принимай гаденыша. Выдели место в своей конуре, дай тряпки и так далее. Ну, ты поняла! — небрежно махнула она, скинула плащ на лавку и ушла копаться в своём стеллаже с банками-склянками, где лежали всякие травки, корешки и сухоцветы.

Больше мы её не заботили.

Я стояла на пороге, разглядывая своего нового… брата по несчастью. Он был ниже меня на пол головы, зябко кутался в волочащийся по земле плащ, боязливо озирался по сторонам и принюхивался, точно зверь.

Я протянула ладони, чтобы забрать его верхнюю одежду, но мальчишка вдруг оцарапал меня, как дикий котенок, и зашипел.

Мило!

Из тени капюшона сверкнули жёлтые глаза со змеиным зрачком и вострые резцы.

Или нет.

Я должна сказать очаровательно?

Всегда мечтала о домашнем животном младшем брате.

Улыбка расплылась по моим губам, пусть я и старалась сдерживать её, руки поднялись в жесте капитуляции.

— Прости, я напугала тебя? — произнесла ласково. — Я Хел. Живу тут… с ней, — быстрый взгляд на суетящуюся у котла Вейг. Пальцы коснулись «ошейника», ком встал в горле, но я быстро сглотнула его. — Просто хотела помочь тебе раздеться. Этот плащ наверное весит целую тонну? — неловко пошутила, поджимая раненую ногу.

Мальчик долго смотрел на неё. Затем перевёл свои странные глаза на моё лицо, моргнул, неопределённо повел плечом, и позволил снять с него дорожную одежду да повесить на крючок у двери.

Я обернулась и…

Боги Асгарда!..

Дыхание перехватило.

Мальчик походил на выточенную изо льда скульптуру. Белые и струящиеся, как шёлк, волосы до лопаток, сероватая кожа, вострые черты лица, тонкий нос, брови вразлет и, на удивление, аккуратные мягкие и полные губы. Но не это поразило больше всего, а… чешуйки. Золотисто-голубые, переливающиеся, как льдинки на свету, тонкие чешуйки на высоких скулах и висках, на тыльной стороне ладоней с чёрными когтями на пальцах.

Глава 2.1

Хел

8 лет спустя…

Морщась, я села на столе после очередного сеанса пыток, придерживая окровавленную простынь у голой груди. Шерстяные рейтузы потно обтягивали мои ноги и защищали от кусачих сквозняков.

— Хорошо, хорошо, — с дикой улыбкой бормотала Вейг, разглядывая свежие алые рубцы на моём плече. Её палец кружил по спирали сложного узора, посылая по моим нервам импульсы агонии. Я стиснула зубы и уставилась сухими глазами на пучки трав под потолком так, словно собираюсь их расчленить.

Вдох. Один, два, три… Выдох. Четыре, пять, шесть…

Спокойно, Хел. Худшее позади. Помни о главном.

Ярость сводила мои мускулы и отдавалась дрожью в сжатых кулаках. Я не могла навредить вёльве. Стальной артефакт на моей шее надёжно защищал Вейг от восстания рабов. Проверено. И записано в мысленный блокнотик с пометкой: «Не повторять!».

Я покосилась на колдунью почти слепым глазом, видя всё в тенях и серой дымке. Нутро сжалось.

— Чего хорошего? — вырвалось с рыком. Я одернулась от её холодных и липких, как пиявки, пальцев и спрыгнула на скрипучий пол. Рубцы опасно стянулись, грозя лопнуть, и я затаила дыхание, отсчитывая секунды. Спокойствие. Мне не нужна ещё одна порция ядрёного «заживительного» зелья.

— Хорошо продвигаемся, — на удивление, благодушно ответила Вейг и отправила свои ножи-когти в миску с водой.

Бросила на неё настороженный взгляд и нахмурилась. Вёльва тот ещё псих, когда дело касается её увлечений, и готова в захлёб рассказывать о своей деятельности, новом зелье или каком-нибудь факте об очередном растении, но все вопросы о «татуировке» она старательно пропускала мимо ушей. Точно глохла и немела.

Её словоохотливость сейчас не могла не напрячь.

Не зря…

— В следующее полнолуние я завершу твою шею и возьмусь за лицо. Ещё пару лун и мы наконец-то закончим наше творение!

С тех пор, как я начала добровольно ложиться под нож, творение стало «нашим».

Она расхохоталась, как злой гений, и закружилась по кухне.

Я же… Одним богам известно сколько сил мне стоило сохранить каменное лицо, а затем распрямить спину, будто я не стояла на грани истерики.

Вдох. Семь, восемь, девять… Выдох. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Я облизнула пересохшие губы.

