Чужачка в замке Хранителя Севера

Пролог

За два года до описываемых событий

Ветер возле Межевых камней, отделяющих владения севера от нейтральных земель, всегда пах полынью, а сегодня к нему добавился запах приближающегося снега. Межевые камни забытое богами, — полоса выжженной земли между владениями южных лордов и суровыми северными кряжами. Нейтральная территория, на которой никто не живёт. Идеальное место для встречи тех, кто не доверяет даже собственной тени.

Хранитель Севера Дуглас МакКейн ждал, опираясь плечом на мшистый валун. Его вороной жеребец нервно прядал ушами, чувствуя настроение хозяина. Дуглас ненавидел ждать. Ещё больше он ненавидел, когда прошлое, которое он старательно похоронил, стучалось в его двери, предъявляя письмо с сургучной печатью, как вексель по уплате старого долга.

Закат уже окрашивал небо в цвет запёкшейся крови, а холодный ветер, рвал края тяжёлого дорожного плаща Дугласа, когда на тропе показался всадник. Даже отсюда, с расстояния в сто шагов, он видел, как исхудало лицо того, кто так спешил к нему навстречу, как заострились скулы, а под глазами залегли тени, которые не смыть ни сном, ни вином.

Лорд Валериан Виллерс, неизменный Хранитель Запада на протяжении последних тридцати лет, заметно постарел. Дуглас помнил его другим — здоровым, широкоплечим, весёлым, первым в атаке и последним за столом с вином. Человек, который сполз с седла в десяти шагах от него, был лишь тенью того воина. Кожа серая, как пергамент, под глазами залегли тёмные круги, а дыхание вырывалось из груди со свистом.

— Ты пришёл, — голос Валериана был сухим и ломким.

— Ты призвал меня по долгу крови, — Дуглас не шевельнулся, скрестив руки на груди. — У меня не было выбора. Говори быстрее, Валериан, что тебе от меня надо. Мои земли не терпят длительного отсутствия хозяина.

Валериан подошёл ближе. От него пахло болезнью — сладковатый, тошнотворный запах тления, который не мог скрыть даже дорогой парфюм.

— Я умираю, Дуглас.

— Я это вижу. Лекари?

— Бессильны. Или подкуплены, — Валериан горько усмехнулся, и этот звук перешёл в надрывный кашель. Он вытер губы платком. Дуглас заметил на белой ткани алые пятна. — Я совершил ошибку. Женился…

Он снова закашлялся, выворачивая нутро.

— …не на той женщине, — продолжил он хриплым от болезни голосом. — Изольда... она не просто красива. Она опьяняет и, присосавшись, как пиявка выпивает твои силы до дна. С её приходом в моём поместье стало холодно. Даже летом.

Дуглас нахмурился. Он не верил в бабьи сказки, но верил в инстинкты. А инстинкты кричали, что Валериан напуган до смерти. Не своей смертью. Чужой.

— Зачем я здесь? Хочешь, чтобы я убил твою жену? — Изогнул бровь Дуглас. — Я не убийца, Валериан, ты обратился не по адресу.

— Нет, что ты. Я бы никогда не посмел унизить тебя подобной просьбой, — испугавшись, что Дуглас уедет, поспешил заверить его Хранитель Юга. — Она хитра. Если она умрёт сейчас, всё достанется её родне, а мой род будет проклят. Я должен притвориться, что не понимаю, откуда появилась моя болезнь.

Валериан шагнул к Дугласу, и в его глазах вспыхнула мольба.

— Речь о моей дочери. О Катарине.

Дуглас напрягся.

— Дети — не моя забота.

— Она — единственное, что у меня осталось чистого. Изольда ненавидит её. Я вижу это в её взглядах, когда она думает, что никто не смотрит. Как только я закрою глаза, Катарина станет для неё помехой. Или, что ещё хуже... инструментом.

— И ты хочешь, чтобы я стал нянькой? — голос Дугласа стал холодным, как сталь его меча. — Я Хранитель Севера, Валериан. Я держу границу, гоняю разбойников и усмиряю бури. Я не держу приют для сирот.

— Ты должен мне жизнь! — выкрикнул Валериан, и эхо отразилось от камней. — Тогда двадцать лет назад, когда ты был ещё безусым юнцом. Ты поклялся! Ты сказал: «Проси что хочешь, когда придёт час».

Дуглас стиснул челюсти так, что желваки вздулись. Воспоминание было горьким.

Да, это было правдой. Как я мог забыть? День, когда я, молодой и самонадеянный, попал в засаду. Десяток мечей против моего одного. Я бы умер там, истекая кровью в грязи, если бы не Валериан. Он, рискуя всем, прорвался ко мне со своим отрядом. Он вытащил меня буквально из-под вражеских клинков. В тот день я дал ему клятву. Клятву, которую надеялся никогда не исполнять.

Но старый закон был неумолим: жизнь за жизнь. Отказаться — значит запятнать свою честь и ослабить свою связь с землёй. Клятвопреступников земля не носит.

