Чудеса случаются

Глава 1. Корни, вплетённые в тайгу

Поезд мерно покачивался, выстукивая ритм, под который Гриша дремал, закрыв глаза. За окном мелькали сосны, засыпанные снежными шапками, словно войско великанов. В кармане лежал блокнот с расчётами для курсовой, но мысли упрямо уносились в детство, где тайга была не просто лесом, а живым существом, шепчущим легенды.
— Видишь, Гришаня, вон тот кедр? — голос бабушки прозвучал в памяти так отчетливо, будто она сидела рядом на жестком сиденье вагона.— Его посадил богатырь Алтай. Руки в землю воткнул, да так и остался, корни пустил. Говорят, если к нему прислониться, силу предков почувствуешь.
Он вспомнил, как десятилетним пацаном тогда фыркнул:
— Баб, это же метафора! Корни — символ связи поколений.
— Умник ты мой, — она рассмеялась, ласково поправляя ему шарф. — А кедр-то настоящий. И сила в нём тоже.
Они шли по лесу, и бабушка разбрасывала крошки хлеба у корней деревьев.
— Духи любят уважение, — поясняла она. — Не поклонишься, дорогу запрут, вьюгой заметут.
Гриша, хоть и не верил, всё равно бросал монетку в мох на всякий случай. Юный научный ум требовал доказательств, но страх заблудиться в глуши тайги, где даже GPS молчал, был сильнее всякого скепсиса.
Бабушка учила Гришу читать лес, она оставляла ему ориентиры, и он, как заправский следопыт из книжек, высматривал едва заметные заломы веток, примятую траву, цветные ленточки на деревьях. Это была не столько игра, сколько настоящая наука выживания. И в этих странствиях маленький Гриша ощущал, как растворяется в первозданной мощи тайги, становясь ее крошечной, но неотъемлемой частью.
— Природа, она сильная, могучая, — рассказывала бабушка, а ее голос звучал с непривычной суровостью. — Это на первый взгляд она только красивая и ласковая. Все дает человеку: воду и воздух, грибы и ягоды, мясо и рыбу, траву и дрова, и даже жизнь. Поэтому и уважать её должны, почитать неписанные законы. Иначе обидится природа, осерчает, сгубить может. Сколько людей бесследно в тайге пропадает, стремясь варварски отобрать ее дары.
А ещё бабушка подарила ему лук. Старый, изогнутый, с тетивой, сплетённой из оленьих жил, шершавой и живой на ощупь.
— Наши предки этим луком медведя с одного выстрела брали, — бабушка поправляла его локоть. — Не дёргайся. Стреляй, когда дыхание станет ровным, как бег реки. Плавно отпускай.
И стрела вонзалась в корявый пень с нарисованной углём мордой волка.
— Видишь? Ты — потомок охотников. Это в крови.
От этих слов Гриша расправлял плечи, испытывая бесконечную радость от своей точности.

Он достал из рюкзака потрепанное фото, которое всегда носил с собой. На ней он, двенадцатилетний, натягивает тетиву деревянного лука. А бабушка рядом, смотрит на него с таким теплом и гордостью, что у него защипало глаза даже сейчас.
Бабушка.... Вернее она ему была прабабушкой. Мудрая, немного загадочная, она хранила в себе все таежные поверья, как живой архив древних знаний.
Гриша ехал к ней сейчас по зову сердца, ему хотелось побыть с бабушкой на новогодние праздники, вырвавшись из тисков столичной суеты. Гриша учился на четвертом курсе института, только что сдал зимнюю сессию. Молодость била ключом, гнала вперед, требовала новых ощущений. И он с радостью менял городской комфорт на хруст снега под ногами, запах хвои, и ту особенную свежесть, которая бывает только в тайге.
Скоро Новый год, и он его встретит с прабабушкой.
Гриша открыл глаза. За окном поезда плыли бескрайние просторы глухой тайги с ее несметными богатствами, где даже время подчинялось другим законам. Он неотрывно смотрел на мелькание пейзажа, пока не устали глаза.
Поезд замедлил ход, скрипя колесами, будто нехотя соглашаясь остановиться посреди белого безмолвия. Гриша прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как снежинки, словно звёзды, падают в темноту. За окном, кроме чёрных силуэтов сосен и тусклого света фонаря на перроне, не было ничего.
Проводник прошёл по вагону, объявляя остановку.
— Выходи, учёный, а то замёрзнешь! — крикнул он, и Гриша вздрогнул, отрываясь от своих мыслей. Он машинально по привычке из детства нащупал в кармане монетку. «Духи любят уважение», — отозвался в памяти бабушкин голос.
Когда поезд остановился, он поправил очки, натянул шапку поглубже и ступил на припорошенный снегом перрон. Холод мгновенно обнял его, пробираясь под воротник, но Гриша невольно улыбнулся. Здесь, вдали от выхлопных труб, даже мороз казался иным. Чистым, острым, наполненным густым запахом хвои и далеким дымком печных труб. Бабушка всегда говорила, что тайга «дышит правдой», и теперь он понимал, что это не просто метафора.
Монетка блеснула в свете фонаря и исчезла в сугробе у самого края леса.
— Для ваших учёных, — мысленно обратился он к духам. — Взамен прошу не мешать.
Но тайга, встретившая его молчанием, уже готовила ответ. Где-то меж темных стволов сосен мелькнул ли, показался ли силуэт, похожий на девушку из его детских снов, что танцевала в снежных вихрях, пока бабушка рассказывала легенды о Лесных Дочерях.
— Сказки, — мысленно отмахнулся Гриша, застегивая куртку на все пуговицы. — Просто игра света и тени... Или усталость.
Но что-то внутри тихо шевельнулось, заставляя вглядываться в темноту еще пристальнее.

