Что это было?

Это был обычный день

Солнце горячим золотым прямоугольником легло прямо на лицо Мартина, медленно вытягивая его из глубин сна. Он потянулся, с удовольствием хрустнув позвонками. Тишина. Не та напряженная тишина буднего утра, полная предчувствия будильника, а глубокая, бархатная тишина отпуска. Никуда не нужно. Он провёл рукой по тёплой простыне, наслаждаясь моментом.

И тут зазвонил телефон.

Мартин нахмурился. Взглянул на экран: «Мама». Вздохнул. Откладывать было бесполезно.

— Привет, мам.

— Мартин, солнышко! Ты как? Отдыхаешь? — голос звенел добротой и затаённой тревогой.

— Да, всё отлично. Сплю, сколько хочу. Просто благодать.

— Это хорошо, это хорошо… — в голосе матери послышалось колебание. Мартин мысленно приготовился. — А… а как Феликс? Он в порядке после вчерашнего?

Вчерашнего. Да, был инцидент. Поздно вечером кот вдруг встал посреди гостиной, выгнул спину, ощетинился и прошипел, уставившись в глухую стену, ведущую в спальню. А через минуту во всей квартире начали моргать лампочки — ровно, нервно, секунд десять, а потом всё снова встало на свои места.

— С Феликсом всё в порядке. Спит на подоконнике, греется, — Мартин сел на кровать, глядя на рыжего кота, растёкшегося в луже солнечного света.

— Ну и слава Богу. Но это же… это ж не просто так, Мартин. Кот в стену шипит, и сразу свет начинает мигать! Ты же понимаешь? Это знак.

Мартин усмехнулся. Логика, железная и непоколебимая, сразу выстроила в голове стройный ряд объяснений.

— Мам, да ладно тебе. Со светом всё просто: в нашем доме старая проводка, идут какие-то работы в подвале — вот и скачки напряжения. Бывает. А кот… Кот, вероятно, услышал мышей в вентиляции или у соседей за стеной перфоратор включили. Он же реактивный. Никакой мистики.

— Какой перфоратор в одиннадцать вечера? — парировала мать, но в её голосе уже звучала слабая надежда, что он её переубедит. Она всегда искала тайные смыслы, а он — рациональные причины.

— Соседи-студенты. У них свои графики. Или по телевизору резкий звук. Стресс у животного, не более того. Отпуск, все расслабились, вот он и капризничает.

— И не только кот! — голос матери стал настойчивее. — Вспомни, на прошлой неделе ты жаловался, что в спальне пахло чем-то странным! И часы твои настенные начинали ходить сами по себе в полночь. А позавчера? Звонок в дверь, ты открываешь — ни души! Это всё неспроста, Мартин!

— Запах — это, наверное, с улицы ветром принесло или уборщица новое средство использовала, — ровным, утомленным голосом парировал Мартин. — Часы нужно просто давно уже отнести в мастерскую, у них механизм износился. А в дверь позвонил, скорее всего, кто-то из соседских детей — баловались и убежали. — Мам, хватит выискивать чудеса в каждой ерунде.

— Ты всегда всё логикой объяснишь, — вздохнула мать, сдаваясь. — Ладно, отдыхай. Гуляй на солнышке.

— Обязательно. Не переживай.

Он положил трубку. Комната снова наполнилась мирным утренним покоем. Мартин встал, подошел к окну. День и вправду был ясным, почти летним. Никаких знаков, никаких судеб, шепчущих из пустых углов. Только понятный, осязаемый мир: солнце, пылинки, танцующие в его лучах, сонный кот.

Феликс вдруг поднял голову. Повернул её и снова уставился в ту же самую стену. Взгляд его стал пристальным, уши навострились. Но на сей раз он не шипел. Просто смотрел.

Мартин проследил за его взглядом, пожал плечами.

— Мышей чуешь, параноик, — буркнул он вслух, голосом, полным твердой уверенности.

Он потянулся к выключателю, чтобы включить верхний свет. Щелчок. Ничего. Лампочка не загорелась. Перегорела. Видимо, после вчерашних скачков.

«Надо купить новую, энергосберегающую», — чисто техническая мысль пронеслась в голове Мартина. Он развернулся и направился на кухню ставить чайник.

