Чудовище из леса

Чудовище из леса

Как-то давным-давно, в одном посёлке городского типа, жил молодой парень лет двадцати пяти. Он любил гулять со своей девушкой. Их местом была глухая поляна в лесу, где они устраивали пикники, ставили палатку и чувствовали себя живыми — вдали от всех.

В тот день всё было как обычно: закат, смех, признания в любви под шёпот листвы.

Стемнело слишком быстро.

Они уже выбрались на тропинку, ведущую к посёлку, когда голос раздался у них за спиной, прямо из стен тёмного леса.

— Куда же вы?.. Останьтесь... Веселье только начинается... Не оставляйте нас... одних...

Пара дрогнула, замерла на месте. Девушка вжалась в парня, её тело била мелкая дрожь. Голос был нечеловеческим — скрипучим, ползучим, словно складывался из шелеста листьев и треска сучьев.

— Нет! Мы уходим! — крикнул парень во тьму, сам едва сдерживая дрожь.

Они попятились, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто воздух превратился в густой мёд.

Голос прозвучал снова. Теперь он был ближе. И голоднее.

— Я говорю — СТОЙ!.. Я так голоден... Я устал... следить за вами... Эти слова о любви слушать каждый раз... Мерзость... Мерзость... Вы, люди, такие мерзкие... существа...

На следующий день по посёлку пролетела молва. На опушке, там, где тропинка уходит в чащу, нашли тело. Молодой девушки. Оно было не просто убито — оно было растерзано и частично съедено. А тёмный след крови, липкий и уже припорошённый мошкарой, тянулся от пятна ужаса прямо вглубь леса, будто добычу уволокли домой.

Парня так и не нашли.

С тех пор в тех краях шептались: в летнем лесу живёт не зверь. Там живёт Голод. И он ненавидит любовь. Он её пожирает.


Глава: Зов Тьмы

Роман, девятнадцатилетний беглец от городской суеты, приехал к деду Василию в глухую деревню, надеясь обрести покой. Воздух, пахнущий мёдом и хвоей, тишина, нарушаемая лишь птицами — всё сулило идиллию. Он не слышал старых шёпотов.

Он встретил её на Ивана Купалу, когда пускали венки по реке. Ясения. Её имя было как обетование. Светловолосая, с светло зелёными глазами, она казалась воплощением самой этой земли — чистой и прекрасной.

Смущённый и чужой среди шумного веселья, он укрылся в берёзовой роще. И обнаружил, что она сидит там же, на замшелом валуне, любуясь закатом.

«Тоже сбежал?» — спросила она, и её голос идеально вписался в вечернюю тишину. С этого началось их странное знакомство.

Внутри у Ромы всё перевернулось. Весь следующий день он слышал о ней лишь восторженные отзывы: «Солнышко наше», «мастерица», «цены ей нет». Она была местным ангелом-хранителем. А вечером, в той же роще, она подарила ему самодельный амулет — деревянное солнышко на кожаном шнурке.

«На счастье», — сказала она. И он почувствовал, как находит здесь то, чего так не хватало в душном городе — чувство принадлежности, дома, любви.

Но первая тень легла на его душу от слов деда Василия. Чиня «Москвича», старик предупредил, ковыряя ключом зажигания:
— Нравятся она тебе, понимаю. Но слишком уж идеальна. Помнишь, что под Лебяжим озером в соседнем посёлке было? Та девчонка? Её не зверь терзал. Там, в летней чаще, живёт то, что ненавидит ваши улыбки и шёпоты. Как я знаю, прабабка у Ясении ведьмой была.Будь осторожен, внучек. Головы не теряй.

Рома отмахнулся, списав всё на старческие страхи и слухи. Его чувства были сильнее. Сильнее всего этого.

Он решил сделать ей ответный подарок — смастерил над речным омутом тарзанку, как в своём детстве. Когда он привёл её к Синему Камню и показал своё творение, она заплакала от счастья.

«Никто никогда не делал для меня такого», — прошептала она, и в её глазах стояла неподдельная, щемящая грусть.

Они сидели у костра, смеялись, и Рома признался ей в своих чувствах. Она ответила взаимностью. Миг был абсолютно счастливым.

И в этот миг костёр погас. Не от ветра. Он просто потух, будто сама ночь вдохнула и задула его, не терпя такого яркого человеческого счастья.

— Неужели... Он разгневался? — прошептала Ясения, и в её глазах был уже не грусть, а чистый, первобытный страх — тот самый, что знали все местные. Она подошла к самой кромке тёмного леса и, склонив голову, стала что-то шептать в спёртый, тёплый воздух. Рома уловил лишь обрывки, холодные, как чешуя: «Батюшка... не гневайся... я всё сделаю как надо... ещё немного... приведу...»

После этого она стала другой. Холодной. Чужой. Резко оборвав вечер, она отказалась, чтобы он её провожал. Рома, потрясённый, побрёл домой один.

А на опушке леса услышал его. Жуткий, растянутый эхом зов, повторяющий его имя, будто пробуя его на вкус:
— РО... РО... РО... МА... МА... МА... ИДИ... КО... МНЕ...
Это был её голос. Но искажённый до неузнаваемости, лишённый всего человеческого, полный той же голодной мерзости, что слышал когда-то тот парень из посёлка.

Рома побежал, не помня себя от ужаса.

На следующий день, измождённый бессонницей и страхом, он всё же пришёл в их рощу. Ясении не было. Истощённый, он заснул у подножия берёзы.

Его разбудила глубокая ночь и звуки музыки — разудалая гармошка, пронзительная флейта, бренчащая гитара. Вдалеке, в самой чаще, пылал костёр, и вокруг него водили хоровод тёмные, вытянутые силуэты. И сквозь весёлую музыку снова пробивался её голос, ласковый и зовущий:
— Ромка... иди ко мне... наше веселье только начинается...

Внутренний голос, острый и чёткий, приказал бежать. На этот раз он послушался.

Утром, с тяжёлым, свинцовым предчувствием, он пошёл к её дому. Дверь открыл её дед. Лицо старика было разбитым не горем, а знанием. Оно было пустым и старым, как сама земля.
— Моя кровинушка... — прохрипел он, не глядя на Рому, — моя Ясенька... утопилась. Вчера вечером... у Синего Камня.

Он рыдал, но в его рыданиях не было вопроса. Была констатация. Он говорил, что она прекрасно плавала, и что, может, это был маньяк. Но Рома не слышал больше ни слова.

Он вышел из избы, отшатнулся от порога и рухнул на колени в пыльную траву. Глухие, разрывающие рыдания сотрясали его тело. Он слышал её голос в лесу. Он звал его. А в это время её бездыханное тело уже лежало в чёрной, холодной воде омута.

Теперь берёзовая роща молчала. И в её тишине для Ромы звучал лишь один вопрос, тот же самый, что остался в том давнем посёлке: что же это было — голос призрака, насмешка леса или зов Хозяина, того самого Голода, что ненавидит любовь и требует жертв?

Ответа не было. Только тяжёлый, неподъёмный холод, въевшийся в самое сердце. И осознание: оно его не отпустит. Он слышал зов. А раз слышал — он уже отмечен.