Глава 2. Дорога сквозь снежную пелену

Дорогу к дому бабушки он знал даже с закрытыми глазами: три километра по извилистой таёжной тропе, петляющей меж вековых кедров. Фонарик выхватывал из темноты едва заметные следы зайцев, витиеватые узоры на коре деревьев и скользящие синие тени, будто крадущиеся за ним. Гриша замедлил шаг, услышав странный звук, похожий на звон хрусталя, но такой нежный, что его можно было принять за ветер в ветвях. Но ветра не было.
— Кто здесь? — окликнул он, внезапно ощутив, как сердце учащённо забилось. Научный ум тут же предложил рациональные объяснения: скрип льда, игра слуха… Но когда он повернулся, свет фонаря выхватил из темноты изящный женский силуэт.
Девушка стояла в полуметре от него, будто возникла из воздуха. Её платье, сотканное из чего-то лунного и зыбкого, не шевелилось. Девушка спокойно разглядывала его, хотя мороз должен был пронизывать ее насквозь. Волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам, усыпанные серебристыми искорками инея, а глаза… Гриша никогда не видел таких глаз. Они светились мягким серебром, как северное сияние, затягивая в глубину, где кружились снежные вихри.
— Ты вырос, — её тихий голос прозвучал как шелест страниц древней книги. — Лес ждёт.
Он хотел спросить «кого» и «почему», но во рту так пересохло, что язык прилип к нёбу и отказывался повиноваться. Девушка подняла руку, и между её пальцами вспыхнул свет, как сгусток морозного сияния. От неожиданности Гриша отшатнулся, споткнулся о какой-то корень и упал в сугроб. Когда он поднял голову, её уже не было. Лишь в ладони, которой он опёрся о снег, мерцал крошечный кристалл, похожий на замёрзшую слезу.
— Галлюцинация от усталости, — пробормотал он, но пальцы сжали кристалл так крепко, что тот впился в кожу. Боль была реальной.
Гриша потер глаза и потряс головой, словно хотел избавиться от наваждения. Необъяснимое происшествие казалось ему именно наваждением, что затмило его сознание. Он рывком поднялся и вернулся к реальности, продолжив свой путь.
Гриша добрался до пологого склона, с которого ему представилась красивая панорама. Между отрогами невысоких гор спряталась деревенька Серебряный Ключ, приветливо мигая огоньками окошек деревянных изб. Воздух здесь был настолько чист, что, казалось, пронизывал легкие серебряными нитями, а тишина была густой и плотной, как декабрьский снег.
Бабушка ждала на крыльце, завернувшись в платок с вышитыми оленями. Её морщинистое лицо озарилось счастливой улыбкой, но глаза, мудрые и проницательные, сразу заметили кристалл в его руке.
— Встретил Лесную Дочь, — не спросила, а констатировала она, кивнув. — Видать, ей нужна помощь. Не зря звёзды тебя сюда привели.