— Хорошо, — ни хрена подобного, но голос прозвучал ровно. Хвала мне. Пальцы правой, чистой, руки вцепились в простыню. — Пойду, приведу себя в порядок, наставница.

Она с улыбкой махнула ладонью и погрузилась в очистку кинжалов от моей крови.

Взгляд упал на багровые разводы, въевшиеся в столешницу за восемь лет пыток, и я отвернулась, зашагала к корыту с водой возле первой книжной баррикады.

Пальцы привычно окунули чистый край простыни в прохладную воду и осторожно приложили ткань к свежим порезам. Жар столкнулся со льдом. Сквозь зубы прорвалось шипение.

Вдох. Один, десять, двадцать…

Взор невольно упёрся в крупный осколок зеркала, висящий на стене над корытом. Из него смотрела бледная девица с впалыми щеками и усталыми глазами разных цветов. Одним зелёным, как бутылочное стекло, вторым — чёрным. На него падала со лба длинная седая прядь, остальные волосы тёмным водопадом стекали с костлявых плеч на маленькую, как у подростка, грудь и выпирающие рёбра.

Что сказать? Мы жили впроголодь, а вёльва, по-моему, питалась знаниями. Или нашими страданиями?

Всю левую сторону моего туловища, от пальчиков ног до ключицы, усеивали белые короткие и длинные, плавные и резкие линии, изгибы и зигзаги шрамов. Они скалывались в одну понятную лишь Вейг картину, но в некоторых символах угадывались руны асов и альвов. Однако большинство знаков оставалось для меня загадкой. И пусть некоторые письмена находились в книгах вёльвы, ни я, ни Ёрм не могли их прочесть.

Свежие красные рубцы на плече и лопатке горели, как дерьмо, и напоминали о последних словах ведьмы.

В следующее полнолуние она возьмётся за лицо.

Я сглотнула постыдный всхлип и криво усмехнулась своему несчастному отражению. Чёрные брови дерзко изогнулись, глаза сверкнули зло, вздёрнутый нос надменно приподнялся, а полные губы искривились.

Ты уже урод, Хел. Страшная, тощая, в шрамах. Чего плачешься? Разве ты уже не смерилась, что помрёшь девкой? Ни один парень в здравом уме не полюбит тебя.

Скрипнула входная дверь, морозный ветерок проник в натопленную избу. Колкие мурашки пробежали по телу, соски напряглись. Я зябко поёжилась и оглянулась.

Ёрм завёл козу в дом, уставился на меня осоловело, но тут же моргнул, теряя всю сонливость. Спешно захлопнул ставню, задвинул засов и принялся скидывать валенки и заячий тулуп. Я слегка кивнула ему и принялась оттирать присохшую кровь с кожи.

— Эй, змей! — окликнула его вёльва, не глядя. Она уже что-то снова молола в ступе и варила в котле над очагом в стене. — Нацеди мне своего яду, раз уж вернулся.

Глава 2.2

***

Я удобнее перехватила пустую корзинку, накинула капюшон маминого плаща и вышла из избы в зимнее утро. Мороз обжёг щёки, пар сорвался с губ, но я с наслаждением втянула запах снежного леса и обернулась на здание, ставшее мне домом на восемь с лишним лет.

Изба ведьмы была крошечной и ветхой на вид, поросшей мхом, с потемневшими от времени окнами и прохудившееся крышей, но внутри она являлась длинным и просторным домом. С добротными стенами и полом. Множеством полок, бесценных книг и свитков, банок с декоктами и зельями, горшками с растениями.

Я подозревала, что при постройке «избы» не обошлось без колдовства.

— Не тормози, Хелена! — прикрикнула Вейг с порога. — Мне нужны эти корни как можно скорее!

— Уже бегу! — прокричала я и, путаясь в юбках, поспешила в ближайшую деревеньку.

Снежок и веточки хрустели под сапогами.

За эти годы многое случилось. Из пленницы вëльвы, я переобулась в ученицу-пленницу вëльвы. Как так?

Однажды я как обычно лежала на шкуре, терпя мелкие судороги в заживающей ноге, и от скуки наблюдала за Вейг. Она сноровисто перебирала склянки, резала травы и коренья, бросала их в котёл и что-то радостно напевала, помешивая жижу поварешкой.

Только за своим занятием она становилась такой: благодушной и расслабленной.

Не успев подумать, я спросила, что она готовит. И понеслось…

Как уже говорила, Вейг могла взахлёб рассказывать о своей работе, о магии зелий, о растениях и ядах, делиться знаниями, пока они не касались моих шрамов-татуировок. Что ж, на безрыбье… взяла, что дали.