Знаков не было. Были просто факты. И он чувствовал себя прекрасно, потому что мир, в котором всё можно объяснить, — это правильный мир. Самый что ни на есть логичный.

Мартин зашёл на кухню, щёлкнул выключателем чайника и отправился в ванную. Утро было слишком ясным и спокойным, чтобы тратить его на размышления о перегоревших лампочках и кошачьих фобиях.

Под струёй прохладной воды он споласкивал лицо, наслаждаясь бодрящей прохладой. Закрыл глаза, проводя мокрыми ладонями по затылку. Когда он открыл их и потянулся к полотенцу, то заметил неладное. Вода, стекавшая с его пальцев в раковину, была ржаво-бурого цвета. Мартин нахмурился, поднёс руки к глазам. Из крана по-прежнему текла рыжая жижа.

«Прекрасно, — мысленно вздохнул он. — Трубы». В старом доме такое случалось. Вероятно, где-то на подъездном стояке начали ремонтные работы или просто сбросили и снова подали воду. Он выждал минуту, периодически включая и выключая кран. Вода побулькивала, плюнула ещё порцией мутной взвеси, а затем постепенно, как и ожидалось, посветлела и снова стала прозрачной. Логично. Предсказуемо. Ничего удивительного.

Чистка зубов прошла уже без сюрпризов. Мартин вытер своё лицо, немного уставшего, но в целом довольного жизнью человека в отпуске. Никакой тайны.

На обратном пути на кухню в кармане хлопнул телефон. Сообщение от мамы. Он разблокировал экран одной рукой, пока другой расставлял на столе чашку и заварник.

«Мартин, забыла сказать! Давай сегодня встретимся? Мне нужно тебе кое-что сказать. И просто увидеться хочется».

Он улыбнулся. «Кое-что сказать» — это, наверное, очередная байка о знаках или о проделках судьбы. Или и то, и другое.

«Договорились, — быстро напечатал он в ответ. — Ближе к пяти? Мне нужно днём кое-что сделать». Под «кое-чем» подразумевалась прогулка в парк и, возможно, покупка той самой лампочки. Активный отдых.

Чайник на кухне громко щёлкнул, сообщив, что вода вскипела. Пора для первого, неторопливого чая этого прекрасного дня. Мартин направился на кухню, отставив в сторону телефон. Мысли о ржавой воде и встрече с мамой растворились, уступив место простому и ясному плану на утро.

Новые правила

Я стоял в собственной спальне и чувствовал, как мир раскалывается надвое. В кресле, укутавшись в плед, сидел я. Настоящий, плотный, живой. Он смотрел телевизор и улыбался. А я стоял здесь, в том же самом месте, и всё внутри было вывернуто наизнанку ледяным ужасом.

— Пора понять, — прозвучал прямо у меня за спиной мой собственный голос. Но в нём не было ни усталости, ни раздражения. Только бесконечная, вселенская усталость.

Я обернулся. Говорило моё отражение в высоком зеркале в раме из тёмного дерева. Но это был не я. Вернее, это был я, каким я себя никогда не видел: абсолютно прозрачный, будто стёртый ластиком, только контуры и бездонные глаза. Его губы двигались в такт словам, которые я слышал и внутри черепа, и в комнате.

— Что происходит?! — вырвалось у меня. Голос дрожал. Логика, мой верный страж, лежала в обломках где-то глубоко, и я цеплялся за её осколки. — Это сон? Галлюцинация?

— Это то, что после, — сказало отражение. Его голос был тихим, но каждое слово падало с весом гири. — Ты умер, Мартин.

Эти слова не вызвали отрицания. Они принесли с собой странное, окончательное знание. Как будто мне вручили папку с моим делом и сказали: «Вот факт. Прими». И вместе с этим знанием пришла пустота. Стремительная, всепоглощающая. Я почувствовал, как из меня вытекают воспоминания. Не сами события — я всё ещё понимал, что был в отпуске, как меня зовут — но из них ушла жизнь. Ушло чувство. Остались лишь сухие, безжизненные схемы. Боль от падения, ярость на аллее, даже утренняя радость от солнца — всё превратилось в пыль и осыпалось. Во мне осталась лишь ледяная, дрожащая сущность и одно нерушимое, вбитое в самое нутро понимание: я — призрак. Это моё состояние теперь.

— Как? Почему? — прошептал я, глядя в эти, но не свои глаза в зеркале.

