Чтобы родился свет

Предисловие

Данная история - добрая сатира на жанр эротического романа, вдохновленная отдельными произведениями, и содержащая некоторые сюжетные детали из них.

Целью ее создания было показать, что случилось бы, окажись главная героиня менее сговорчивой, состоявшийся взрослой женщиной. Но это не отменяет ни химии между персонажами, ни увлекательных приключений, ни наличия глубокого смысла. 

Читайте мой роман с открытым сердцем и без лишних предубеждений.

Также хочу сказать, что сходство с сюжетом трилогии "365 дней" Бланки Липинской не случайно - именно данное произведение было основой для построения сатиристического обыгрывания. Всех читателей приглашаю в свой инстаграм avtorlova, где вы можете следить за производством и знакомиться с дополнительным контентом, также различные материалы появляются в моем аккаунте Тик-Ток byorlova.

С уважением, Ваш автор.

1.

Часть первая. Tramonto.

Лето – «estate» – еще не вступило здесь в полные свои права. В Италии смена времен года происходила согласно астрономическому календарю, а значит, только двадцать первого июня жители Милана попрощаются с весной.

Однако, в моей жизни смена времен года происходила по календарю упорно трудящегося человека с крепкими принципами. Отдыхать я научилась совсем недавно, изредка все же пытаясь превратить заслуженный отпуск в удаленную работу.

В последние годы мои попытки вырваться из Петербурга заканчивались тем, что я сидела в номере отеля и проверяла недельные отчеты от личного помощника, составляла планы на последующие проекты, а иногда уходила с головой в разработку новых путей развития своей компании. Моей маленькой цифровой империи.

«Ритка, тебе как бы уже не двадцать для такого режима» – сказала мне, помнится, прошлым Рождеством подруга Таня.

Тогда, каюсь, я ее не послушала, и продолжила одобрять сделку с крупной фирмой прямо посреди праздничного ужина.

Но ведь она чертовски права – мне действительно было не двадцать, а потому тогда же я попросила Татьяну перестать называть меня «Риткой».Только вернувшись в свою городскую квартиру, я все же задумалась над её словами.

Татьяну Азорскую я знала еще со школы. Мы сдружились в первый год после того, как моя семья из небольшого южного города перебралась в Петербург. Я тогда активно избавлялась от очаровательной резкости в произношении и пыталась завести друзей, будучи четырнадцатилетней и не по годам погруженной в саму себя девчонкой.

Жизнь теперь пролетала в небольшой квартирке на Васильевском острове, где доживала свой век прабабушка – собственно, именно уход за ней и был целью нашего переезда. Мама искать работу не стала, отец же быстро устроился в частную клинику, где еще помнили заместителем отделения моего дедушку. А я, пусть и с легким огорчением, пыталась свыкнуться с хим-био лицеем, из которого вскоре выпорхнула прямо в объятия Психологического факультета местного государственного университета.

С тех пор минуло десять лет. Я не психолог, а владелица собственной онлайн-школы, обучающей всем тонкостям развития предприятий в информационной среде, а вместе с ней и компании, что непосредственно занималась этим современным волшебством. Разочарованием для семьи я все же не стала, скорее приятной, но очень большой неожиданностью.

Подхватив кончиками пальцев легкую занавеску, я выглянула из окна своего номера в миланском отеле – он располагался совсем недалеко от площади Дуомо. Внизу расходились тонкие трамвайные пути и причудливо изгибались улочки. А ведь именно в этом городе когда-то перевернулась моя жизнь.

– Синьорина Збарская! – послышался после негромкого стука голос Тани из коридора.

Я устало зыркнула в сторону выхода, попутно делая несколько шагов от окна. Вечер только начинался – мы вернулись несколько часов назад после плотного ужина, намереваясь привести себя в порядок перед ночным походом в любимое заведение Татьяны, но у нее все, по обыкновению, делалось в ускоренном режиме.

– Ну не торопи. – снисходительно попросила я, впуская Таню в свой номер.

Та пару секунд испытывающе глядела на меня, но после смиренно опустилась на постель. Простыни тихо и свежо захрустели. Я опустилась рядом, раскрывая дорожное зеркальце и выискивая сияющие тени.

– А где Катерина? – поднося кисть к векам, спросила я.

