Что-то придется менять

Дело в Шляпе

"Свои красивые лица

Я надеваю, как щит..."

В ночь перед отъездом в Хогвартс Гермионе Грейнджер приснился противный, муторный сон. Не кошмар, конечно, но хорошего все-таки мало. Ей снилось, что она бродила по большому городу, полному людей, и ей очень, очень нужно было хоть с кем-нибудь поговорить, но никому не было до нее дела. Она заглядывала в лица прохожим, садилась за чужие столики в кафе и приставала с расспросами к продавцам в магазинах, но никто из них не хотел перемолвиться с ней хоть словом. Было холодно, одиноко и очень тоскливо.

Она проснулась за пять минут до звонка будильника, предсказуемо выставленного на семь утра, и в эти оставшиеся до подъема минуты пыталась определить причину отвратительного настроения. Вспомнила свой сон, подумала, фыркнула презрительно и удивленно: неужели такое действительно бывает?! Встала, помотала головой, вытряхивая оттуда остатки сна и плохого настроения, и пошла в ванную.

В реальности Гермиона никогда не испытывала недостатка в общении.

Если бы кто-нибудь со стороны взялся оценить ее жизнь, он, наверное, сказал бы, что Гермиона одинока: у нее не было близких подруг, да что там близких — никаких подруг не было. Никто не звал ее гулять, не приглашал в гости, не звонил ей по вечерам и не перебрасывался с нею записками в школе на занятиях. Правда, желающие посидеть с ней за одной партой исправно находились, но объяснялось это уж точно не личным обаянием, а ее прекрасной успеваемостью по всем предметам. Гермиона редко кому давала списывать — и из вредности, и потому, что была убеждена, что каждый должен уметь делать какие-то элементарные вещи сам, и решение математических задач и написание контрольных явно входили в этот комплект «элементарных вещей». Зато иногда, в охотку, она могла подсказать ход решения, набросать соседу план сочинения или проверить готовую работу. Это гораздо лучше, чем ничего, и одноклассники это ценили.

Но дружить с этой чокнутой занудой — да ни за что на свете! Она же и минуты не могла прожить без демонстрации своей начитанности и эрудиции. Стоило кому-либо решить из жалости или от нечего делать пообщаться с ней не только о контрольной или домашнем задании, как на этого несчастного обрушивался плотный нефильтрованный поток разной и, как правило, бесполезной информации, и только поспешное бегство могло спасти его от головной боли. В общем, Грейнджер была невыносима, все вокруг давно признали это и оставили попытки с ней подружиться. В конце концов, с занятиями она и без дружбы помочь могла.

Гермиону это полностью устраивало.

Приняв душ и приведя себя в порядок, Гермиона встала перед зеркалом, погримасничала немного и начала нацеплять на себя маски, морально готовясь к сегодняшнему дню. Неуемный энтузиазм — раз; «я никогда не нарушаю правила» — два; всезнайка — три; командирша — четыре; ну и, для надежности, «подружитесь со мной хоть кто-нибудь». Все, теперь никто не останется равнодушным, но дружить ни один нормальный человек — ах, простите-простите, волшебник! — не предложит. И хорошо.

На самом деле, Гермиона могла нормально общаться с людьми. Ну, то есть, она полагала, что смогла бы, если бы попробовала, по крайней мере, она вполне была в состоянии не говорить непрерывно, не командовать другими, не самоутверждаться с помощью демонстрации знаний и не делать тысячу других бестактных вещей. Только вот не было у нее ни малейшего желания давать кому-либо понять, что она может быть адекватной, и уж тем более постоянно с кем-то общаться. Все дело было в том, что люди в большинстве своем Гермиону крайне раздражали. Особенно дети. Особенно ровесники. Все они были либо инфантильны, либо тупы, либо и то и другое. Гермиона понимала, что с точки зрения взрослого человека она, вероятно, ненамного умнее, чем любой из ее одноклассников, и особого интереса уж точно не представляет, но в то же время ей порой казалось, что сама она родилась уже взрослой и рассудительной, куда взрослее не только детей-ровесников, но и подростков: у нее, с одной стороны, уже были мозги, а с другой стороны, все еще не было гормональной бури, мешающей эти мозги использовать.

Сколько она себя помнила, столько лет книги были ей гораздо интереснее, чем люди, которые эти книги написали, и уж тем более чем люди, которые не писали книг. Но еще в ту далекую пору, когда возне в песочнице в детском саду она предпочла поиск знакомых букв в сборнике сказок — разумеется, в одиночестве и в самом дальнем углу — она поняла, что родителей подобное ее поведение огорчает. Мистер и миссис Грейнджер были людьми активными, веселыми и коммуникабельными, они постоянно заводили новые знакомства, хобби и интересы, и немалой частью успеха их стоматологической клиники были обязаны своему личному обаянию и умению заинтересовывать собеседников. То, что их родная дочь, ими рожденная и воспитанная, может настолько разительно отличаться от них и вообще не нуждаться в людях — не любить людей, как можно! — вызывало у них обиду, грусть и почему-то страх. Гермиона родителей все-таки любила, поэтому потратила немало времени на пробы, ошибки и наблюдения, чтобы выяснить: дочь, которая хочет общаться с людьми, но не умеет этого делать, им гораздо проще принять, чем ту, которая есть на самом деле.