— Чего ты хочешь? — процедил Дуглас сквозь зубы.

— Если... — Валериан выдохнул, плечи его опустились, — когда я умру, и Катарина прибежит к тебе — не гони её. Дай ей защиту. Укрой её за своими стенами, пока она не станет совершеннолетней или не выйдет замуж. Не дай Изольде добраться до неё.

— Я не пускаю чужаков в Блэкхолд, — отрезал Дуглас. — Мой замок закрыт.

— Она не чужачка. В её жилах кровь твоего спасителя.

Повисла тишина. Ветер усилился, трепля полы плаща Дугласа. Солнце наполовину ушло под землю, окрашивая облака в цвет старой крови.

— Хорошо, — наконец произнёс Дуглас. Слово упало тяжело, как камень на крышку гроба. — Если девчонка доберётся до меня живой, я открою ворота. Я дам ей кров и пищу и…защиту.

Глава 1. Клятва

Смерть пахла застоявшейся водой, жжёным шалфеем и сырой землёй. Этот запах въелся в тяжёлые бархатные шторы, осел на холодном камне стен и теперь, казалось, исходил от меня самой.

Я сидела у кровати, сжимая холодеющую руку отца, и пыталась не думать о том, что будет, когда он закроет глаза навсегда. Его ладонь, когда-то крепкая, способная удержать рвущегося жеребца, теперь напоминала сухую ветку. Жар пожирал его изнутри уже третью седмицу. Запах лекарственных трав не мог перебить сладковатый запах близкой смерти — я научилась узнавать его после того, как мачеха привела в дом своего знахаря.

Лекари говорили «гнилая лихорадка», но я-то знала правду. Я видела её в тенях, пляшущих по углам спальни. В том, как молоко на кухне скисало за час, и как птицы замертво падали в саду, стоило мачехе пройти мимо.

Отец открыл глаза. В них больше не было мути беспамятства — только ясный, страшный блеск последнего усилия.

— Катарина... — его голос был похож на шелест сухих листьев. — Они здесь?

Я тяжело вздохнула. Не надо было объяснять, кого он имеет в виду.

— Изольда внизу, отец, — прошептала я, чувствуя, как горечь жжёт горло. — Принимает соболезнования, хотя ты ещё дышишь.

Он судорожно сжал мои пальцы. Слишком сильно для умирающего.

— Слушай меня. Времени нет, — отрывисто говорил отец, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. — Когда я уйду... этот дом станет для тебя клеткой. А потом — могилой.

Я кивнула, скрывая слёзы. О, я слишком хорошо это знала. Пока отец был здоров, она ограничивалась колкостями и мелкими унижениями. Но едва он слёг, мачеха взяла всю власть в свои руки и угрожала браком с жирным бароном Кребом.

— Ты не останешься здесь, — отец попытался приподняться, но силы изменили ему, и он рухнул обратно на подушки, тяжело дыша. — Ты должна бежать. Сегодня же ночью.

— Куда мне бежать? — Тяжело вздохнула я. — Везде её люди, отец. Артан перекрыл дороги...

— На север, к Хранителю, — перебил он. — Ты найдёшь Чёрного Волка.

Я замерла. Это имя слишком хорошо известно даже за пределами страны. Дуглас МакКейн. Чёрный волком звали его друзья, а Цепным псом Севера — враги. Он не знал жалости и не терпел на своих землях чужаков. А я чужачка для него.

— Дуглас МакКейн? — спросила я, чувствуя холод. — Говорят, он убивает каждого, кто ступит на его землю без позволения.

— Он убьёт любого. Но не тебя. — Отец пошарил рукой под подушкой и вытащил что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу. — Возьми.

Я развернула ткань. На ладонь выпал тяжёлый серебряный перстень с чёрным камнем. Грубая старинная работа. При свете свечей в камне будто шевелились тени. Камень был ледяным, и от прикосновения к нему у меня заныли кончики пальцев.

— Это Старый закон, Кэт, он мне должен, — прохрипел отец. — Долг Крови. Я спас ему жизнь, когда он был молод и слишком самонадеян. Он поклялся своим именем, своей землёй и своей кровью, что вернёт мне долг.

— Но прошло столько лет… — засомневалась я.

— Клятвы не стареют, дочка, — его взгляд впился в меня, требуя подчинения. — Достань кинжал.

Я оцепенела. На прикроватном столике лежал небольшой нож для фруктов — я сама принесла его вместе с едой, которую отец уже не мог есть. Неуверенно подала ему рукоять.

Он сделал неглубокий надрез на своей ладони. Кровь выступила тёмными бусинами.

— Дай руку, Катарина, — приказал он.

— Отец, что ты...— мой голос задрожал.

— Дай руку! — в его голосе прозвучала такая власть, что я невольно протянула левую ладонь.