Ухватилась за проблеск надежды на освобождение. Ведь в порыве вдохновения Вейг могла поведать что-то о моём ошейнике или как его снять. В итоге я получила массу полезных знаний о травах и взварах, а также немного ослабила свой поводок. Теперь меня отпускали в лес за всякими растениями и на рынок в ближайшую деревню.

У Ëрма дела обстояли хуже. Он выразительно игнорировал существование ведьмы, мало разговаривал первые дни (как выяснилось, потому что плохо знал наш язык) и из-за своей внешности выходить из дома мог лишь ночью, в плаще и глубоких тенях. От нечего делать, в свободное от домашних хлопот время он много читал и учил меня. Чтоб отвлечься от скуки и голода мы погружались в мир тайных знаний.

Брат не стал «ученицей ведьмы», но частенько следил за нами из-за корешка очередной книги.

Когда растения в горшках и на грядках впервые подохли от моей любящей заботы и внимания, Вейг (повырывав волосы на своей голове и осыпав мою проклятиями) окончательно распределила наши обязанности по дому. Мне запретили приближаться к росткам, а уход доверили Ёрму.

С животными вскоре повторилась та же песня…

И за это мне обидно больше всего!

В кустах справа хрустнула ветка. Я вздрогнула, обернулась и замерла. Сердце заколотилось быстрее. Между деревьев стоял большой бурый медведь и смотрел на меня своими пустыми глазами убийцы. Пар валил из его приоткрытой пасти.

Медведь. Зимой. Проснулся от спячки. А значит…

— Привет, красавчик! — радостно оскалилась я. — Проголодался?

Медведь втянул носом воздух и… захлопнул пасть, вылупившись на меня. Затем взревел, спешно попятился, оскальзываясь на снегу, развернулся, сбивая задом тощую ёлку и побежал, ломая сучья и ветки.

— Какой нервный, — обиженно фыркнула я. Поджала губы, удобнее перехватила пустую корзинку и зашагала по тропинке в деревню.

Ты чудище, Хел. Даже животные это чуют.

Так не было раньше. Не было.

Рубцы напомнили о себе тянущей болью.

Мои челюсти сжались.

Крепкие срубы и длинные дома показались на горизонте. Я ступила на проторенную санями колею из снега и грязи и поспешила в деревню.

Рыночная площадь встретила меня унылой картиной. Торговцы и их жены сонно зевали за прилавками, редкие кумушки ходили между рядами, но чаще обменивались сплетнями, чем выбирали товары.

Стоило мне появиться, как рты захлопнулись и все взгляды пронзили… угадайте кого?

Ну, явно не ту ворону, клюющую глаз зловонной рыбине на одном из прилавков.

— Кыш! — спугнул её тряпкой мужик и мир снова ожил. Кумушки зашептались с новой силой. Теперь предметом их разговоров стала я, ведь они напряженно следили за мной, как за диким зверем.

«Не украду я ваших младенцев для декоктов!» — хотелось заверить. — «И мужики мне ваши не нужны!».

Но, думаю, разволновала бы селян лишь пуще. Они все таращились на мои разноцветные глаза и седину в чёрных волосах в суеверном ужасе. Знали бы, что скрывается под одеждой…

А если Вейг исполосует моё лицо? — запнулась, холодея нутром. Я же даже на рынок больше выйти не смогу. Местные насадят меня на вилы, как тварь какую-нибудь, или погонят прочь.

И что нам с Ëрмом тогда делать?

Горькая усмешка дёрнула угол рта. Я стёрла её ладонью, глубже надвинула капюшон и прибавила шаг.

Глава 2.3

***

В избе всё осталось по-прежнему. Вейг колдовала над своим варевом в котле, Ёрм затаился в нашем гнезде из волчьих шкур, подушечек и пледов.

Я отдала вёльве корешки, взяла свёрток с булочкой и направилась к младшему брату. Он уютно устроился среди книг, облокотившись спиной на стену, укрыв ноги пледом и запустив пальцы в чёрную шёрстку подвалившей под бочок козы. Он увлечённо читал фолиант на альвийском и не замечал, как рогатая подружка от скуки зажевала листок какого-то желтоватого, несомненно, ценного пергамента.

Раньше у нас жило больше животных: три чёрных курицы и петух. Однако они все уже пали жертвой ежегодного блота[1], который вёльва проводила для всяких противных ховгоди или ярлов. Уж не знаю, где она их находила или как они выходили на неё — клиентура у Вейг водилась.

Они неплохо платили, да и продажа зелий у ведьмы была налажена, только все вырученные средства она предпочитала тратить на «науку», книги, ингредиенты, в крайнем случае — одежду.