Так и появились ее многочисленные маски. Они нужны были для того, чтобы продемонстрировать желание Гермионы найти контакт с кем-либо, но не дать ей сделать этого на самом деле. Она долго оттачивала это умение и была горда тем, что могла за считанные часы настроить против себя любой коллектив, причем ровно до такой степени, чтобы ее оставили в покое, но не начали всерьез дразнить. Пара-тройка обидных фраз не считается. Ну, Гермионе очень хотелось убедить себя, что не считается, ведь она же сама это все придумала, придумала такую себя. Хотя, конечно, временами все равно было обидно.

Зачем все это?

"Я двигаюсь в сторону От,

И больше никто со мной не идет"

— Итак, в общество приличных людей затесалась грязнокровка? — с непередаваемым презрением в голосе тянет смазливый блондинистый мальчик. — Как тебе это удалось? Ты подкупила Шляпу? Или она сошла с ума?

Это случилось в коридоре, стоило только спуститься в подземелья, на территорию факультета. Немного слишком рано, если честно: Гермиона рассчитывала, что у нее будет время на подготовку хотя бы пока они не дойдут до гостиной. Да и само обращение... слегка шокировало. Гермиона, конечно, поняла по сдержанному тону «Истории Хогвартса», что маглорожденных в Слизерине, мягко говоря, не любят, и даже провела аналогии с некоторыми известными магловскими системами ценностей и сделала соответствующие выводы, и все же к немедленному открытому противостоянию она была не готова.

«Ничего себе интонации, я тоже хочу так уметь!» — мельком подумала она, но вслух, конечно же, сказала совсем другое:

— С чего ты взял? — спросила она, нарочно не уточняя, что именно белобрысый «взял». Не то чтобы ее правда интересовало, «с чего он взял» что бы то ни было, она просто тянула время, пытаясь сообразить, какое именно поведение гарантированно избавит ее от общества блондина... и от любого другого общества, доброжелательного или нет! Заодно как раз получится выяснить, что ему важнее: предполагаемое сумасшествие Шляпы или ее, Гермионы, происхождение? Может, дело все-таки не в «грязнокровии», а в том, что друг друга они знают, а ее нет, и поэтому проверяют на прочность? Но важнее оказалось все-таки происхождение.

— А с того! — торжественно провозгласил мальчик. Имя у него от реплитии какой-то, кто-то точно обращался к нему совсем недавно... Дино? Кроко? Драко? — Я знаю наперечет все чистокровные фамилии Британии и даже кое-какие в Европе. Фамилии Грейнджер среди них нет!

«Итак, что же все-таки надежнее? «Я маглорожденная и страшно жалею об этом, примите меня в стаю» или «я маглорожденная и горжусь этим, а вы все уроды»? Или «я не маглорожденная, а фамилию я вам не скажу из вредности»? Нет, третий номер не сработает совершенно точно...»

— А вдруг я полукровка, причем по матери? Ее девичью фамилию ты у меня еще не спрашивал.

— А тут и спрашивать незачем! Ты выглядишь как магла, говоришь как магла и одета в поезде была как магла — ты магла и есть!

«Если попробовать первый вариант, то с них еще станется использовать меня в обмен на обещание принять в компанию, и буду я вечно связана избранной линией поведения. Второй вариант от общения избавит наверняка, зато могут начать травить по мелочи. Что хуже?..»

— А ты всегда судишь обо всем по внешнему виду, да? — имидж требовал продолжить полемику, мысли требовали еще времени, и Гермиона старалась как могла. Чем больше блондин будет болтать, тем лучше для нее. Как раз успеет сообразить, как же все-таки лучше себя вести.

— Это, знаешь ли, довольно надежный способ. Он может очень многое поведать. Например, во мне сразу видно наследника древнего рода и человека с хорошим вкусом, — «и пустой головой», подумала Грейнджер, но как обычно ничего не сказала. — А в тебе сразу видно грязнокровку.

— Внешность бывает обманчива, — как к нему обращаться-то, черт? Дино? Кроко? — дорогой однокурсник! Ты не задумывался об этом?

«Нет, я не выдержу постоянно перед ними заискивать. Лучше уж тогда гордо поднять голову, терпеть бойкоты и быть начеку. Если что, на Слизерине наверняка не возбраняется декану пожаловаться. А если возбраняется... им же хуже! Значит, решено. Я маглорожденная и горжусь этим, а вы гнусные шовинисты. Это, кстати, очень близко к правде.»

«Дорогой однокурсник» тем временем, видимо, подыскивал достаточно резкие слова для ответа, а потому все еще молчал. Но пауза не затянулась. Откуда-то сзади раздался манерный девичий голосок:

— Ой, Драаако, — ага, так он все-таки Драко! Надо запомнить наконец, — ну что ты с ней разговариваешь вообще? Это же грязь маглокровная, она к нам могла попасть только по ошибке. Вот увидишь, уже завтра ее здесь не будет, перераспределят куда-нибудь.

«Мисс Всезнайка, ваш выход!»

— Так не бывает, — строго сказала Гермиона, вполоборота глянув назад. — Еще ни разу за всю историю Хогвартса результаты сортировки не отменяли. Я об этом читала, — прибавила она и для закрепления эффекта развернулась полностью и в упор воззрилась на собеседницу Драко. Это была темноволосая девочка, довольно страшненькая и полноватая. Правда, не исключено, что лет через пять она станет красавицей, подростковый возраст каких только чудес не творит с людьми! Только для этого ей не худо бы скорректировать питание, конечно... волшебники, а простых вещей не знают!..