Надрез обжёг кожу. Я зашипела от боли, но отец уже прижал свою окровавленную ладонь к моей. Кровь смешалась и зашумела в ушах. Воздух стал вязким, не давая сделать вдох. Это была не просто рана. Отец творил магию, доступную только Хранителям — древнюю, грубую, пахнущую железом и землёй.

— Я, Валериан Виллерс, Хранитель Запада, передаю свой долг и свою защиту моей дочери, Катарине, — шептал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Пусть Чёрный Волк примет её, или пусть его род прервётся, а земли его обратятся в пепел. Да будет так.

— Да будет так, — эхом отозвалась я, не понимая, что творю.

Меня колотил озноб. Сила клятвы связала меня невидимой нитью с человеком, которого я никогда не видела и который имел славу жестокого воина.

Отец выдохнул. Его тело обмякло, глаза остекленели, уставившись в потолок. Гул стих. В комнате остался только свист ветра за окном и стук моего сердца.

Я хотела заплакать, закричать, упасть ему на грудь, но внезапная тяжесть в голове придавила меня к полу. Мир поплыл. Стены спальни растворились в сером тумане.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла мачеха — высокая, красивая даже в свои сорок, с холодными голубыми глазами. Её лицо было бледным, а чёрное траурное платье шло ей куда больше, чем подобало скорбящей вдове. Её холодные голубые, как зимнее небо, глаза скользнули по нашим окровавленным рукам, задержались на мёртвом теле отца, а затем впились в меня.

Кольцо отца жгло мне ладонь раскалённым углём. Я судорожно сжала кулак, пряча его в складках платья.

Визуалы Катарины и Дугласа

Дорогие мои Соратницы по битве с буднями!

Принесла вам визуалы к истории:

главная героиня Катарина Вилларс

18 лет, единственная дочь Хранителя Запада, наследница небольшого, но стратегически важного поместья.

Её род по материнской линии несёт в себе древний магический дар.

Катарина — носительница Дара Очага, редкой женской магии, которую она не осознаёт и принимает за “интуицию” или “везение”. Это пассивная сила: рядом с ней раны заживают быстрее, земля даёт урожай, люди чувствуют прилив сил. Катарина учится понимать и контролировать Дар, когда понимает его природу. Её магия символизирует внутреннюю силу — тихую, но разрушительную, если её подавлять.

Глава 2. Пленница в собственном доме

Похороны отца прошли как в тумане. Я помнила только стук комьев мёрзлой земли о крышку гроба и спину мачехи — прямую, неподвижную, обтянутую чёрным кружевом. Она не проронила ни слезинки. Как будто не провожала мужа в последний путь, а просто ждала, когда закончится утомительный ритуал, чтобы, наконец, вступить в права владения.

Как только последний гость покинул поместье, мачеха изменилась, а вслед за ней изменился и дом. Он стал холодным, как её сердце, и чужим, как она сама.

Ей удалось вытянуть из дома остатки тепла. Камины в моих комнатах перестали протапливать, слуги, служившие нам годами, вдруг исчезли, заменённые молчаливыми людьми с восточным акцентом, которые смотрели на меня не как на хозяйку, а как на пустое место.

Я сидела у окна в своей спальне. Той самой, куда переселила меня мачеха, когда отец слёг. Она называлась северной. Раньше это была гостевая спальня — холодная, с одним узким окном и камином, который дымил даже в хорошие дни. Мама говорила, что здесь «живёт ветер».

С тоской смотрела, как на дворе стаскивают в одну кучу траурные венки. Ветер срывал чёрные ленты, и они хлестали по камню, как тонкие ремни.

Не плакала, слёз уже не осталось. Я ждала. Ждала, когда мачеха не выдержит и придёт, чтобы поглумиться над памятью отца и разодрать в клочья душу ядовитыми словами.

Дверь распахнулась. Дождалась. Изольда вошла в мою спальню без стука.

Невидимый как тень, слуга следовал за ней на расстоянии в два шага. Худой, с гладко зачёсанными волосами и глазами, которые всё запоминали.

— Катарина, — сказала она, и моё имя прозвучало не как удар хлыстом. — Встань.

Я поднялась медленно. В груди было пусто, а в горле — комок, который никак не хотел уходить.

Изольда подошла ближе и наклонила голову, будто рассматривая меня.

— Траур тебе к лицу, — произнесла она, не скрывая насмешки. — Жаль, что он тебе так недолго пригодится.

Она сама была в тёмном платье с дорогим кружевом. Чтобы сшить такой наряд, нужно заранее готовиться, как она готовилась к смерти отца.

Я не ответила, боясь, что не сдержусь.

Её взгляд скользнул к моей шее. Там на тонкой цепочке, висел мамин медальон — овальный камень в серебряной оправе. Мама говорила, что это «лунный глаз», и что он хранит дом от дурного.

Изольда протянула руку.

— Снимай, — приказала она.

Я непроизвольно отступила на шаг и закрыла медальон ладонью.

— Это… это память о матери, — мой голос всё-таки дрогнул.