Еда для неё являлась чем-то второстепенным.

Хотела бы и я быть такой, но постоянный голод въелся в наши с Ёрмом кости, как яд, и не позволял забыть о себе даже во сне.

Стоило мне приблизиться — коза вскочила на копыта с испуганным блеяньем и спешно похромала обратно в свой загон.

Я тяжко вздохнула и плюхнулась на мягкую шкуру возле Ёрма. Развернула свёрток и протянула ему выпечку. Холодные пальцы брата соприкоснулись с моими. Я не дрогнула. Только его касания могла выносить без приступов удушливой паники.

Прикосновения Вейг и её клинка… это другое. Я боялась их до дрожи, до ужаса леденящего кровь, но, увы, не могла избежать и пришлось придумать способ для отрешения или хотя бы временного отвлечения.

Счёт в уме.

Ёрм откусил большой кусок хлеба, не отрываясь от чтения. Костлявые пальцы сдавили сдобу. Желудок обиженно уркнул, я же подавила желание забрать себе часть булочки.

Младшему нужнее. Он молодой парень, растущий организм. Я же перестала расти лет в шестнадцать, когда прошли мои первые и последние месячные. В тот же год растения стали вянуть от моего ухода, а животные начали бояться и избегать.

Всё это из-за Вейг, Хел, ты же знаешь. Она что-то сделала с тобой. Изменила. Пытки не прошли даром, не были тупым истязанием.

К величайшему огорчению.

Я прижалась носом к волчьему меху и крепко зажмурилась, вдыхая флёр мускуса, нагретой кожи и тонкий аромат лесной реки — запах Ёрма. Ком в груди чуть разжался, зато желудок напомнил о себе сосущей пустотой, когда нос уловил запах выпечки.

Я беззвучно застонала, перевернулась на спину и положила руку на живот, чтоб заткнуть рокот вечно голодного чудовища.

Последний раз сытно ели мы в недавний Самайн, когда Вейг прикончила последнюю чёрную курицу. Ей для обряда нужна была лишь кровь, потому мясо досталось нам.

Мы с Ёрмом наварили бульон и лопали его до тяжести в животах, вприкуску с чёрствым хлебом, пока не откатились от стола сытыми бочонками. Одно лишь отравляло пир — горечь от мысли, что это была последняя несушка, и зимой, без яиц, нам придётся очень туго.

По задумчивым взглядам, которые Вейг в тот вечер бросала на нашу козу, я догадалась, что и она наконец обеспокоилась нашим выживанием. И лишь поэтому в Йольское утро готовила какой-то отвар, а не нож для ритуального убийства.

Живот заурчал, и я попыталась отвлечься:

— Что ты читаешь, Ёрм?

— Всё то же, Хел, — устало ответил он и тихо зачитал: — …артефакты контроля созданы для ограничения способностей и передвижения преступников. Всё зависит от магической формулы, нанесённой на предмет. Чтобы артефакт правильно работал, он должен оставаться в постоянном контакте с кожей носителя.

В основу структуры такого артефакта входит: предмет, узор (руническая вязь, которая задаёт функции артефакту) и команда-активатор. Снять его можно командой де-активатором, которая проговаривается при нанесении рун на предмет. Предупреждение: если не оговорить команду де-активатор — «Оковы» будет невозможно снять вручную.

— Мы уже проходили это, — вздохнула я, закинув ногу на ногу. Многослойная юбка скатилась на бёдра. — И пришли к выводу, что лёгкий путь не для нас. В биографии какого-то гнома-кузнеца мы вычитали, что артефакт можно разрушить, если повредить его «формулу»...

— Или, — прокашлялся брат и процитировал: — «если существо с более сильным магическим потенциалом воздействует на него извне».

Я посмотрела на него. Ёрм оторвал взгляд от моих худых ног в рейтузах и глянул в ответ. Жёлтые змеиные глаза не моргали.

— Это не наш вариант, — напомнила. — Кроме Вейг мы не знаем колдунов. Её прихвостни… — меня пробрала дрожь, — не станут нам помогать. Поэтому остался лишь один выход.

— Всссссё разъедающее зелье, — кивнул Ёрм. — Я доработал формулу, пока ты ходила к ссссмертным. В этот раз попробуем немного другой состав.

— Ты всё ещё веришь, что у нас получится? — печально улыбнулась я. — Мы узнали об этом зелье из сказки.

— Но учебники по алхимии и ядам позволяют надеяться на лучшшшшее, — уверенно возразил он и накрыл мою руку своей. — Мы справимся. Веришь мне?