Гермиона даже помнила, как ее зовут: Персефона. Она как услышала это имя на распределении, сразу обернулась посмотреть, что неудивительно, учитывая привычку читать на ночь мифологический словарь. Итак, Персефона. Богиня то ли плодородия, то ли подземного мира, которую Аид умыкнул из-под маминого крылышка, да еще накормил гранатом, что почему-то было равнозначно браку. Персефона после этого установила режим гостевого брака: полгода с мамой на земле, полгода с мужем в подземном царстве. А мама, Деметра, завела привычку в отсутствие дочери впадать в депрессию, что проявилось в наличии в годовом цикле осени и зимы, холодных времен года. Вот что бывает, если слишком долго тянуть с сепарацией от родителей. И какой, интересно, судьбы желали дочери мистер и миссис Паркинсон, называя ее подобным образом?! Впрочем, к собственным родителям у Гермионы был похожий вопрос.

Кто есть кто

"Скажи, что за люди толпятся здесь,

Кто они и кто сюда их звал?"

К вечеру четверга Гермионе удалось запомнить большую часть однокурсников-слизеринцев по именам и фамилиям, а также более-менее разобраться, кто есть кто.

Драко Малфой королем Слизерина не являлся, что бы он сам по этому поводу ни думал, и хотя Гермиона не знала наверняка, что именно думает Малфой, она была уверена, что думает он явно много лишнего. Его товарищи по факультету, тем не менее, не стремились развеивать его заблуждения и частенько уступали ему по мелочам, хотя по большому счету никто его не слушал. Однако несмотря на далеко не восторженное отношение, на конфликт с Драко уж точно никто бы не пошел. Иногда ей казалось, что Малфой все-таки и сам понимает, что пока что здесь не король и даже не принц, и вообще куда более вменяем, чем кажется, но в таком случае было непонятно, почему большую часть времени он ведет себя так, будто Хогвартс принадлежит лично ему, куплен, скажем, на карманные деньги. Зато с Малфоем было хорошо проводить словесные дуэли. После памятного разговора о ЗОТИ они сцеплялись по тому или иному поводу по несколько раз за день. Присутствующие при стычках явно получали удовольствие от происходящего. Гермиона тоже. Что думал по этому поводу Малфой — она, разумеется, не знала.

Паркинсон, чертов розовый цветочек Панси, — завистливая гадина, не стесняющаяся порыться в вещах своей грязнокровной соседки по комнате, в связи с чем в планах Гермионы на ближайшее время появился пункт «поискать в библиотеке что-нибудь про запирающие и охранные чары». Так вот, Панси претендует на звание первой красавицы курса, причем не только среди слизеринок, не соответствует этому званию, сама это понимает и злится. Опустила бы планку пониже да перестала бы цеплять украшения на школьную форму... впрочем, каждый сходит с ума по-своему, и уж точно не Гермионе осуждать чужие методы войны с реальностью. Не ее это дело. До чего ей было дело, так это до того, что со вторника до четверга — всего-то за два дня! — эффект от разговора с деканом у Паркинсон успел сойти на нет, так что можно было ждать от нее... собственно, чего угодно. Гермиона и ждала, на всякий случай.

Блейз Забини выбрал для себя роль шута, которому, в общем-то, все равно, над кем смеяться. Иногда он даже позволет себе поддеть Паркинсон и Малфоя. Маглорожденных он не любит так же, как и все остальные, но, видимо, придерживается мнения, что раз уж Грейнджер занесло сюда на семь лет, проще забыть, что она грязнокровка, чем портить себе нервы и аппетит. Думал ли он точно так или как-то иначе, Гермиона не знала наверняка, зато знала, что Блейза можно о чем-нибудь спросить и получить насмешливый, но внятный ответ, который не надо отчищать от мелких оскорблений и крупных эмоций. А если и надо вынуть оттуда пару мелких шпилек, то только потому, что это личный стиль Забини, а не потому, что он презирает лично ее. А спрашивать Гермионе приходилось довольно много: во-первых, очень неудобно жить в мире, где все друг про друга что-то знают, а ты не знаешь; ну а во-вторых, надо же поддерживать имидж! Так что с Блейзом у них случилось почти взаимовыгодное почти сотрудничество: Гермионе нужна была информация, а Блейз... Блейз просто любил поговорить. От него, например, Гермиона узнала практически обо всех маглорожденных первокурсниках, на общение с которыми она возлагала определенные надежды. Как показала практика — возлагала совершенно зря. Впрочем, пока речь об однокурсниках — вовсе не маглорожденных, таких в Слизерине не водится. Ну, кроме Грейнджер.

Миллисента Булстроуд была лучшей подругой Панси. Ну, насколько вообще дружат в Слизерине (дружат ли тут на самом деле или только делают вид — Гермиона пока не разобралась). Собственно, на этом рассказ о Миллисенте можно и завершить. Она следовала за Панси объемной тенью, смотрела ей в рот, заполняла паузы в разговорах уместным хихиканием и, кажется, готова была в случае необходимости встать на защиту Панси так же, как Крэбб и Гойл всегда готовы были разобраться с любым, на кого укажет им Малфой. Какая неведомая сила заставляла этих шкафоподобных существ (к коим по-честному стоит причислить и Миллисенту) таскаться за своими лидерами, Гермиона пока не понимала, как не понимала и того, почему эти трое прекрасно общаются между собой, сидя каждый вечер в гостиной на диване у двери, но стоит кому-то другому обратиться к ним, как они будто бы тупеют прямо на глазах, у них даже мимика меняется: вот только что Крэбб оживленно что-то шептал Милли на ухо, а вот поворачивается на оклик Драко, лицо вялое, в глазах ни намека на мысль... И ведь не то чтобы незаметно это происходит, кто угодно увидеть может, как они сидят вместе по вечерам, но ни у кого вопросов почему-то не возникают. То ли специфика слизеринского мышления, то ли они просто что-то об этих троих знают, а Гермиона нет, потому что маглорожденная.