Она слегка улыбнулась, как улыбаются капризам ребёнка.

— Траур — не повод хвастаться драгоценностями. Это моветон, Катарина. Твоя мать должна была научить тебя элементарному такту. — Её голос стал мягче, почти ласковым. — И не тебе решать, что теперь память, а что имущество. Дай сюда.

— Это не имущество, — возмутилась я, готовая защищать память о матери до конца. — Это моё.

Пальцы Изольды сомкнулись на цепочке. Она дёрнула, и металл впился мне в кожу.

— Всё, что было в этом доме, принадлежало Валериану, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только я. — А теперь всё принадлежит мне. По закону. По праву вдовы.

Я почувствовала, как во мне поднимается что-то горячее и дикое. Голос разума заткнуло горе.

— По праву… — прошептала я. — По какому праву? Ты даже не плакала над ним.

Это был глупый порыв. Я поняла это в ту же секунду.

Изольда замерла. Её улыбка исчезла, в глазах осталась только холодная ясность.

— Отдай шкатулку, — приказала она, шаря глазами по комнате.
Её голос звучал требовательно. Она уже срослась с властью хозяйки самого большого состояния на западе.

— Это драгоценности моей матери, — тихо произнесла я. Мачеха давно подбиралась к драгоценностям матери, но отец не отдавал ей их, накупив взамен множество других. — Мама завещала их мне, и даже отец не отнял их у меня.

Изольда улыбнулась уголками губ. Подошла, хищно шелестя юбками. Вблизи её красота пугала ещё больше. Было в ней что-то неестественное. Кожа была слишком гладкой для её лет, а в глазах не было дна.

— Твой отец был сентиментальным глупцом, Катарина. А ты ещё слишком юна, чтобы владеть такими ценностями, — она улыбнулась той улыбкой, от которой у меня сердце переставало биться. — Золото привлекает воров. Я сберегу их для тебя.

Она протянула руку. Я отшатнулась, но Изольда перехватила моё запястье. Её пальцы были ледяными и твёрдыми, как железные клещи. Хватка была такой сильной, что я вскрикнула.

— Шкатулку, Катарина, не заставляй меня ждать.

Я помотала головой, тогда мачеха, не поворачивая головы, произнесла:

— Хьюго.

Тень за её спиной ожила. Верный слуга знал, что нужно делать. Он приступил к обыску комнаты, вытряхивая всё из шкафов на пол и топчась по моим вещам.

Я всхлипнула. Уют и порядок в моей комнате превращались в бардак. Шкатулку он всё-таки нашли, и я кинулась к мачехе, которая уже протянула к ней свои загребущие руки. Меня отшвырнули от неё как котёнка, и я больно ударилась локтем об угол.

Глава 3. Жених

Часы тянулись медленно, превращаясь в липкую, серую вечность. Я прижалась ухом к холодному дубу двери, стараясь уловить хоть звук. Тишина. Сколько она длилась ведомо лишь богу.

Наконец-то в коридоре послышались шаги, замок щёлкнул. В проёме двери появилась мачеха, а за ней служанка с тяжёлым, парчовым платьем цвета переспелой вишни.

— Что вам нужно? — Испуганно спросила. Как ни старалась держать себя в руках, но страх перед мачехой был сильнее.

Мой страх её порадовал, а вопрос — признание её власти как хозяйки.

— Ничего особенного, — Изольда сделала шаг внутрь, закрыла дверь за собой и повернулась ко мне лицом. — Мне нужно твоё будущее.

Я не поняла сразу.

— С минуты на минуту приедет лорд Креб, — сказала она. — Ты будешь с ним вежлива и обходительна. Будешь улыбаться и поблагодаришь его за интерес к тебе.

Лорда Креба я видела его как-то на ярмарке в столице. Он был стар. Не благородной старостью воина, а дряхлостью развратника. Его лицо напоминало печёное яблоко, глаза слезились, а руки, унизанные перстнями, мелко дрожали. Живот нависал над поясом, и даже дорогие духи не могли скрыть запаха старости и прокисшего вина.

— Нет, — прошептала я, не желая себе подобной участи, и попятилась.

Изольда вздохнула, как уставшая мать. Она подошла ближе, остановилась так, чтобы между нами осталось меньше шага.

— Ты выйдешь за него, это решено. И мы решим все наши проблемы.

— Ваши проблемы, — вырвалось у меня.

Она ударила меня наотмашь, со всей силы. Щека вспыхнула огнём, слёзы выступили на глазах.

Я не отступила, лишь подняла руку к щеке. Пальцы дрожали. Стояла прямо, пытаясь дышать.

— Наши, — повторила она тихо. — Потому что, если ты не выйдешь за Креба, я найду другой способ от тебя избавиться. Менее приятный. Например, монастырь. Там очень быстро выбивают дурь и гордость. Или я объявлю тебя душевнобольной, и ты будешь жить в запертой комнате всю жизнь. На хлебе и воде. Как думаешь, долго ты продержишься, пока не свихнёшься на самом деле?