— Причина не важна сейчас. Важно следствие. У тебя есть девять дней.

— Девять дней? На что? — Я сделал шаг к зеркалу. Отражение не повторило движения. Оно оставалось на месте, смотря на меня с безжалостным спокойствием.

— На то, чтобы изменить ход. — Оно слегка повернуло голову, указывая пальцем на того, в кресле. — Он — это ты. Но ровно девять дней назад. Ты — его возможное будущее. Тень, которую он отбросил. Тебе дано наблюдать и пытаться изменить.

Я посмотрел на того, в кресле. На себя. Он был так поглощён ерундовым ситкомом. Так беззаботен.

— Влиять? Как? Он меня не видит! Он не слышит! Я пытался поговорить с ним…

— Прямо — нет, — согласилось отражение. — Но ты — часть этой реальности теперь. Ты в её швах. Ты можешь нашёптывать. Влиять на выбор, который кажется случайным. Подталкивать его внимание в нужную сторону. Микроскопически. Одно неверное движение, одна странная мысль, которой не было… из этого может вырасти иное решение.

В его словах была жуткая надежда. И неподъёмная тяжесть.

— Какую сторону? На что ему нужно обратить внимание? — спросил я, чувствуя, как пустота внутри меня кричит от отчаяния. Я не помнил! Я не помнил, что было важно!

— На цепь, — сказало отражение просто. — На знаки, которые он отвергал. На выборы, которые казались ему незначительными. На правду, которую он отказывался видеть, потому что она не укладывалась в его логику.

Оно говорило яснее, чем в прошлый раз, но это была ясность тумана. Никаких конкретных указаний: «заставь его ответить на звонок в 21:45». Только направление.

— А если… если я не справлюсь? — Спросил я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.

Отражение помолчало. И в эту паузу в его прозрачных чертах проступило что-то ужасное. Не крик, а тихий, непрекращающийся вопль, застывший в материи. Зеркало на миг покрылось морозными узорами.

— Тогда ты увидишь, как это случилось. Свою смерть. И останешься здесь. Навсегда. Привязанный к этому месту, к этому моменту разрыва.

Морозные узоры растаяли. Бесстрастная маска вернулась.

— Девять дней, Мартин. С этой секунды.

И отражение померкло. Оно стало просто стеклом, отражающим беспорядок в спальне и моё бледное, потерянное лицо призрака. Диалог окончен. Инструкция выдана. Без карты, но с компасом, стрелка которого указывала на моё же прошлое «я».

Я обернулся к креслу. В этот самый момент его телефон, валявшийся на диване, завибрировал. Он, тот прошлый я, оторвался от экрана, взглянул на вспыхнувший экран. На его лице отразилась лёгкая, привычная досада. «Не вовремя». Он провёл пальцем, чтобы отклонить вызов, и бросил телефон обратно на подушку.

В моей опустошённой груди что-то ёкнуло. Острая, точная боль узнавания. Не памяти — инстинкта. Это было первое звено. Вот оно. Я не знал, кто звонил. Но я знал, что этот пропущенный звонок был тем самым «выбором, который казался незначительным».

Я бросился к дивану, склонился над телефоном, как будто мог что-то прочитать на тёмном экране. Потом подошёл вплотную к креслу. Я смотрел в свои собственные глаза, в которых плескался синий свет телевизора.

«Пожалуйста, — думал я, вкладывая в эту мысль всю свою новообретённую, отчаянную волю к жизни, к возвращению. — Пожалуйста, возьми и перезвони. Это важно. Поверь хоть раз, что это может быть важно».

Он моргнул. Его взгляд на секунду затуманился. Он потер лоб, вздохнул… и потянулся за пультом, чтобы сделать звук ещё громче. Погрузиться в шум глубже.

Отчаяние, живое и горячее, наконец прорвало ледяную плотину внутри меня. Оно не сожрало меня, а наполнило силой. Я не стал тенью. Я почувствовал ярость. Ярость на его, на нашу, слепоту.

«Хорошо, — подумал я, отступая и садясь на пол напротив. — Не сработало. Это только начало. Первая попытка».

Я буду наблюдать за каждым его шагом, за каждой его эмоцией. Я буду искать эти разрывы в ткани его обыденности, эти моменты, где судьба тихо стучалась в дверь, а он, я, мы — грубо её захлопывали.