Больше всех о ее маглорожденности нравилось вспоминать Теодору Нотту. Выражение лица у него при этом было такое, будто он сдирает корку с подсохшей болячки, и не поймешь, то ли больно ему, то ли просто процесс нравится. Когда Теодор не высказывался на тему «грязнокровки среди нас» и не учил уроки, он завидовал Малфою. Завидовал настолько явно, что это казалось не только неприличным, но и неправдоподобным. Ну, да, судя по словам Блейза, род Ноттов был в два раза беднее Малфоев, да и влияние растерял за последние два-три века, уступив место на политической арене как раз вот Малфоям и Блэкам (коих, к слову, почти уже не осталось, и что там теперь творится с политической ареной, Гермиона так толком и не поняла). Но по меркам простого волшебника, Нотты все еще были достаточно обеспечены и весьма могущественны. Да им самим впору было завидовать! Но что-то все-таки не давало Теодору покоя, заставляя раз за разом рассказывать, как именно он ответил бы на вопрос, который задали Драко, что бы он купил, будь у него такие деньги, и с кем и как он разговаривал бы, будь у него такие же связи. Это раздражало. То есть, на самом деле раздражало. Даже Гермиону. Не то чтобы Гермиона отличалась терпимостью к чужим странностям, скорее наоборот — видимо, ей хватало своих; но обычно она относилась к подобным вещам спокойнее, особенно когда они не касались ее лично. Может быть, и к Тео она отнеслась бы со снисхождением, если бы он не поминал ее саму наравне с Малфоем через каждые десять слов. Ну не любила она пристальное внимание, что же тут поделаешь...

Страхи и полёты

— Ну вот теперь, теперь-то его точно исключат! — в голосе Малфоя было столько мрачной торжественной радости, что Гермиону наконец-то отпустило. Впервые с начала урока полетов ей стало смешно. Честно говоря, переволновалась она изрядно.

Она начала волноваться еще тогда, когда Малфой объявил о дате первого занятия, и с тех пор все, что происходило вокруг, накручивало ее все больше и больше. Все будто с ума посходили, предвкушая, как они непременно покажут друг другу свою превосходную, отточенную годами практики технику полета. А Гермиона предвкушала, как опозорится. Нет, она ничего не имела против роли клоуна, но предпочитала все-таки эксплуатировать эту роль так, как сама пожелает, и тогда, когда ей это удобно. То есть, контролировать ситуацию. В данном же случае ничего похожего на контроль над ситуацией у нее не было и быть не могло. Она не то чтобы рассчитывала или знала — просто чувствовала, что с метлой она поладить не сможет, понимала, что пораженческое настроение шансов на успех не прибавляет, но изменить настрой просто не могла. Она боялась.

Она боялась, причем не полетов, а неудачи и реакции на нее однокурсников и преподавателя, и сама не понимала, с чего, собственно, ей это так важно. Пару раз ей даже снилось, как она падает с метлы. Испугаться она не испугалась, слишком уж недостоверно все это выглядело, но вот обидно было очень. Ржущие однокурсники с их вечными присказками о ничего не умеющих грязнокровках, в отличие от самого падения, ее воображению удались прекрасно. Вышло настолько похоже на правду, что Гермиона во время традиционной вечерней стычки чуть не припомнила Малфою приснившееся ей оскорбление. Хорошо, что вовремя сообразила, что что-то не то говорит.

Гермиона даже временно отложила в сторону магический этикет и три дня штудировала «Квиддич сквозь века» в надежде хоть там найти четкие теоретические указания, что и как делать во время полета. Указаний в книге действительно было хоть отбавляй. Чего не было, так это возможности получить представление о полете, поскольку большинство прикладных советов содержало в себе конструкции вроде «дальше действуйте, как обычно», «вы сами поймете, до какой степени стоит отклониться» и «разумеется, вам уже случалось...». Книгу Гермиона, тем не менее, прочитала от и до, надеясь, что если в полете с ней вдруг «случится», она будет помнить соответствующий ситуации совет.

Ее настолько заклинило на полетах, что на завтраке, выполняя дежурный номер «Грейнджер достает всех информацией о прочитанном», она явно переборщила с цитированием «Квиддича сквозь века», не отследила растущее недовольство старшекурсников и словила от кого-то Силенцио буквально за две минуты до прибытия почтовых сов. Страшно довольный ситуацией Малфой заявил, что поделится сладостями из дома с теми, кто попросит, и раздавая конфеты наперебой галдящим однокурсникам, злорадно наблюдал за лишенной возможности попросить Гермионой. Она мысленно усмехнулась этой мелкой вредности: сладкое она любила гораздо меньше, чем средний ребенок, спасибо родителям, многократно, занудно и доходчиво объяснявшим, чем именно чревато неумеренное потребление конфет. Обиду она, конечно, все равно изобразила: ей не жалко, а Малфою приятно.