– Что у тебя за страсть всех называть полными именами? Катька она и Катька – блекло выразила свое недоумение Таня, но быстро сменила тон. – На нее мои угрозы действуют не так убедительно, полчаса назад она проорала, что у нее плановая тренировка по йоге.

– Она прервала свой процесс умиротворения и просветления, чтобы наорать на тебя. Как мило. – низко посмеялась я, нанося на губы светлую помаду.

– Маргарит, ну ты сестру мою не знаешь? – снисходительно выдохнула Таня.

Ну конечно знала. Мы учились когда-то вместе на факультете, но сблизиться с этой эксцентричной пышнотелой блондинкой у меня так и не вышло. Каждый раз глядя в маленькие глазки за причудливой оправой очков, я чувствовала себя на сеансе психотерапии. И, кажется, попала я на него не по собственности воли. Она всегда была для меня просто младшей сестренкой подруги.

Обычно мы с Таней вряд ли предпочли бы такую компанию на отдыхе, но Катерина недавно развелась с мужем, и нам обеим казалось, что ей необходима смена места и немного красоты мира вокруг. А где это можно отыскать с избытком, как не в Милане?

– Ты идешь в бар Dolce&Gabbana в платье от Dolce&Gabbana? А я еще удивляюсь, как все понимают, что ты русская. – хихикнула Таня.

Пальцы ловко перетянули черную ткань корсажа, по которому тянулась гладкая золотая вышивка. Взгляд Тани выражал одобрение – сытое и легкомысленное.

– А ты идешь в платье от Armani, так что мы обе весьма стереотипны. – я пожала плечами, собирая волосы. – Я, кстати, зарезирвировала столик на своё имя, ты не против?

Таня пропустила это мимо ушей, поторапливая меня. Через четверть часа мы все же покинули номер, при этом перебрасываясь колкостями. Совсем как в школе.
При всей страсти к тому, чтобы беззлобно меня поддеть, Татьяна умела быть восхитительно вдумчивой и спокойной, на том мы и сошлись много лет назад. И держа в голове ее привычный облик консультирующего специалиста-эколога, я могла только искренне порадоваться тому, что знаю Азорскую не строгим профессионалом, а простой женщиной с легким характером.

Нам обеим было двадцать восемь в то лето. Знала ли я, что для меня тот вечер станет последним спокойным и безопасным? Знала ли я, что той ночью оборвется моя свобода? Разумеется, ни малейших подозрений не имелось. Только каблуки глухо стучали по ковровому покрытию, а кожа предвкушала дыхание теплого вечера. Нам толкала вперед бестолковая отпуская смелость, а у меня не было поводов сомневаться - мир подвластен моей деловой хватке и банковскому счету.

2.

Сознание возвращалось неровно. Предприняв первую попытку открыть глаза, я увидела лишь смазанную смесь предметов из черной кожи, почувствовала движение, но ни проанализировать, ни даже понять, что оживаю, не смогла.

Позже внешняя пелена, в которую я пыталась вырваться из густого и тяжелого забытья, менялась лишь отчасти. Предметы все еще не определялись, но я знала, что они есть и что освещение по-разному их обрисовывает. А больше не знала ничего.

Окончательно я пришла в себя с третьей попытки. Пульсирующая боль в голове не позволяла векам полностью подняться. В горле было сухо. Казалось, если попробовать заговорить, то связки засыплет тертое стекло. Я сжала припухшие от сна губы и перевернулась на бок –мышцы очень неохотно сокращались, словно я провела слишком много времени в одном положении.

Задержав дыхание, я ухватилась костлявыми пальцами за подушку – изнутри поднялась нестерпимая тошнота. Я сдавленно закашляла, не представляя, что это будет так мучительно. Пришлось спокойно пролежать несколько минут, периодически смаргивая слезы – глаза совсем отвыкли от света.

Когда я примирилась с конфликтным настроем собственного тела, то попробовала подвигать ногами – те гладко скользили по туго натянутым свежим простыням, а низ живота слегка тянуло. Распущенные волосы раздражающе щекотали нос – смахнув их, я поняла, что могу ориентироваться в пространстве.

Подтянула под себя локоть и приподнялась с места, оглядывая наконец комнату, в которой оказалась, и принимая факт того, что воспоминания вот-вот нахлынут на крепнущее сознание.