— Отец никогда бы…

— Твой отец мёртв, — осадила она меня. — А ты живёшь, пока я позволяю.

В дверь постучали.

— Миледи, — донёсся голос личного слуги Изольды. — Лорд уже в нижнем зале. И… бумаги готовы.

Изольда повернула голову к двери, и в её лице промелькнуло нетерпение. Бумаги? Какие бумаги? Что ещё она задумала?

Мачеха шагнула к выходу, потом оглянулась:

— Приведи себя в порядок. И не вздумай устраивать сцен. Ты не ребёнок, Катарина. Ты товар. И чем быстрее ты это поймёшь, тем меньше будет боли.

Дверь за ней закрылась, а я осталась со служанкой и платьем, который теперь больше походил на саван.

Пальцы сами сжались в кулак. Ногти вонзились в ладонь, и я ощутила вкус крови на губах.

“Товар”, гнусное слово набатом стучало в голове.

Я подошла к зеркалу. На лице уже проступил красный след. В глазах — не только страх. Ненависть. Жгучая, рвущая душу на части, но позволяющая не сдаться на милость домашнего тирана.

Вытерла слёзы рукавом.

— Госпожа велела вам одеться, — произнесла служанка, не глядя мне в глаза.
А я лишь кивнула, позволив ей облачить меня в дорогую сбрую, чтобы показать, что невеста не из бедных. Мачеха даже отдала некоторые мамины украшения: серьги с рубинами, тонкий золотой браслет с россыпью маленьких камней и брошь в виде алого с белым цветка. Я взяла брошь и прижала к груди.

— Поторопитесь, леди, госпожа ждёт вас, — служанка нервно дёргала за шнурки, поправляя платье, пока я надевала драгоценности.

Меня вели по коридорам, словно куклу. В большом зале было темно, горели лишь свечи на столе и камине, пахло жареным мясом и вином. У камина стоял Креб в дорогой шубе, с перстнями на каждой жирной фаланге. Он держал кубок и смеялся — громко, слишком уверенно.

Изольда сидела в кресле, вежливо улыбаясь на сальную шутку лорда. К горлу подступила тошнота.

— Вот и наша девочка! — с энтузиазмом воскликнул Креб, заметив меня. Его взгляд прошёлся по мне так, будто он оценивал кобылу на рынке. — Красавица, говорю я вам, миледи. Весьма удачное приобретение.

Изольда улыбнулась.

— Катарина, — сказала она ласково, — это господин Креб. Он почтил нас своим визитом.

— Господин, — я механически поклонилась. Не время раздражать мачеху, она должна быть уверена, что её план удался.

Лорд подошёл ближе. Запах от него был тяжёлый: жареным мясом, потом и вином. Протянув руку, он взял мою руку и притянул меня к себе. Слишком близко. Смрад его дыхания едва не заставил меня попрощаться со скудным завтраком.

— Руки холодные, — сказал он, поглаживая мою спину. Мачеха отвернулась — Надо согревать, а? В моём доме печи жаркие. И кровать широкая.

Я выдернула руку и сделала шаг назад, но сделала это мягко, будто случайно. Чтобы мачеха не имела повода обвинить меня в грубости.

— Катарина стесняется, — пропела Изольда. — Она благовоспитанная леди.

Глава 4. Бегство

Я юркнула в постель, накрывшись до носа одеялом. Закрыв глаза, постаралась дышать равномерно.

Дверь тихонько отворилась, свет от свечи плясал в проёме. Я боялась не то что открыть глаза, даже пошевелиться. Кто бы ни заходил меня проверить, убедился, что я сплю.

Я лежала на кровати в платье, не раздеваясь третий час подряд, боясь даже пошевелиться. Каждый скрип половицы за дверью заставлял сердце прыгать к горлу. Каждый порыв ветра казался шагами стражи.

Прошла полночь, а потом час пополуночи. Дождавшись, чтобы в доме стихло даже эхо, наступило то особенное молчание, когда даже слуги разошлись по своим углам.

Пора.

Медленно встала, стараясь не шуметь. Сняла старый отцовский плащ, висевший на крючке. Слишком большой для меня, но тёплый и тёмный. В нём можно слиться с ночью.

Подошла к окну. Створки поддались не сразу. Петли заскрипели, и я замерла, считая удары сердца. Раз, два, три... десять. Ни звука. Высунулась наружу. Холодный воздух ворвался в комнату, принося запах мокрой земли и гнилых листьев. Где-то далеко залаяла собака.

Второй этаж. Внизу каменные плиты внутреннего дворика, дальше тропинка к саду. Слишком высоко, чтобы прыгать.

Но по стене, цепляясь за трещины в камне, вился старый плющ. Его ствол был толщиной с мою руку. Отец всегда хотел его срубить, говорил, что он разрушает кладку. Я порадовалась, что не успел.

Я перекинула ногу через подоконник. Спускаться было труднее, чем я думала.