Малфой вообще был взвинчен с самого утра — видимо, это предвкушение триумфа на уроке полетов делало его совершенно невыносимым. В результате он прицепился к Невиллу, получившему по почте какой-то стеклянный шарик, чуть не попался Макгонагалл и чудом не лишил факультет баллов. Сама Гермиона наблюдала эту сцену, стоя неподалеку от преподавательского стола и кидая умоляющие взгляды на демонстративно не замечавшего ее декана. Конечно, он знал о том, что она под Силенцио, в этом она даже не сомневалась, но помогать он ей не спешил. Спокойно закончил завтрак, прошел мимо, обернулся, смерил ее осуждающим взглядом и сказал:

— Я догадывался, что ваше воспитание оставляет желать лучшего, мисс Грейнджер, но не до такой же степени. С преподавателями принято здороваться, прошу учесть на будущее.

Гермиона собралась было умереть на месте от возмущения и воспылать праведным гневом, но вместо этого тихо откашлялась, проверяя голос, и ответила:

— Извините, сэр, я задумалась. Доброе утро, профессор Снейп.

— Так гораздо лучше, — кивнул он.

— Большое спасибо, — не удержалась она, спеша рядом с ним к выходу из Большого Зала.

Он только посмотрел на нее взглядом, условно выражающим недоумение, но говорить ничего не стал.

Несмотря на избавление от Силенцио, говорила Гермиона на занятиях очень мало: чем ближе был урок полетов, тем отчетливей было неприятное сдавливающее ощущение где-то под грудью, тем сильнее потели ладони и больше путались мысли. Гермиона изумлялась сама себе: она и не помнила, когда в последний раз так паниковала. К половине четвертого, бредя вместе с однокурсниками к нужной поляне, она уже почти была готова все бросить, признать себя негодной в волшебницы и сбежать домой немедленно, лишь бы не позориться. Почти. Но не настолько, чтобы в самом деле это сделать. Так она и дошла до полянки с уже разложенными на ней метлами, не решившись сбежать.

Чуть позже подтянулись и гриффиндорцы. Еще через пару минут показалась и мадам Трюк, уже не слишком молодая, но эффектная женщина, явно бывшая спортсменка — впрочем, кто бы мог преподавать полеты на метле, как не тот, кто всю жизнь ими и занимался?..

Произошедшее далее разозлило Гермиону настолько, что она даже забыла бояться. «Чего вы ждете?» — рявкнула на них мадам Трюк и сразу приставила к метлам, велев призвать их с земли. Метла Гермионы вместо того, чтобы прыгнуть ей в руку, покатилась в сторону, что было неудивительно, учитывая, насколько ей было не до того. «Что, опять та же история, что и на Зельеварении? Никто не собирается нас обезопасить, подстраховать, рассказать, какие опасные ситуации могут возникнуть в полете и что с ними делать? Это магический вариант естественного отбора — доживут до конца обучения только избранные?.. Один раз посмотрели, как садиться на метлу, и сразу все одновременно взмываем в воздух — и как она нас собирается контролировать? А если кто-то не справится с управлением? А если...»

Полночная дуэль и ее последствия

Родители говорили Гермионе, что спонтанное общение гораздо лучше «регулярного» общения по расписанию. Разговор об этом состоялся у них года три назад, после ее летнего отдыха у тети Роуз. Гермиона тогда звонила родителям каждые три дня, рассудив, что если она просто внесет пункт «звонок родителям» в свое расписание, то точно не забудет о нем и не заставит их волноваться или скучать, а вот если пустить это на самотек, то может получиться так, что о звонках ей будет напоминать тетя Роуз, а это как-то неправильно. Но оказалось, что и ее решение было не совсем верным.

— Мы поймем, — сказала мама, — если ты будешь звонить нам не так регулярно, а тогда, когда тебе самой этого хочется.

Конечно, тогда она хуже умела скрывать свое нежелание общаться и с большим трудом, чем сейчас, находила темы для пустого разговора. Иначе такого не произошло бы. Но и из произошедшего Гермиона сделала выводы, которыми пользовалась теперь при написании писем домой. Нет, она не убрала пункт «написать письмо родителям» из расписания в надежде на то, что ей захочется им написать просто так. Просто расписание сделалось более причудливым: первую записку она отправила родителям в понедельник, отчитываясь сразу за распределение и первый день учебы. Второе письмо улетело в субботу. Третье письмо она писала этим вечером, всего спустя три дня после предыдущего, а следующее запланировала на понедельник — и во вторник или в среду сразу придется писать еще одно... таким образом Гермиона надеялась поддержать видимость непринужденного общения.

Она как раз заканчивала описывать урок полетов — очень мягко, чтобы родители не расстроились: «Это практическая дисциплина, к тому же тесно связанная с физической подготовкой, по книгам ее не освоишь, так что у меня пока что есть некоторые сложности. Но я уверена, что это временно, да и мало у кого все получилось с первого раза». Некоторые, вон, вообще руку сломали, но об этом Гермиона писать не собиралась.

От размышлений о том, что бы написать родителям о декане, Гермиону отвлек Малфой. Гостиная была буквально переполнена им и его самодовольством. «Он убил Поттера? Интересно, с факультета снимут за это баллы?»

— Я пригласил Поттера на дуэль! — торжественно провозгласил Драко и обвел всех ожидающим взглядом. — Сегодня в полночь.