По левую руку от меня длинные шторы из тонкой ткани скрывали ростовые окна, за которыми разливался закат. В комнате уютные тени мешались с парой раскаленных лучей, упавших на паркет. Темный паркет – им было отделано все помещение. В противоположном от окна направлении, я увидела несколько старых дверей из тяжелого лакированного дерева. Вдаваться далее в детали убранства комнаты желания не было.

Гораздо больше меня волновало то, что ранее я это место никогда не видела. Оно не было в стилистике моего отеля, да и в целом походило скорее на совершенно необжитую спальню.

Я села, спиной опираясь о широкое изголовье. Вспоминай, Маргарита.

Краткий экскурс по памяти быстро перешел к судорожным попыткам додумать то, что не было увидено. Вздор про отравление я сразу же опустила – чего ни родится в измененном сознаний. Мне стало дурно, я упала в обморок, и кто-то оказал мне помощь. На больничную палату, пусть и самую роскошную, это место не походило – здесь было пустовато, но не стерильно.

Где же я тогда? У кого-то дома? Кто-то сердобольный, не определив моей личности, решил забрать к себе? Бред, но ничего убедительнее придумать не выходило.

И даже эта светлая иллюзия постепенно окрашивалась тревогой. Меня переодели в чужое платье – черное, из хорошего трикотажа с запашной линией выреза. Правый рукав слегка задрался, и я увидела несколько потемнений и красноватых точек на руке. В меня что-то вкалывали.

Спокойно. Вдруг я была в больнице и… Бог мой, сколько же я провела без сознания? Стараясь не впадать в панику, поднялась, придерживаясь за столик у постели. Справилась с головокружением.

Моих вещей не было нигде. На пару секунд я уставилась в бок высокой вазы на комоде, а после, хватаясь за постель, направилась к дверям. Их было три, по стене на каждую. Две выглядели тоньше и аккуратнее – за правой оказалась пустая гардеробная, а левая скрывала просторную ванную комнату.

Совершенно варварским образом, я припала губами к крану с датчиком движения, утоляя жажду и пытаясь справиться с сухостью в горле.Тратить время на оценку помещения было бессмысленно – все та же элегантная роскошь, разве что без аккуратных винтажных акцентов, которые встречались в спальне.

Кроме следов от игл, я не увидела ничего подозрительного в своем отражении – никаких признаков насилия. Надежда на разумное объяснение этого всего была.Головная боль и тошнота слегка спали, или я просто достаточно к ним привыкла, но стоило уже найти кого-нибудь и потребовать ответов.

Последняя из необследованных дверей вывела меня в широкий коридор с ковровым покрытием, которое неприятно покалывало ступни. Приосанившись, я направилось влево.Высокие потолки, картины, много света и расставленные тут и там статуэтки или вазы напоминали мне о каком-нибудь музее Петербурга, но уж точно не о жилом доме. Может, я в российском посольстве? Ай, глупость какая.

Окончательно обретая силу в ногах, я добралась до приоткрытой двери – за ней было помещение для, по всей видимости, приема гостей. Я слышала итальянскую речь, но разглядеть смогла только одного из мужчин – рослого, хорошо сложенного, стоящего ко мне спиной около приставленной к окну софы.

Решив не прерывать беседы, я отошла, но не сделала и пары шагов, как из-за угла показались двое мужчин в элегантных костюмах – один из них выглядел юным и имел какой-то особенный лоск в своем образе, другого же я узнала по курчавым светлым волосам. Это был тот охранник, вниманием которого пыталась завладеть Катерина в баре… Катерина, где же она? Знает ли о том, что со мной случилось? А может, она сблизилась с этим мужчиной, и потому я здесь?

Теряясь в догадках, я замерла, словно пойманный в прицеле зверек, а приближающиеся моментально подобрались, заметив меня. Я постаралась немного успокоиться, приподняла подбородок и дождалась, пока они подойдут.

– Вы говорите по-английски? – спросил один из них, пока второй – знакомый мне охранник – просто обошел меня, направляясь куда-то далее.

– Да, говорю. – низко ответила я.

– Не беспокойтесь, вам вскоре все объяснят. Позвольте. – он любезно склонил голову, взяв меня под локоть, и повел в обратном направлении. – Меня зовут Габриель.