Жёсткие листья царапали лицо, ветки цеплялись за платье. Скользили онемевшие от холода пальцы. Один раз я чуть не сорвалась, но в последний момент нащупала ногой выступ в стене. Сердце колотилось где-то в горле.

Наконец, ноги коснулись мокрой брусчатки. Я присела в тени, переводя дух и прислушиваясь. В доме не зажглись огни. Никто не кричал.

Медленно, опираясь на руки, поднялась. Натянув капюшон, я двинулась к саду.

Сад когда-то был гордостью поместья. Теперь он умирал. Яблони стояли с голыми ветвями, похожие на костлявые руки. Беседка, где мама любила пить чай, покосилась. Пруд затянуло ряской.

Шла быстро, насколько позволяла темнота. Гравий хрустел под сапогами. Я свернула на траву, и сразу в ледяной росе промокли ноги.

Калитка в дальней стене сада всегда запиралась на ночь. Но я знала секрет: замок старый, и если потянуть вверх и влево одновременно...

Металл скрипнул. Я замерла. Потом потянула сильнее. Щелчок старого засова показался мне оглушительным.

Калитка открылась. За ней начинался лес. Я выскользнула наружу и побежала.

Страх гнал меня вперёд, как ветер гонит сухой лист. Ветки хлестали по лицу, корни хватали за ноги, но я не останавливалась.

Через час или два я выдохлась. Лёгкие горели, ноги гудели. Я остановилась, прислонившись к стволу огромного дерева, и только тогда поняла, что плачу. Беззвучно, глотая слёзы, которые тут же замерзали на щеках. Я была одна. Совершенно одна в этом враждебном мире.

В лесу темнота здесь была иной. Живой. Дышащей. Листья деревьев шептались на древнем языке о своих секретах, а может, обо мне беглянке. Где-то ухнула сова. Что-то хрустнуло в кустах мелкий зверь или просто ветка упала.

Я достала из-за пазухи кольцо отца. Железо было холодным, почти ледяным.

— Север, — прошептала я. — Граничные Холмы. Чёрный Волк.

Легко было в доме решиться идти на север. Но где север?

Звёзд не видно за тучами. Мох на деревьях? Бабушка говорила, что мох растёт с северной стороны, но в темноте все стволы казались одинаково чёрными.

Пошла наугад, стараясь держаться тропы. Любая тропа ведёт куда-то. Может, к деревне. А может, к большой дороге. Главное подальше от дома.

Время тянулось или летело, я уже не могла понять. Ноги стали свинцовыми, плащ намок от росы и стал тяжёлым. В какой-то момент тропа раздвоилась. Я пошла налево, потому что она казалась шире.

И это стало моей ошибкой.

Через какое-то время тропа стала уже, потом превратилась в звериную тропку, потом исчезла совсем. Я стояла посреди чащи, обнимая себя руками, пытаясь не паниковать.

Вернуться? Но как? Я не помнила, сколько раз сворачивала. И где теперь дом? Позади? Слева?

И вдруг в тишине леса я услышала его. Далёкий, едва различимый лай собак.

Меня сковал ужас. Погоня.

За мной по следу пустили всю псарню. Благо батюшка не любил псовую охоту и у нас жило три псины довольно преклонного возраста. Но, чтобы выследить меня, и этих будет достаточно.

Лай приближался. И не только лай — я различила голоса людей. Мужские, грубые. И звон оружия.

Я снова побежала, уже не разбирая дороги, не думая о направлении. Паника гнала меня вперёд. Прочь от лая, от голосов, от судьбы, которую мне готовили.

Ветви рвали плащ, корни ловили ноги, но я не чувствовала боли только животный страх.

Овраг возник внезапно. Я не успела затормозить. Нога скользнула по мокрым листьям, и я полетела вниз. Мир кувыркался: небо, земля, небо, земля. Удар плечом о камень. Ещё удар коленом о корень. Я катилась, пытаясь закрыть голову руками, пока не врезалась в ствол поваленного дерева.

Глава 5. Чужая земля

Шаги приближались. Я видела в щель отсветы их фонарей.

— Где эта дрянь? — прорычал один. — Изольда с нас шкуру спустит, если мы её упустим.

— Далеко не уйдёт, — ответил второй. — Сказано было доставить живой. Креб за целую девку платит, а не за порченую.

Они прошли так близко, что я слышала их дыхание. Один из них пнул сапогом ствол, возле которого я пряталась. Я зажмурилась, вжавшись в гнилую древесину, уверенная, что сейчас меня найдут.

— Как она вообще смогла добраться сюда?

— Да пёс её знает, не зря же за ней хозяйка погоню послала.

Но они прошли мимо. Их голоса и свет фонарей стали удаляться, пока совсем не стихли.

Я лежала, не смея пошевелиться, ещё очень долго. Тело била дрожь от холода, от боли, от пережитого ужаса. Когда я, наконец, выползла наружу, ночь стала ещё темнее. Я потеряла всякое представление о том, где север, а где юг.