Не угадала. Пока не убил, но очень хочет. Да еще и в неположенное время. В принципе, это их дело, а не ее. Если Малфой такой дурак, это его проблемы, если Поттер такой дурак, то это тем более его проблемы. Можно забыть об этом и продолжить писать письмо. Но та Грейнджер, которую должны знать окружающие, не может ведь просто проигнорировать такое вопиющее нарушение правил. Вперед, девочка-которая-знает-устав-школы.

— В полночь?! — возмущенно воскликнула она. — Нельзя бродить по замку после отбоя, это запрещено правилами!

— И правда, как я мог забыть, — Малфой до того натурально огорчился, что Гермиона запоздало поняла: именно этой реплики он и ждал. — В таком случае, придется все отменить, не могу же я нарушить правила. Все, решено: я никуда не пойду. А Поттеру передам свои извинения завтра. Нет, лучше прямо сегодня, Филч передаст!

Первокурсники дружно захихикали, даже кое-кто с курсов постарше усмехнулся. Гермионе осталось только пожать плечами. Если Малфой считает это достойной компенсацией за свой очевидный проигрыш на уроке полетов, то кто она такая, чтобы лишать человека радости? Поттера жалко, конечно. Но если он действительно придет на дуэль, значит, он все-таки идиот, а идиота не так сильно жалко. Реплику «это нечестно» она оставила при себе: здесь все-таки не Гриффиндор.

В гостиной стало слишком шумно, и Гермиона быстро закончила письмо положенными вопросами о доме и работе родителей и понесла его в совятню. По дороге она подумала, не завернуть ли ей в Восточную башню к гриффиндорцам (не то чтобы она знала, где это, но уж как-нибудь нашла бы) и не предупредить ли Поттера о замысле Малфоя. Потом представила, как ей придется тащиться из Западной башни в Восточную, стоять под дверью, не зная пароля, просить кого-нибудь позвать ей Поттера, причем, вероятно, неоднократно, потом пробиваться через недоверие, с которым по умолчанию относятся гриффиндорцы к словам слизеринцев... это в случае, если Поттер вообще захочет ее выслушать. И ради чего, собственно, совершать столько лишних движений? Нет уж, пусть Поттер включает свою голову — не маленький уже, может и сообразить про Малфоя. А если не сообразит — ну, кто ж виноват...

На следующее утро по дороге в Большой Зал слизеринцы обнаружили, что, судя по количеству камней в часах Гриффиндора, ночью факультет лишился примерно пятидесяти баллов. История потери баллов, разумеется, была страшной тайной, поэтому уже к обеду все знали, что баллы сняли с Поттера, Лонгботтома и Уизли-младшего, и не кто-нибудь, а сам Снейп, обнаруживший эту троицу перед дверью в тот самый запретный коридор, который Дамблдор упоминал во время пира.

Значит, мальчишки не дождались Малфоя и решили залезть туда, куда залезать им нельзя, при этом даже не выучив заклинание для отпирания дверей. Очень по-гриффиндорски, подумала Гермиона. И баллы они, в таком случае, потеряли поделом. Совесть, начавшая было мучить ее, когда она увидела результат ночной вылазки Поттера, успокоилась.

Малфой сиял еще дня три и не упускал ни единой возможности намекнуть Поттеру на события той ночи. И еще раз. И еще. И еще. Уже даже неловко за него становилось, но Поттер действительно очень забавно кипятился, хотя умудрялся при этом не только не нападать на Малфоя, но и удерживать рвущегося в драку Уизли. Гермиона все ждала, когда же он наконец пошлет свое миротворчество к Мерлину, отпустит Уизли и ринется в атаку вместе с ним, но Поттер держался, так что Гермиона его даже немного зауважала, хотя думала, что никогда не сможет уважать того, кто шляется ночью по замку, лезет туда, куда нельзя, да еще и так бездарно попадается.

К сожаленью, День Рожденья.

Утром вторника Гермиона проснулась в странном настроении. Ей исполнилось двенадцать лет. Она наверняка старше почти всех на своем курсе. Ей впервые за все эти годы не придется изображать радость в ответ на поздравления, только родителям на письмо ответить, наверняка они его пришлют либо сегодня, либо завтра, если время не рассчитают. И ее впервые никто не поздравит от души, а скорее всего, вообще никто и никак не поздравит: вряд ли кто-нибудь вообще знает, что у нее День Рождения.

Она, вообще-то, сама этого хотела, она сама всегда считала, что День Рождения — праздник неудачников, единственный день в году, когда о любом, самом пропащем и безнадежном человеке говорят исключительно хорошее. Почти как о покойнике. Знай только благодари и не ломай голову над тем, как и зачем все эти люди выдумывают твои несуществующие достоинства. Но почему-то избавление от привычной повинности не принесло ей радости. Оно вообще ничего не принесло. Раньше этот день хотя бы таким образом выделялся среди других, а теперь это будет просто еще один день, такой же, как многие другие. Хорошо это или плохо?

Да еще и Полеты сегодня. Значит, день не такой уж обычный. Не нервничать, главное не нервничать, и все получится.

За этими мыслями она долго медлила за пологом кровати, прежде чем вылезти наружу и обнаружить, что в спальне, кроме нее, осталась только Дафна. Что, уже опаздываем? Она быстро привела себя в порядок и вышла в гостиную.

— С Днем Рождения! — почти дружелюбно и почти организованно закричал первый курс Слизерина, собравшийся у двери.

«Черт, черт, черт, только не это!» — взвыл внутренний голос Гермионы. Она тут же вспомнила, насколько сильно на самом деле не любит свой День Рождения. На что там она жаловалась? Что день получается обычный? Пусть он станет обратно самым обыкновенным, только не это, и не со слизеринцами, ну пожалуйста!