Я хотела задать огромное количество вопросов, но уважительно придержала их.

– Рада знакомству, меня зовут Маргарита. – стараясь не выдать легкой растерянности, представилась я.

3.

Весь путь внутри дома был своеобразной тропой позора. Несмотря на то, что я уже затихла, команда по моему возвращению не планировала ослаблять хватки.

Имея слабую надежду, я изучала строение особняка, но не с точки зрения элегантности и дизайнерской мысли, а пытаясь запомнить расположение коридоров и выходов.

Наспех составляя план в голове, я отметила, что моя комната находилась в восточном крыле, со стороны заднего двора. Если не сворачивать к ней, то дальше были помещения для прислуги. Прямо на моих глазах туда юркнули несколько человек, пряча глаза. Ну разумеется. Умение игнорировать игрища хозяина, наверное, входили в основной перечень требований при приеме на работу.

Доставили меня в знакомую спальню и даже аккуратно уложили на кровать, хотя я догадывалась, как им хотелось встряхнуть меня посильнее за причиненные неудобства. Тот, кого я знала дольше всего – неудавшийся любовный интерес Катерины – сразу же поднес платок к лицу, на котором моими стараниями красовались три глубокие царапины. От бровей к ямочкам на щеках.

Адриано ожидал меня с незнакомым синьором средних лет, а когда охрана отправилась зализывать раны, их сменил слегка встрепанный Габриель. Приосанившись, я снисходительно опустила веки, оглядывая присутствующих так, словно сама собрала их здесь для чего-то. Бравада всегда была моим последним пристанищем.

Стоя ко мне спиной, Адриано кивнул незнакомому мужчине, и тот направился в сторону постели. Я ощетинилась, вновь готовая отстаивать свою неприкосновенность, хотя сил не было ровным счетом никаких. Возбуждение осело в крови, голова начинала болезненно пульсировать, а тошнота накатывала теперь не только от транквилизаторов, но и от голода с волнением.

– Я – доктор Сартори. Прошу вас, будь спокойны, синьора, в вашем состоянии подобные активности строго противопоказаны. – остановившись на приемлемом расстоянии, сказал мужчина. – Позвольте вас осмотреть.

Адриано, так и не взглянув на меня, пошел к выходу, за ним же отправился и Габриель.

– Вы рассчитывали дозу транквилизатора для меня? – чувствуя руки доктора на обнаженной спине, спросила я.

– Имеются какие-то жалобы? – ответил вопросом на вопрос Сартори.

– Меня похитили. И удерживают против воли здесь. – я заглянула в обрамленные морщинами глаза.

– Моя семья служит клану Моретти не одно десятилетие, синьора Маргерита. И далеко не все, что входит в мою компетенцию, может приносить удовольствие. – с философским радушием ответил он.

Меня замутило – то ли от его убежденного безразличия, то ли от очередной исковерканной формы моего имени.

Доктор Сартори, тем временем, принялся осматривать поврежденную ногу.

– Я оказывал помощь дону Адриано после покушения. Мы боролись за его жизнь долго и упорно. И знаете, что показалось мне удивительным? Приходя в себя, он звал не мать, не отца, не братьев и сестер, или любимую девушку… Он звал просто «её». – с той же пространной манерой говорил мужчина, а я тихо вскрикивала, давая понять, в каком месте была травма.

– Скажу вам откровенно, даже получив примерное объяснение этим высказываниям, я все же был склонен предполагать, что все это просто шок. Но прошли годы, из отца я стал дедушкой, и вот, передо мной наконец сидит та самая «она». – он улыбнулся, нанося какой-то гель на мою щиколотку. – У вас есть медицинское образование, синьора?

– Нет. – я не желала вдаваться в подробности..

– Выходит, это судьба. – доктор отстранился, оставляя упаковку с гелем на столике у постели. – Легкое растяжение, мазь поможет унять боль, уже в ближайшие дни встанете на ноги. Находитесь в покое, хорошо питайтесь и не думайте слишком плохо про Дона Моретти. Он ожесточен и суров, но у него огромное сердце.

Распрощавшись, доктор Сартори вышел за дверь, а у меня был всего миг, чтобы избавиться от его пустой любезности и собраться с мыслями. Для него это бытность, потому спокойствие было таким смиренным и незыблемым, но покупаться на это я не собиралась. Хотя Сартори безумно старался - чтобы итальянец так долго и со вкусом разговаривал на английском!