Шла не разбирая дороги, пока не споткнулась о корень и упала ничком в сугроб, разодрав ладони о наст и поцарапав лицо. Острая, пронзительная боль в лодыжке заставила меня вскрикнуть. Попыталась встать, но нога не слушалась. Боль была такой сильной, что перед глазами поплыли тёмные круги.

Холод перестал быть врагом, теперь он казался ласковым любовником, уговаривающим лечь и уснуть. Если засну, то уже никогда не проснусь.

Собрав всё своё упрямство и желание жить, я встала и побрела, прихрамывая, опираясь на палку. Каждый шаг отдавался мучительной болью. Лес казался бесконечным. Я шла, пока силы совсем не оставили меня.

Я упала в сугроб у подножия какого-то замшелого камня и поняла, что больше не встану.

Холод перестал быть мучительным. Он стал убаюкивающим. Веки отяжелели.

“Просто немного отдохнуть,” — подумала я. — “Всего минуту…” И я закрыла глаза.

Сквозь пелену подступающего беспамятства я уловила новый звук.

Он был не похож на голоса погони. Мерный хруст снега под тяжёлыми копытами. Низкий гул мужских голосов, говорящих на незнакомом северном наречии. Звон сбруи и оружия.

Признаться, мне было уже всё равно, кто это: люди Креба или холуи мачехи. Сил на сопротивление больше не осталось. Я даже не пошевелилась, хотя понимала, что если не уползу подальше, меня найдут.

И я поползла, оглядываясь и волоча за собой кровавый след из разодранных ладоней и, как оказалось, разбитого колена.

Впереди проступил силуэт громадного камня, торчащего из земли, как обломанный зуб великана. Межевой Камень. Граница земель МакКейнов.

Только бы доползти, и тогда погоня не посмеет меня тронуть.

Заставив себя встать, сделала шаг. Ещё шаг. И ещё.

В тот момент, когда я пересекла незримую черту между двумя валунами, воздух изменился. Он стал плотнее, тяжелее. У меня заложило уши, а кольцо отца, спрятанное за пазухой, вдруг нагрелось, обжигая кожу над сердцем.

Я на землях МакКейна. Спасена. Рухнув по ту сторону Межевого камня, я заплакала от облегчения.

Веки стали свинцовыми. Так хотелось закрыть глаза, поддаться тёплой дрёме, которая окутывала сознание...

— Не смей засыпать, дура! — грубый мужской голос вырвал меня из забытья.

Я с трудом разлепила веки. Надо мной склонился незнакомец с молодым обветренным лицом с тёмной щетиной и живыми карими глазами. Он тряс меня за плечи, не давая провалиться обратно в спасительную темноту.

— Дядя! Сюда! Тут девчонка! — крикнул он через плечо, а потом снова повернулся ко мне. — Эй, ты меня слышишь? Как тебя зовут?

Я попыталась ответить, но губы не слушались. Только неразборчивое мычание.

— Чёрт, она почти окоченела. — Парень стянул свой плащ и накинул на меня. От грубой шерсти пахло лошадьми, кожей и дымом. — Держись, ладно?

Раздался топот копыт. Несколько всадников окружили нас, факелы в их руках отбрасывали пляшущие тени на снег. Я щурилась от яркого света, пытаясь разглядеть лица.

— Что у тебя там, Джереми? — Голос был низкий, властный, привыкший к беспрекословному подчинению.

— Девушка, дядя. Полумёртвая. Не местная — посмотри на платье.

Тяжёлые шаги приблизились. Кто-то опустился рядом на одно колено. Я подняла голову и встретилась взглядом с серыми глазами. Холодными, как зимнее небо, и острыми, как сталь.

Дуглас МакКейн. Откуда-то я знала это так же ясно, как знаешь собственное имя.

Он был не таким, как я представляла. Моложе, чем я ожидала. Может, тридцать пять, не больше сорока. Чёрные волосы, убранные назад. Шрам пересекал левую бровь, спускаясь к скуле. Лицо жёсткое, словно вытесанное из камня и усталое.

В момент, когда наши взгляды встретились, что-то изменилось в воздухе. Факелы затрещали, пламя вытянулось несмотря на безветрие. Конь Дугласа всхрапнул и попятился.

— Чёрт, — выдохнул Хранитель. Его рука метнулась к мечу, но замерла на полпути. — Откуда она?

— Не знаю, — ответил Джереми. — Нашёл у старой сосны. Возле Межевого камня.

Глава 6. В пути

Небо прорвало. Снежная крупа, что кружила над лесом ещё час назад, сменилась ледяным дождём. Он рассекал лицо, мелкими иглами и мгновенно пропитал остатки моего платья, превращая его в ледяной панцирь.

Но я почти не чувствовала холода. Меня окутывало чужое тепло. Я сидела в седле, прижатая спиной к широкой груди Джереми.