Уже через миг тот же внутренний голос подсказал ей, что это не может быть правдой. Совсем не может. Не только потому, что ей этого не хочется, но и... откуда бы они узнали о ее Дне Рождения? Декан сказал? Зачем бы он стал это делать? И самое главное, разве они стали бы поздравлять грязнокровку? Это какая-то совершенно нелепая ошибка, и наверняка сейчас все разъяснится...

Гермиона обернулась.

За ее спиной стояла — и впервые с начала учебного года безраздельно владела вниманием однокурсников — Дафна Гринграсс. Это ее они поздравляли.

Облегчение, испытанное Гермионой, было колоссальным. Какая-то небольшая часть ее порывалась огорчиться или обидеться, но она быстро утихомирила ее, напомнив, что именно этого на самом деле и хотела, и сделала несколько шагов вперед, присоединяясь к поздравляющим.

Сова от родителей действительно прилетела за завтраком. Гермиона специально отправила домой письмо накануне, чтобы они могли воспользоваться прилетевшей к ним совой, и они действительно ей воспользовались, передав вместе со своими поздравлениями по открытке от тети Роуз и дяди Альберта. Интересно, как мама и папа объяснили им, почему они сами не могут отправить открытку в ее школу? Никаких подарков при сове не было, зато было обещание такового в письме, что обрадовало Гермиону, хотя, конечно, подарки — это часть необязательная, но получать их все-таки приятно.

Гермиониной возни с совой и открытками однокурсники толком не заметили: их отвлекла сова, прилетевшая к Гринграсс и доставившая красочный сверток, а потом и вовсе несусветное: шесть ушастых сов, которые совместными усилиями принесли Поттеру длинный тонкий сверток, в котором Малфой тут же опознал метлу. Конечно, он не мог не развить бурную деятельность: Крэбб и Гойл тут же, еще не доев, метнулись к лестнице караулить Поттера с его свертком, а сам Драко сидел как на иголках, готовясь сорваться с места, поймать и разоблачить. Через пару минут Гермиона поняла, что и сама готова вскочить с места, так ей было интересно, получится что-нибудь у Драко или нет. Школьными правилами запрещено иметь метлу, так что, если у Поттера правда метла, либо ее прислал полный идиот, либо есть какие-то обстоятельства, о которых Слизерин не знает.

Поттер и Уизли наконец доели и пошли к выходу. Драко побежал практически сразу следом за ними. Гермиона все-таки выждала минуту и тоже вышла из Большого Зала. Остальные почему-то сделали вид, что им не интересно.

Когда она подошла к Поттеру, Уизли и Малфою, между ними уже вовсю шла дискуссия о метлах и (ну как всегда!) финансовом положении семьи Уизли.

— Тебе и половина рукояти не по карману! Братцы, небось, по прутику собирали, — злорадствовал Малфой.

Уизли только собрался ответить, как где-то у локтя Гермионы раздался голос профессора Флитвика:

— Вы тут, я надеюсь, не ругаетесь?

Конечно, Драко не мог не сказать про метлу. Конечно же, выяснилось, что у Поттера «особые обстоятельства» и какая-то очень крутая модель. А еще он сказал, что получил метлу «благодаря Малфою». Драко имел такой жалкий вид, что Гермиона не стала оставаться рядом с ним. Просто не могла. Во-первых, утешать она все равно не умела, а во-вторых, сочувствия он не примет, да и ни к чему ему вообще понимать, что она видела эту сцену. Пусть лучше он сорвется на своих вечных спутников, а она пойдет-пойдет вверх по лестнице, быстро и аккуратно, прямо за Поттером и Уизли...

— Ну а что? Так оно и было, — фыркнул Поттер. — Если бы Малфой не стянул у Невилла напоминалку, не быть мне в сборной.

В этом месте Гермиона должна была, просто обязана выразить свое неодобрение. Вот, значит, что случилось. Кому-то приглянулось, как Поттер пикировал за напоминалкой, и его взяли... в сборную? Это по Квиддичу, что ли? Ох и ничего себе! Вероятно, Поттер думает, что это ему — награда за непослушание?

Гермионе очень хотелось это сказать, но она промолчала и вообще отошла подальше. Чем ссориться с Поттером, лучше она потом принесет эту информацию в Слизерин. Кто там у них капитан команды по Квиддичу? Флинт, кажется? Старшекурсников, безусловно, надо уважать и всячески помогать им в нелегком деле межфакультетской борьбы. Не так ли? А еще он может помочь ей с полетами. Если, конечно, она сумеет правильно поторговаться.

Огонь и долги

"Важное: не забыть лечь спать.

Неважное записано в еженедельник".

Заклинание для подогрева камня не нашлось. Зато нашлось заклинание для вызова голубого пламени, которое грело, но не обжигало и могло быть заключено в какой-нибудь сосуд. Круто! Как же все это круто! Почему, почему хотя бы чистокровные всем этим не пользуются?! Почему ни у кого не видно ручного огня в банках, а? Ну, подумаешь, заклинание в пять слов, чего бы не выучить? Поняв, что количество риторических вопросов зашкаливает, Гермиона просто переписала заклинание на кусочек пергамента и вернулась в подземелья, весьма довольная собой.