Адриано вошел в комнату тихо и какое-то время просто смотрел на меня, сжимая в руках папку черного цвета. Я устала, проголодалась и дико хотела курить, потому больше не старалась держаться перед ним. Спокойно прислонилась спиной к изголовью и бесцветно терпела взгляд на себе.

В нем бешенство, откровенное раздражение смешалось с жалостью и чем-то протяжным, как патока теплым. Вероятно, он был разочарован тем, что я больше не тот молочный ангел из воспоминаний. Да, уважаемый Дон, падать с вершин ожиданий именно настолько больно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он наконец, подходя ближе.

– Синьор Моретти, я очень устала. – подбирая тон, ответила я. – Но нам все же следует обсудить сложившиеся обстоятельства – меня они строго не устраивают.

На его скулах выступили желваки, а взгляд устремился в сторону, выдавая молчаливую неудовлетворенность. Разумеется, не это он желал услышать.

– Я понимаю вашу идею, но и вы поймите меня. Я взрослый человек, у меня есть своя жизнь. – внутри все клокотало, но я держала лицо. – Подскажите, сможете ли вы завтра выделить мне немного времени, чтобы мы смогли прийти к соглашению?

Адриано вздохнул, усаживаясь на край постели.

– Сбрось же ты наконец этот официоз. – строго прошептал он, вынимая из моих волос сухой листок. – Словно не понимаешь, все мое время может быть твоим.

– Мне хватит и часа. – осадила его чувственный порыв я.

Моретти искал что-то в моем лице, я почти чувствовала, как накладывает он мои покрасневшие от пыли и случайных слезинок глаза на сохраненный в памяти образ восьмилетней давности.

– Неужели ты ни разу не вспомнила обо мне?

– Была немного занята. Строила себе достойную жизнь.

«Которую вы пытаетесь разрушить» – хотелось добавить мне, но вдруг это подаст ему идею сделать что-то с моими близкими или компанией? Чтобы уж точно привязать к себе.

4.

Во времена своей психфаковской юности я была невероятно вовлечена во внеучебную научную деятельность. Мне никогда не шла роль человека, что активен ради активности, так что в эти пропахшие потом и злаковыми батончиками места меня вела скорее тяга к знаниям – любого рода и формата.

Так уж вышло, что до сих пор мне вспоминались лишь занятия, которые проводил наш преподаватель Общей Психологии – Евген Матвеевич. Подобно своему имени, на лекциях он был грубоват, избыточен и каждый раз ему словно не хватало времени досконально донести свою мысль.

А вот на заседаниях кружка, который в рядах студентов давно уж носил название «ДПДП», что расшифровывалось как «довести психолога до психолога», Евген Матвеевич раскрывал весь свой кругозор, не стеснялся в выражениях и временами открыто провоцировал нас.

На одном из первых заданий он рассказал нам байку о подготовке кадров КГБ ранних семидесятых: мол, в разное время и в разных условиях, молодых людей подвергали изоляции и погружали в среду, где они не только чувствовали опасность для собственной жизни, но и получали разнообразные двойные сигналы, намекающие на то, что здоровье их близких под угрозой.

Одному парню каждое утро приносили газеты, где на страницах минимум два раза упоминалось слово «туберкулёз», от которого серьезно страдала его мама. У другого в жилой комнате регулярно нарушали проводку, превращая любое случайное касание в угрозу получить слабый разряд – его отец погиб на строительстве, как раз от высоковольтного напряжения, а младший брат уже два года числился в электротехническом училище.

Описав пару ситуаций, Евген Матвеевич склонился над кафедрой, поглядывая на наши искаженные лица, и поделился своими выводами:

«Парни зверели, натурально зверели, разве что пену ртом не пускали. Причины – не знали, а соответственно и истоков нарастающей паники определить не могли, так уж и да. Отпрыск туберкулезной один проверку прошел – не спился, руки на себя не наложил. А приехал в родную деревню на Волге да зарубил мамку-то. Как теля малое!»