Умиротворенная тишина в избе прерывалась лишь уютным треском поленьев в печи, пахло любимыми Гришей бабушкиными пирогами и сушёным чабрецом. Он огляделся, не сдержав радостного волнения. Всё здесь было также, как в детстве: знакомый уют домашнего очага с его незамысловатым, но самодостаточным бытом, домотканые половики, лоскутные одеяла, обеденный стол, любовно накрытый белой, вышитой по углам скатертью. Поддерживали уют и домашние обереги, развешенные каждый в своем месте.
Бабушка молча взяла кристалл, привязала к нему шнурок и надела Грише на шею.
— Это твой талисман, — настояла бабушка, гася протест правнука.
Гриша внимательно и задумчиво разглядывал кристалл. Он не верил в сказки, он глубоко верил в науку и научный метод. Но ему почудилось как за окном, в чёрной чащобе, кто-то засмеялся очень звонко, как весенний ручей, пробивающий лёд.
Бабушка радостно хлопотала. Гриша чувствовал, как бабушкины васильковые глаза буравят его со стороны русской печи. Она молчала, а это всегда означало, что ее вопросы уже созрели, как снежные шапки на ветвях, и вот-вот рухнут.
— Ну что, внучек, — наконец начала она, добавляя на стол с обильным угощением еще и глиняный чайник с иван-чаем и любимый им брусничный пирог, — рассказывай, как там в твоём… университете. Выступал, говоришь, перед умными людьми?
Гриша оживился, забыв про пирог. Его глаза вспыхнули внутренним светом, и он с вдохновением начал:
— Да! На конференции в Питере! Представлял модель квантовых колебаний в наносистемах. Я использовал метод, который позволяет определять состояния системы, соответствующие конфигурационному интегралу, путём генерации новых конфигураций случайным образом. Меня полтора часа внимательно слушали, вопросы задавали … — Он недоуменно замолчал, с удивлением заметив, как бабушка хитро прищурилась.
— А девчонки умные тебя слушали? — спросила она невинно, наливая чай.
Гриша от неожиданности поперхнулся, захлебнулся чаем и закашлялся. Занятый учебой и работой в научной лаборатории, он мало общался с девушками, просто даже не знал, как себя вести с ними и о чем говорить.
— Баб, при чём тут… Я же научный доклад читал, а не в кафе…
— Ага, — протянула она, — значит, опять всё в книжки упрятал. Глаза-то опускаешь, когда мимо девушки идут, а?
Гриша покраснел, будто раскалённая плита.
— Я… Э... Ну... — ему было стыдно признаться, но он решился. — Да, баб... С этим сложно. Я даже по учебникам психологии изучал. «Этапы эффективной коммуникации», «Невербальные сигналы». Даже таблицу составил: три темы для разговора, пять комплиментов, формула…
— Формула? — Бабушка тихо фыркнула, словно он сморозил какую-то глупость. — Ты её, чай, в интегралах вывел?
Он вздохнул, будто смирившись с неизбежностью, напрягся и приготовился к неприятному разговору.
— Не работает. На последнем свидании… — Гриша замялся, вспомнив, как цитировал теорию относительности девушке в кафе, пока она рассматривала узоры на салфетке. — Она сказала, что я говорю, как робот.
Бабушка рассмеялась так мягко и легко, что от ее смеха у Гриши потеплело на душе, взгляд его смягчился, черты лица стали спокойнее.
— А ты и есть робот, Гришаня. Головой живёшь, а сердце в морозильнике держишь. — Она ткнула пальцем в его грудь. — Вот Лесная-то Дочь тебя не формулами испытывала.
Гриша заёрзал на лавке.
— Это была галлюцинация! Переутомление, эффект сенсорной депривации в тайге…
— Галлюцинация... — многозначительно протянула голосом бабушка. Ты думаешь, твои кванты только и существуют? Тайга старше всех твоих наук. — Она подмигнула, играя словом. — Она… резонанс ищет.
Он нахмурился, снял и протёр очки, снова водрузил их на место.
— Резонанс?
— Ну да, — она обвела рукой избу, будто заключая в круг и его, и тени за окном. — Ты с миром как с прибором: всё по схемам, а душа — она же волна. Ей нужна… симпатия.
Гриша невольно закатил глаза и вздохнул:
— Симпатия в физике — это…
— Не в твоей физике, — бабушка встала, и вдруг стала выше, словно слилась с тенями на стене. — Завтра ночь волшебная. Мороз рисует двери между мирами. — Она коснулась кристалла на его шее, и тот вспыхнул голубым всего лишь на миг, но Гриша отпрянул.
— Баб… что это было?!
— Желание, — прошептала она, возвращаясь к печи. — Кристалл не для экспериментов. Он — зеркало. Покажет то, чего ты боишься искать.
— Я ничего не боюсь! — Нерешительно попытался возразить Гриша.
— Врёшь, — она резко повернулась, и в её глазах отразилось пламя. — Боишься, что формулы не сработают. Что придётся слушать не головой, а вот тут. — Ладонь шлёпнула его по груди.
Гриша хотел спорить, но кристалл жёг кожу, будто второе сердце.
— И что мне делать? — выдохнул он, всё-таки не желая сдаваться так быстро.
Бабушка загадочно улыбнулась, как хранительница древнего секрета.
— Встретиться с ней. У старой лиственницы. Только не учебники бери… — Она подмигнула. — Возьми вот это.
В его ладонь легла сморщенная кедровая шишка.
— Оберег? — скептически усмехнулся он.
— Приманка, — поправила бабушка, выразительно посмотрев на него. — Белки шишки любят. А где белки, там и Лесные Дочери шныряют…
За окном завыл ветер, и Гриша поклялся бы, что сквозь шум услышал тот самый смех, хрустальный и насмешливый.
— Она придёт, — уверенно сказала бабушка, гася свечу. — Только помни: в сказках формулы не пишут. Их проживают.
Гриша долго не спал, глядя в потолок. В голове спорили уравнения и серебряные глаза. А кристалл пульсировал в такт его сердцу, будто отсчитывал время до встречи, где законы физики молчат, а говорят только звёзды. И когда уснул, под вой ветра за окном ему приснились серебряные глаза и голос, шепчущий: «Ищи меня у старой лиственницы. До рассвета…»

Бабушка