На следующий день она отработала заклинание на улице и осталась им довольна. Он действительно помещался даже в небольшую пробирку! И грел! Ради пробирки, кстати, пришлось зайти к декану и демонстрировать смирение и хорошие манеры, но лучше уж ему демонстрировать и у него просить, чем пытаться получить стеклянную посудину от родных слизеринцев. Профессор Снейп же, пока разыскивал подходящую для ее целей емкость (и почему он вообще на это согласился?!) между делом поведал ей, что в этом году Гриффиндор слишком часто намерен занимать поле для Квиддича под тренировки и, кажется, имеет виды на победу.

— Нашей команде, безусловно, пригодилась бы любая информация, которая помогла бы им выработать тактику игры с Гриффиндором. Я бы дал им пару советов, но увы, как и любой другой преподаватель, не могу воспользоваться своими знаниями на благо команды. Остается только наблюдать со стороны. Думаю, вот это подойдет по объему, мисс Грейнджер.

— Спасибо, сэр, — Гермиона поспешно откланялась, поскольку пробирка требовала немедленных испытаний, а полученное сообщение требовало обдумывания.

Безусловно, профессор только что практически напрямую велел ей сказать Флинту, что Поттер в команде, поскольку сам он сказать об этом не может. Видимо, все преподаватели знают, что Поттер будет играть в Квиддич, это не удивительно. Удивительно другое: откуда он знает, что Гермиона тоже в курсе? Гермиона сделала на очередном клочке пергамента пометку «чтение мыслей — возможно ли, как работает, как защититься, библиотека!!!» Чего ей не хватало, так это хорошей и толстой записной книжки. Она не додумалась взять такую с собой, и теперь из всех ее карманов вечно сыпались заметки, записки, соображения и просто пустые клочки пергамента. Ну не таскать же с собой целый свиток, чтобы записывать свои безусловно ценные мысли, да? Это как минимум смешно, а комический эффект Гермиона стремилась строго контролировать. Пусть будет - но только тогда, когда ей это надо.

В общем, Гермиона решила больше не тянуть (с указаниями декана не шутят, и вообще, он ее почти по-человечески почти попросил!) и разыскать Флинта нынче же вечером.

— Поттер, говоришь? — Флинт задумчиво почесал за ухом. — Значит, это его они Ловцом взяли?

Гермиона не знала наверняка, Ловцом или нет, но на всякий случай кивнула.

— Так они ж идиоты, эта мелюзга же метлы до школы не видела, говорят. Да он против нас и минуты на метле не выдержит, первым же бладжером его прибьем. Все, Кубок по Квиддичу, считай, наш, — и физиономия Флинта расплылась в радостной улыбке. Что-то тут не так.

— Но он же хорошо летает, — осторожно заметила Гермиона. — И... Ловец же должен поймать... как его... Снитч, да? Ловит он тоже хорошо.

— Да ладно тебе, грязнокровка, что бы ты в Полетах понимала. Мне Малфой говорил, Поттер на метле кната ломаного не стоит.

Вот теперь все понятно.

— Поттер перелетал Малфоя, — сообщила Гермиона, стараясь ни единой гримасой не выдать, что она думает о малфоевском хвастовстве и вообще о ситуации.

— Чего?! — вытаращился Флинт.

— Поттер на первом занятии по Полетам, говорят, впервые увидел метлу, сел на нее, в воздухе не отставал от Малфоя, потом чуть его не протаранил, а потом спикировал к самой земле, чтобы поймать маленькую стеклянную напоминалку, — четко, будто излагая заданный на дом параграф, доложила Гермиона.

Флинт на минуту застыл, обдумывая информацию. Потом нашел взглядом Малфоя, спорившего с Ноттом в другом углу Гостиной, и посмотрел на него недобрым взглядом.

— Вот оно, значит, как. Кажется, кое-кто недопонял, о чем можно привирать, а о чем нельзя. Ничего, жизнь научит. Ладно, как тебя?..

— Грейнджер.

— Ладно, Грейнджер, интересно было поболтать, — сказал Флинт и уже почти поднялся с кресла, чтобы уйти, но в последнюю секунду передумал. — Тебе есть еще что сказать?

«Нет», — подумала было Гермиона, и тут же вспомнила, что на самом деле — есть.

— У Поттера какая-то новая и крутая модель метлы.

— Какая?

— Не помню, я же не разбираюсь совсем... что-то на «Н».

— «Нимбус»?

— Точно! «Нимбус 2000», вот как она называлась.

Флинт посмотрел на нее как-то по-новому, оценивающе, и сказал, слегка повысив голос, то, что, согласно любимому Гермионой Борею Брейду, было одной из стандартных формул благодарности у чистокровных.

— Буду должен, Грейнджер. Вот теперь точно буду должен.

«Чистокровные маги не оказывают услуги за «спасибо», — писал об этом Борей Брейд. — Они опутаны сетью долгов и взаиморасчетов. Слова «спасибо» и «благодарю» допустимы только при оказании незначительных услуг, или внутри семьи, или между близкими друзьями. В остальных случаях используется формулировка признания долга, который позже можно будет взыскать, попросив об ответной услуге. Оценка того, стоит ли произносить формулу «буду должен», лежит на совести того, кому оказывают услугу, так что, теоретически, он может и не произнести ее, ограничившись обычным «спасибо». Однако на практике тот, кто не берет на себя ответные обязательства, рискует своей репутацией. Следует также помнить и понимать, что такая формула не имеет ничего общего с магическими клятвами, а потому соразмеряйте оказанную услугу с последующей просьбой. Не стоит просить слишком многого, это вредит отношениям и репутации».