Меня давно уж оставили в одиночестве, а я все не поднималась с пола. Сидела, подтянув под себя ноги, и отчего-то очень ярко припоминала ту сцену. И затхлую аудиторию, и кустистые брови Евгена Матвеевича, и воображаемого паренька с топором в руках.

Устойчивая психика в бизнесе строго необходима. Иначе силы не уложишь в график, иначе вся система будет разбросана перед глазами, иначе риск выжрет в тебе всю ценность и тягу к стабильности. Я была успешна.

И вот, все, чем я являлась, буквально дезорганизовывалось. Сводилось к низменным истокам. Даже закрывая глаза на отсутствие хотя бы одной личной вещи или связи с миром – это было чересчур для моей психики.

Агрессия – первостепенный инстинкт в каком-то отношении. Будь у меня выбор и меньше опыта, я бы себя так не повела. Все было до банального просто: я хотела причинить боль тому, кто причинил ее мне. И хотела защитить тех, кто мне дорог. А единственным вариантом было убить Моретти раньше, чем он убьет моих родных. Я даже не задумалась о том, чтобы начать играть по его правилам.

Гордыня всегда была моим главным грехом.

Впиваясь пальцами в края халата, я пылала в искалеченном теле – за последние дни оно вынесло столько боли. Необязательной, лишней боли, которую я не выбирала. Правый уголок губы уже бил нервный тик. До вечера я обязана управиться со своим непринятием происходящего, досконально изучить условия и найти в них лазейку к свободе.

Черт возьми, да я ведь даже не знаю, в каком городе нахожусь! Богопротивный абсурд!

Вернувшись в комнату, я ликующе распахнула глаза – на полу покоился мой чемодан. Порыв быстро был пресечён – подумай сама, Збарская, как можешь радоваться собственным вещам, которые тебе просто отдали. Не забывай, ты все еще человек и права у тебя человеческие.

Прежде всего, я стала выискивать телефон, до зуда под ребрами мечтая сначала позвонить родным, а потом узнать о состоянии дел в компании. Но ни единого средства связи не было. Пришлось закрыть глаза и мысленно посчитать до двадцати, успокаивая очередную вспышку гнева на того, кто поставил меня в такие обстоятельства. Умнее, Маргарита, будь умнее.

Даже если Адриано уничтожил и ноутбук, и телефон, пережить это было возможно – основные данные хранились на домашнем компьютере, но что за варварское отношение к чужому имуществу! Гардероб для поездки был в полном составе, вместе с драгоценностями, косметикой и прочими мелочами. Документы также оказались на месте, а вот банковские карты исчезли. Логика была понятна.

В боковом отделении покоилась неначатая пачка сигарет и мой сезонный парфюм – Narcotic Venus от Nasomatto. Все больше удивляясь своей детской вовлеченности, я нанесла аромат на заднюю часть шеи, и словно стало безопаснее вокруг. Я вспомнила весенний квартал, который закрылся ровно в срок и без расхождений в бюджете, майские ночи в Петербурге, когда я ехала домой по сизому сумраку.

Парфюм, вещи – все подтверждало, что у меня была жизнь до этого безобразия. И я могу к ней вернуться.

Сменив ненавистный халат на легкое платье с открытой спиной, я прошла к оконному ряду, который прерывался тонкой застекленной дверью. Вывернув металлическую ручку, открыла себе выход на протяженную веранду. Улица после полудня казалась влажной и душила, поэтому я предпочла устроиться на ступенях, ведущих от дома в сад. Закурила.

Где я? Говорили же – учи в школе географию. Поместье обширное и роскошное. Совсем мало декоративных элементов, которые должны были произвести впечатление – больше натуральных материалов, больше простора и комфорта. Дому точно было несколько десятков лет, и строился он не для официальных приемов и сдержанных встреч о судьбах, а скорее чтобы их избежать.

Адриано пообещал – господи, бред какой – ответить мне вечером на все вопросы, и я мысленно стала выстраивать список.

В то же время я думала, как буду выходить из затруднительных положений, в которые Моретти определенно еще меня поставит. Было очевидно – он не из тех мужчин, которые встречают у девушек отказ в физической близости. Учитывая мое невольно-обособленное положение в его иерархии женщин, отстаивать свои границы придется с боем. Уже сейчас я замечала, как он едва сдерживается от вольностей, и каким-то образом находит что-то влекущее и в моем гневе, и в моем безразличии.