Он укутал меня в свой подбитый мехом плащ, оставив себе лишь куртку, и теперь я тонула в запахе мокрой овчины, кожи и чего-то неуловимо южного — может быть, сушёных яблок.

Это было странно и неприлично пугающе ехать на одной лошади с незнакомым мужчиной, чувствовать, как его руки касаются моего тела, заставляя гореть в смущении лицо и трепетать тело.

Джереми держал поводья по обе стороны от моей талии. И моё тело, окоченевшее на холоде, теперь жадно впитывало жар его тела.

— Эй, не спи, — его голос прозвучал прямо над ухом, мягко, с нотками тревоги. — Морна говорила, что замерзающим нельзя засыпать. Давай, поговори со мной.

Кивнула, но голова была тяжёлой, как чугунный котёл. Попыталась ответить, но горло было сухим, а губы не слушались. Вышел лишь хрип.

— Воды? — Джереми притормозил коня, потянулся к фляге на поясе. — Вот, глотни. Осторожно, не торопись.

Я сделала несколько глотков, и стало немного лучше.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Катарина, — выдохнула я. Звук утонул в раскате грома.

Я вздрогнула и прижалась к сильной груди Джереми. Его присутствие успокаивало. Казалось, что пока он рядом со мной ничего плохо не случится.

— Катарина, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Красиво. Но для наших краёв слишком длинно. Здесь имена короче, чтобы ветер не успел унести их, пока кричишь. Я буду звать тебя Кэт. Ты не против?

Я покачала головой. Мне было всё равно. Пусть зовёт как хочет, лишь бы не отпускал.

— А я Джереми, — продолжил он, не дождавшись ответа. Казалось, тишина пугала его больше, чем буря. — Джереми МакКейн. А впереди на вороном жеребце мой дядя Дуглас. Хранитель Северных земель.

При упоминании имени того, кто должен был защитить меня, я вздрогнула.

— Ты не бойся, он рычит громче, чем кусает, — я почувствовала, как улыбнулся Джереми, — Ну, обычно.

Впереди, едва различимая за стеной дождя, двигалась тёмная фигура Дугласа. Он ехал один, не оглядываясь, прямой и опасный, как двуручный меч. Казалось, даже дождь избегает его, или же он просто не замечает стихии.

— От кого ты бежала, Кэт? — голос Джереми стал серьёзнее.

Я снова задрожала, но на этот раз от воспоминаний.

— От мачехи, — прошептала я. — Она... она хотела забрать то, что осталось от отца.

Джереми крепче сжал поводья. Его руки на миг коснулись моей талии и это прикосновение было бережным.

— Я думал, что злые мачехи бывают только в сказках, — хмыкнул он, но в его тоне не было насмешки. — Ну ничего. Всё образуется. В Блэкхолде стены толстые. А у дяди нрав такой, что ни одна мачеха не рискнёт постучать в ворота без армии.

Он продолжал говорить, чтобы я не заснула. Рассказывал про повариху Марту, которая готовит лучшее жаркое на севере, про то, как в детстве он заблудился в подземельях замка и нашёл старый щит, про то, какой тёплый очаг ждёт нас в зале.

Его голос был как мягкое одеяло. Я начала верить ему. Верить, что этот кошмар закончится.

Внезапно всадник впереди осадил коня. Дуглас развернул своего жеребца и поравнялся с нами. Вспышка молнии осветила его лицо — мокрое, бледное, с глазами, в которых плескалась тьма.

— Побереги дыхание, Джереми, — его голос прорезал шум ливня. На меня он не смотрел, как будто и не было меня. — Слишком много болтаешь, как девка. До замка ещё три часа, а буря усиливается.

И словно в подтверждение его слов, ветер взвыл с новой силой, швыряя в лицо пригоршни ледяного дождя.

— Я пытаюсь не дать ей умереть от холода, дядя, — огрызнулся Джереми, и я удивилась его смелости.

Дуглас перевёл на меня тяжёлый, давящий взгляд. Он смотрел не на моё лицо, а словно сквозь меня, пытаясь прочитать, что у меня на душе.

— Она не умрёт, — бросил он равнодушно. — Такие, как она, живучи. Беда в другом.

— В чём?

— Ты обещаешь ей безопасность, парень. Рисуешь сказки про тёплый очаг. А ты спросил её, что она принесёт в наш дом взамен?

Я сжалась, чувствуя вину, которой не должно было быть.

— Она просто девушка, которой нужна помощь, — твёрдо сказал Джереми.

— “Просто девушек” не находят на границе Запретного Леса с нашим родовым перстнем на шее, — отрезал Дуглас. Он наклонился в седле ближе ко мне, и я зажмурилась от страха. — Не привыкай к теплу, Катарина. Блэкхолд — не приют для благородных девиц.

— Прекрати! — крикнул Джереми. — Ты пугаешь её!

— Предупреждаю.

Дуглас усмехнулся, и от этой усмешки мне стало холоднее, чем от дождя.

Долгая пауза. Потом Дуглас заговорил, не оборачиваясь: