Чужая красота.

Пролог.

Пролог

Зинаида всегда знала одну простую вещь: если ты некрасивая — тебе придётся быть полезной. Умной. Удобной. Нужной. Желательно молчаливой, чтобы не раздражать тех, кому мир и так выдаёт бонусы просто за симпатичное лицо.
Она не родилась в драме. Её не бросали на лестнице роддома и не продавали на органы. Всё было прилично, обычная семья, обычный подъезд, обычная школа, обычные слова: «Главное — учись». Просто в какой-то момент, лет в двенадцать, она заметила закономерность — странно спокойную и потому особенно мерзкую.
Красивым девочкам улыбаются.
Красивым девочкам уступают.
Красивым девочкам прощают.
А ей — нет.
Её не травили открыто. Не было «фу, уродина», не было плевков в спину. Было хуже: её просто не выбирали. Класс делился на пары — её не выбирали. Раздавали роли на утреннике — её не выбирали. Даже когда просили «помочь с организацией», это значило не «мы ценим», а «ты нам удобна».
Она могла бы смириться и стать серой мышью. Но у Зинаиды был один недостаток — она с детства умела злиться правильно. Не истерить, не топать ногами, не рыдать в подушку. А злиться так, чтобы эта злость превращалась в действие. В упрямое «ладно». В холодное «посмотрим». В решение, от которого не отступают.
В старших классах она впервые услышала слово «неформат». Его произнесла взрослая женщина, учительница литературы, когда Зинаида попыталась записаться в школьный театральный кружок. Женщина посмотрела на неё привычным, оценивающим взглядом и сказала, как будто речь шла о тетради:
— Ты умная. Тебе лучше вести стенгазету.
Стенгазету. Это было такое официальное название для вечного «подай-принеси». Кому-то — сцена, кому-то — аплодисменты, кому-то — роль, а ей — бумага, клей и чужие стихи.
Зинаида улыбнулась. Вежливо. Так, как её научили дома.
А потом пришла домой и написала на листке: «Я не стенгазета». Сложила листок в коробку. И больше никогда не пыталась просить место — она стала его брать.
Мама у неё была из тех женщин, которые любят, но любят тревожно. Любовь у них всегда с приправой: «Ты же понимаешь», «Я же за тебя переживаю», «А вдруг тебе будет плохо». Мама говорила, что Зинаиде повезло: она умница. Умницам легче. Умницам не нужны красивые платья, умницам нужно образование.
— Главное — голова, — повторяла мама. — Красота — это всё временно.
Зинаида слушала и думала: конечно, временно. Только пока оно временно, красивые успевают получить всё остальное.
Отец был проще. Он любил её тихо. Похлопывал по плечу, когда она приносила пятёрки, и говорил:
— Ты у нас самая сильная.
Сильная. Ещё одно слово из тех, которыми закрывают тему. Сильная — значит, сама справишься. Сильная — значит, можешь не плакать. Сильная — значит, не надо тебя жалеть. И никто не заметил, как Зинаида начала действительно справляться сама — не потому что так хотела, а потому что иначе было невозможно.
Переходный возраст она прошла как солдат на учениях: дисциплина, сарказм, спокойное лицо. Она быстро поняла, что её оружие — не внешность. Её оружие — взгляд и мозги. Она училась читать людей, как читают объявления на столбах: кто врёт, кто пытается понравиться, кто боится, кто сильнее, чем кажется.
И именно в этот период в её жизни появилась Вика.
Вика вошла в класс в середине года — с новым телефоном, мягкими волосами, которые будто всегда лежали идеально, и таким выражением лица, словно мир уже заранее её любит. Девочки зашептались, мальчики оживились. Учительница улыбнулась ей чуть теплее, чем положено.
А Зинаида… Зинаида посмотрела и неожиданно почувствовала не зависть. Любопытство. Настоящее, холодное: как это работает?
Вика села рядом с ней — просто потому, что свободное место было рядом. Потом, через неделю, стала одалживать ручки. Через месяц — шептать на контрольных. Через два — говорить: «Ты такая умная, я без тебя не вывезу». И Зинаида, которая прекрасно понимала, что её используют, всё равно не оттолкнула. Потому что Вика была забавной. Потому что в её присутствии класс становился живее. Потому что рядом с красивой подругой мир вдруг начинал замечать и ту, которая стоит рядом.
Это была неприятная истина. Но она была истиной.
Вика умела говорить «ты моя лучшая». Вика умела обнимать так, что ты на секунду верил. Вика умела быть ласковой, когда ей нужно. И Вика умела, не моргнув, увести парня у другой девочки и потом искренне удивляться:
— Ну я же не виновата, что он сам ко мне потянулся.
Зинаида слушала и думала: виновата ты или нет — неважно. Важно, что ты всегда будешь выбирать себя.
И это ей даже нравилось. Потому что Зинаида тоже выбирала себя. Просто у Вики для этого была красота, а у Зинаиды — характер.
После школы Вика почти сразу ушла в модельный бизнес. Вика говорила, что это «приключение». Что «там деньги». Что «там стиль». Что «там мужчины». Зинаида сначала смеялась:
— Ну конечно. Там ты и будешь. Тебе туда по паспорту положено.
— А ты? — спросила Вика, прищурившись. — Ты бы смогла?
Зинаида посмотрела на неё и сказала спокойно:
— Я? Я смогла бы всё. Вопрос, пустят ли.
Вика засмеялась, будто это шутка, и хлопнула её по плечу:
— Ну попробуй. Вдруг у тебя выйдет.
Слова «вдруг» и «у тебя» прозвучали так, будто речь шла о лотерее. Вдруг выпадет счастливый билет. Вдруг повезёт. Вдруг мир перепутает адрес и даст бонус не той.
Зинаида пришла на первый кастинг не потому что верила в «вдруг». А потому что ненавидела неиспользованные возможности.
Ей было двадцать два. Она училась, подрабатывала, считала каждую копейку, но сумела купить себе нормальные туфли, простое платье и сделать волосы аккуратно. Перед зеркалом она смотрела на своё лицо и не пыталась врать. Лицо было таким, каким было. Зато тело… тело было её. И оно было сильным, гладким, красивым в движении. Она знала, как держать спину. Она знала, как ходить. Она знала, как улыбаться так, чтобы это не выглядело просьбой.
На кастинге их было двадцать. Красивые, тонкие, звонкие, с глазами «я уже модель». Зинаида стояла среди них, как чужая. И при этом странно уверенная. Она не ждала любви. Она ждала работы.
Менеджерша — женщина с белыми зубами и усталым взглядом — посмотрела на неё сначала сверху вниз, потом снизу вверх, потом чуть дольше на лице задержалась и сказала:
— Тело хорошее. Лицо… сложное.
Сложное. Вот оно. Её любимое слово. Культурная версия «нет».
Зинаида подняла бровь:
— Сложное — значит, запоминается.
Менеджерша фыркнула. Её чуть перекосило от неожиданной дерзости, но она всё-таки не выгнала Зинаиду сразу.
— Что вы хотите?
Зинаида сказала честно:
— Чтобы меня признали. Хотя бы профессионально.
И вот это «хотя бы» было её ошибкой. Она почувствовала это уже по взгляду. Когда ты добавляешь «хотя бы», ты как будто признаёшь, что просишь милостыню. Зинаида внутренне выругалась. Но поздно.
— Ладно, — сказала менеджерша. — Будете на каталоги. На одежду. На бельё, может. Не на лицо.
Зинаида кивнула. Не на лицо — так не на лицо.
Работа — это работа.
И она взяла её, как берут штыки: не потому что приятно, а потому что нужно.
С этого началась её взрослая жизнь. Не романтическая, не блестящая. А рабочая. Съёмки в павильонах, где холодно так, что пальцы немеют, а тебе говорят «улыбайся». Переодевания за ширмой. Свет в глаза. Команды: «Плечи назад», «Подбородок вниз», «Не дыши», «Дыши красиво».
Фотографы были разными. Некоторые смотрели на неё как на вешалку. Некоторые — как на кусок мяса. Некоторые — как на задачу. И вот тех, кто смотрел как на задачу, она уважала. Потому что это было честно.
Один из первых фотографов, молодой, красивый, с модной стрижкой и раздражающей уверенностью, сказал ей, не глядя в глаза:
— У тебя шикарная фигура. С лицом бы что-то сделать.
Зинаида спокойно ответила:
— С лицом ничего делать не будем. Я не на рынок пришла.
Он поднял глаза, удивился, а потом неожиданно улыбнулся:
— Ого. Характер. Ладно, работаем.
После съёмки он бросил ей визитку:
— Зови, если понадобится нормальный фотограф. Ты не тупая. Это редкость.
Зинаида взяла визитку и подумала: вот это комплимент, конечно. “Ты не тупая” — высшая награда для некрасивой женщины.
Но она не обиделась. Она умела отделять важное от мусора. Важным было то, что её начали звать. Понемногу. На каталоги, на рекламу одежды, на спортивные бренды, где нужна сила и тело, а не ангельская мордашка. Она работала до изнеможения. Научилась держать паузы. Научилась менять выражение лица, не меняя лица. Научилась быть безупречной профессионально.
Она мечтала не о том, чтобы её полюбили. Она мечтала о том, чтобы её уважали.
Ирония судьбы состояла в том, что уважение она получала — но всегда с припиской. «Для твоей внешности ты молодец». «С твоим лицом ты далеко зашла». «Ты, конечно, не Вика, но…»
Вика к этому времени стала известнее. Её снимали на обложки, её звали на мероприятия, ей дарили цветы. Она была тем, на кого смотрят. А Зинаида была той, кто стоит рядом и делает так, чтобы «звезде» было удобно.
— Ты же понимаешь, — говорила Вика, надевая серьги перед зеркалом в гримёрке. — В нашем деле лицо — это всё. Но ты умница. Ты у меня такая настоящая. Без тебя я бы…
— …не успела бы вовремя, — перебивала Зинаида сухо, подавая ей сумочку. — Да, я знаю.
Они смеялись. Вика думала, что это дружеский смех. А Зинаида смеялась потому, что иначе бы сказала то, за что дружба кончается.
Иногда Зинаида ловила на себе взгляды мужчин, которые были рядом с Викой. Эти взгляды были быстрыми, почти виноватыми: тело их интересовало, лицо — нет. Мужчины, как правило, не умели врать долго. Это было даже смешно.
— Ты не одинока? — спрашивали её иногда с сочувствием.
Зинаида смотрела прямо в глаза и отвечала так, чтобы у человека больше не возникало желания жалеть:
— Я не одинока. Я свободна от идиотов.
И это было правдой — наполовину. Она не страдала, как в кино. Она не сидела по вечерам с бокалом вина, думая «за что мне это». Она просто жила и работала. И иногда, очень редко, ночью, когда никто не видел, позволяла себе одну мысль: а что, если бы я была красивой?
Потом она сама над собой смеялась.
Красота не решает всё.
Просто делает многие двери открытыми.
А ей приходилось ломать двери плечом.
Перелом случился не в модельной карьере. Перелом случился в дружбе.
Это было на мероприятии, куда Вика потащила её как «компанию». Зал, свет, музыка, шампанское. Люди, которые улыбаются, не чувствуя. Вика блистала. Зинаида держалась рядом, как телохранитель — спокойная, собранная, с холодной усмешкой.
Она вышла в коридор, чтобы просто подышать, и услышала за дверью знакомый голос. Вика говорила с кем-то — женским, звонким. И говорила о ней.
— Она классная, честно, — сказала Вика. — Но ты же понимаешь, она… ну… некрасивая. Зато у неё фигура такая, что любой бренд возьмёт. Мне удобно с ней. Она не конкуренция. Она как… как тень. Но умная тень.
Зинаида стояла и слушала. Внутри не было взрыва. Не было слёз. Было ощущение, будто ей наконец выдали документ, который она давно подозревала, но всё равно не хотела подписывать.
Удобно.
Не конкуренция.
Тень.
Она вошла обратно в зал, подошла к Вике и улыбнулась.
— Ты чего такая? — спросила Вика, не замечая, как у Зинаиды поменялся взгляд.
— Да так, — сказала Зинаида. — Просто поняла, что ты никогда не была моей подругой. Ты была моей работой.
Вика моргнула. Её лицо на секунду потеряло идеальную улыбку.
— Зин, ты что…
— Не надо, — Зинаида подняла ладонь. — Я не ругаюсь. Я просто увольняюсь.
Она развернулась и ушла.
И вот тут, только тут, ей стало тяжело. Не от потери Вики. А от того, сколько лет она потратила на попытку быть «нужной» человеку, который держал её рядом ради удобства. Её злость была не к Вике — к себе. Потому что она всё знала. Всегда знала. И всё равно оставалась.
Она пришла домой поздно. Сняла обувь, прошла в ванную, включила воду и смотрела, как она течёт. Вода была единственным честным в этот момент.
На полке лежала та самая маска для сна — тканевая, кружевная, красивая. Её подарили на съёмке, где Зинаида была «телом для ночной коллекции». Тогда она смеялась: «Вот, хоть на глаза мне что-то красивое».
Она взяла маску и долго держала в руках.
Кружево щекотало пальцы.
Пахло чем-то сладким, чужим.
Если бы у меня было лицо, которое выбирают… — подумала она, и на этот раз мысль не показалась смешной. Она показалась усталой.
Она легла. Не плача, не устраивая трагедий. Просто с тяжестью под рёбрами, как камень. Натянула маску на глаза. Пальцы на секунду дрогнули.
И сказала в темноту, почти беззвучно, словно себе же:
— Дай мне хоть один раз… хоть один раз пожить так, чтобы выбирали меня. Хоть внешне. Хоть для начала.
Она не верила в желания. Но иногда человек бросает слова в пустоту не потому, что ждёт ответа, а потому что иначе задохнётся.
Сон пришёл резко, как выключенный свет. И вместе с ним — пустота.
А потом мир снова включился.
Сначала запах. Не её квартира. Не её порошок. Не её город. Запах был тёплый, сладкий, пудровый, с тонкой ноткой чего-то цветочного. Потом — мягкость под спиной, не матрас, а будто слой перин. Потом — тишина, такая густая, что в ней слышно, как шуршит ткань.
Зинаида пошевелилась и вдруг почувствовала тело иначе. Лёгкость. Пластичность. Как будто каждый сустав смазан дорогим маслом. И одновременно — странную уязвимость, будто она проснулась не у себя, а в чужом доме, где всё чужое и правильное.
— Госпожа… — раздался рядом женский голос. Осторожный, тревожный.
Зинаида резко села. Маска для сна сползла вниз, и свет ударил в глаза.
Она была в будуаре.
Это слово всплыло в голове само — будто она где-то читала, хотя к истории у неё всегда было отношение простое: красиво, но не про неё. А сейчас это было про неё.
Комната была светлой, с высокими потолками и мягким утренним светом, который проходил через тонкие занавеси. Портьеры — тяжёлые, кремовые, с золотистыми кистями. Кровать — широкая, с резным изголовьем, покрытая гладким покрывалом. Рядом — небольшой столик, где стояли флаконы, коробочки, щётки, гребни. Всё на своём месте, будто здесь живёт человек, которому никогда не приходилось искать вторую носку в темноте.
Служанка стояла рядом.
Молодая женщина в простом, но аккуратном платье, с белым передником, волосы гладко убраны. Она смотрела на Зинаиду так, как смотрят на болезнь: уважительно и испуганно.
— Госпожа Зинаида, вы… вы звали?
Имя ударило по голове. Госпожа. Зинаида.
Госпожа.
Это было одновременно смешно и страшно.
— Где я? — спросила она резко, и голос прозвучал не так, как обычно. Ниже. Мягче. Бархатнее.
Служанка испуганно моргнула.
— Как где… дома, госпожа. В вашем будуаре. Вы плохо себя чувствуете?
Дома.
В вашем будуаре.
Зинаида спрыгнула с кровати и почувствовала ступнями ковёр — мягкий, плотный. Под ногтями не было привычной грубости. Она подняла руки — и замерла. Руки были тонкие, ухоженные, белые. Запястья — как у фарфоровой статуэтки. На пальце — кольцо. Дорогое. Холодное.
У неё на секунду перехватило дыхание. Не от восторга. От ужаса несоответствия.
— Зеркало, — сказала она, почти приказом.
— Вот… — служанка поспешно подвинула к ней туалетный столик.
Зинаида подошла к зеркалу.
И мир перевернулся.
Из зеркала на неё смотрела женщина, которую выбирают.
Лицо было безупречным — тем самым, что не требует усилий. Чёрные, густые волосы, ещё чуть растрёпанные после сна, волнами падали на плечи. Кожа — идеальная, гладкая, как будто свет в ней живёт. Глаза — большие, глубокие, с выражением, от которого люди готовы оправдывать всё.
Зинаида уставилась на себя, словно на чужую фотографию в журнале.
Это не я.
Это не может быть я.
У меня нет такого лица. У меня нет таких глаз.
Её мозг пытался найти объяснение — наркотики, сон, розыгрыш, психоз, инсульт. Всё, что угодно, лишь бы не признавать невозможное.
Она подняла руку и коснулась щеки. Кожа была тёплая. Живая. Настоящая. Она не могла быть настоящей.
Внутри поднялась паника — не истерическая, а холодная, как вода в бассейне ночью. Паника человека, который привык держать контроль и вдруг понял, что контроля нет.
Служанка шагнула ближе:
— Госпожа… вы побледнели…
Зинаида резко развернулась, вцепилась в её руки — крепко, по-деловому, как берут в клещи свидетеля на допросе.
— Слушай меня внимательно, — сказала она тихо, но так, что служанка сразу напряглась. — Мне… дурно. Память… голова… Я плохо помню. Ты будешь со мной. Везде. Поняла?
— Госпожа Зинаида… — служанка чуть задрожала. — Но… может, позвать врача?
Врач. Хорошо. Значит, тут есть врачи. Значит, это не сон в вакууме.
— Позовёшь, — кивнула Зинаида. — Но сначала ты. Как тебя зовут?
Служанка моргнула, явно не ожидая вопроса.
— Мария, госпожа.
— Мария, — повторила Зинаида, запоминая. — Хорошо. Мария, я ничего не помню. Совсем. Если ты начнёшь паниковать — я тоже начну. А мне нельзя. Поняла?
Мария судорожно кивнула.
— Я… я сделаю всё, госпожа.
Зинаида отпустила её руки и снова посмотрела в зеркало. Лицо было спокойным. Слишком спокойным. Красивым настолько, что казалось неправдой.
И вдруг в голове вспыхнула мысль — острая, язвительная, совершенно её:
Ну что, Зинаида? Хотела лицо, которое выбирают? Получай. Только вот теперь попробуй с этим жить.
Она сглотнула. В горле пересохло. Ей хотелось смеяться и хотелось кричать. Ей хотелось бежать — и одновременно хотелось запереться в этой комнате и никогда не выходить.
Потому что там, за дверями, был мир, который её выберет. Не спросив. Не интересуясь, кто внутри.
А она… она не знала, кто она.
— Мария, — сказала Зинаида, не отрывая взгляда от зеркала. — Как меня зовут полностью?
Мария удивлённо моргнула.
— Госпожа… Зинаида Николаевна.
Николаевна.
Россия?
Аристократия?
Проклятье.
Зинаида закрыла глаза на секунду. Под веками всё равно стояло это лицо.
— Ладно, — сказала она тихо, как сама себе. — Значит, будем играть.
Она открыла глаза — и в зеркале на неё смотрела не растерянная женщина из XXI века. В зеркале была холодная, безупречная госпожа.
И только она одна знала, что внутри сейчас — война.

Глава 1.

Глава 1.

Будуар, в котором нельзя быть собой
Первое, что она сделала, когда выпустила из пальцев запястья служанки, — снова посмотрела в зеркало. Не потому, что ей нравилось то, что она видит. Не потому, что она хотела полюбоваться. А потому, что мозг упрямо требовал подтверждения: это не галлюцинация, не сон, не хитрая постановка.
Зеркало не дрогнуло, не смилостивилось и не вернуло ей привычное лицо, с которым она прожила сорок с лишним лет. В зеркале оставалась женщина, от которой у любого нормального мужика должна была сбиться мысль. И, судя по выражению глаз, — сбивалась бы у всех подряд.
— Мария, — сказала она, всё ещё не доверяя своему голосу. Он был мягче, ниже и будто бы… ухоженнее. Как если бы и голосу выдавали отдельный уход и крем на ночь. — Ты сейчас скажешь мне всё, что знаешь. А я… я постараюсь не падать в обморок, договорились?
Мария сглотнула.
— Госпожа… вы никогда… не…
— Никогда не спрашивала? — подсказала она. — Ага. И это меня полностью устраивает, Мария. С этого дня я, видимо, буду спрашивать.
Служанка чуть дрожала, но держалась. Не дурочка, не глупая деревенская девка из кино. Молодая, выученная, с привычкой смотреть на госпожу уважительно и при этом зорко: как на человека, у которого настроение — закон.
— Вы хотите… воды?
Вода. Да. Отлично. Зинаида выдохнула и заставила себя оторваться от зеркала. Отражение не исчезнет, даже если закрыть глаза — она уже поняла: этот фильм не выключается.
— Воды. И… — она резко оборвала себя. Хотела сказать «телефон», и в ту же секунду почувствовала, как внутри всё холодеет. Телефона не было. Вообще. Ни привычного веса в кармане, ни шершавого чехла, ни желания проверить сообщения.
Смешно. В её прошлой жизни телефон был как протез — без него ты будто без руки. А теперь… теперь у неё, простите, было лицо, ради которого люди убивают. И никакого «протеза».
— И зеркало поменьше, — добавила она, чтобы не зависнуть. — Есть здесь ручное? Такое… чтобы я могла держать его и не разбить.
— Конечно, госпожа.
Мария почти бегом метнулась к туалетному столику, достала с подноса серебряное ручное зеркало — небольшое, тяжёлое, с узором по краю, будто его делали не для «посмотреть тушь», а для «увидеть себя и понять, что ты — госпожа мира».
Зинаида взяла его. Серебро холодило ладонь. В зеркальце — снова она.
Точнее, не она.
— Прекрасно, — сказала она, и сама услышала в голосе ту самую интонацию, которую вырабатывают люди, привыкшие держать лицо. — Мария, я плохо себя чувствую. Я… — она задержала взгляд на служанке, выбрала слова. — У меня провалы. Я могу… не помнить некоторых вещей. В ближайшее время ты будешь моими глазами и ушами. Я буду задавать вопросы. Ты будешь отвечать. Если ты испугаешься и начнёшь плести, я это увижу. Я всегда вижу, когда мне врут. Поняла?
Мария побледнела ещё сильнее.
— Да, госпожа.
— Хорошо. Тогда начнём с простого. Какой сегодня день?
Служанка моргнула.
— Госпожа… сегодня… — и произнесла дату так легко, будто это было самым обычным делом, а не попыткой прибить Зинаиду к стене реальности.
Дата прозвучала как приговор. Не буду озвучивать её вслух — это было бы слишком. Внутри всё равно уже щёлкнуло: конец века, Россия, огромный свет, где женщины пахнут не дешёвым шампунем, а деньгами и пудрой.
Зинаида кивнула так, будто услышала «вторник».
— Где мы?
— В вашем доме, госпожа. В Петербурге.
Петербург. Конечно. Не где-нибудь, а сразу так, чтобы холодно и красиво.
Она сделала шаг к окну, и это движение было новым — плавным, уверенным. Как будто тело знало, что оно везде уместно, и не спрашивало разрешения.
За окном стоял светлый город. Зимний или позднеосенний — определить было сложно: серое небо, мокрый блеск на мостовой, люди в тёмной одежде, экипажи. И воздух… воздух был другой. Чистый и сырой, с запахом камня и воды.
Она вдохнула — и почувствовала тонкий аромат в комнате. Пудра. Цветы. Что-то терпкое, как дорогой парфюм. И ещё — тёплый запах ткани. Дорогой ткани.
Её взгляд упал на кресло у кровати: на нём лежал халат. Но не халат в её понимании — не махровая тряпка из супермаркета. Это был… домашний пеньюар, тонкий, кремовый, с кружевом, который бы стоил как её полугодовая ипотека в прежней жизни. Рядом — тапочки, тоже не «тапочки», а мягкие туфельки.
Зинаида резко повернулась и увидела на столике коробочку, открытую. Внутри — тонкие чулки. Белые. И несколько шпилек, как маленькие золотые стрелы.
— Мария, — сказала она, стараясь удержать голос ровным. — Я… сейчас не могу. Мне нужно… — она ткнула пальцем в кресло, — это надеть. И чтобы вы… ну, вы… — она поймала себя на том, что не знает, как здесь говорят. «Вы выйдите»? «Отойдите»? — Чтобы вы были рядом, но не… давили.
Мария поклонилась.
— Как прикажете, госпожа.
Она помогла ей накинуть пеньюар, и Зинаида едва не рассмеялась от абсурда: в её прежней жизни ей помогали только с тем, чтобы «держаться, ты справишься», а теперь — с тем, чтобы надеть кружево.
Кружево, кстати, пахло приятно. И было тёплым, как будто его прогрели заранее.
Она опять подняла ручное зеркало. Привычка была почти больной. Она смотрела — и снова не верила. Не восторг. Не «ура, я красавица». Это не радость, это сбой системы. Когда ты всю жизнь жил в одном интерфейсе, а тебя внезапно переключили на премиум-версию без инструкций.
— Госпожа, — осторожно сказала Мария. — Я позову горничную для туалета? Или… вы хотите отдохнуть?
Туалет. То есть одеваться.
Одеваться как аристократка.
Зинаида подняла бровь.
— Мария, я хочу… — она сделала паузу, будто собираясь с мыслями. — Я хочу, чтобы вы привели мне всё, что относится к утру. Умывание. Волосы. Одежда. И… — она резко подняла зеркало и посмотрела в него ещё раз, — и чтобы в комнате было как можно меньше людей. Я не люблю толпу, ты же знаешь.
Мария быстро кивнула, будто это было абсолютно естественно: госпожа не любит толпу. Госпожа прекрасна и капризна. Госпожа может не любить что угодно.
— Да, госпожа. Я позову только Жюли. Она ваша старшая горничная. И… может быть, камеристку.
Жюли. Французское имя. Уместно. Петербургский свет, француженки, язык, привычка к европейской моде.
— Хорошо. Только Жюли. И ты.
Мария вышла, и в ту секунду тишина стала такой густой, что Зинаида услышала собственное сердце. Она подошла к туалетному столику. Там стояли флаконы, кисточки, маленькие баночки. Пахло мылом, розовой водой, чем-то пудровым.
Она взяла один флакон, осторожно понюхала. Роза. Не дешёвая. Такая, которая не «пахнет розой», а «вспоминает сад в июле».
Ей вдруг захотелось сказать вслух: «Ну всё, Зина, поздравляю. Ты теперь богачка». Но это звучало бы как шутка, а внутри было не до шуток.
Она обвела взглядом будуар. Комната была устроена не просто красиво — разумно. У окна — маленький столик, на котором лежали письма. Письма, черт возьми. Не «уведомления», не «почта», а бумаги с печатями. Рядом — кресло и плед. У стены — шкафчик с книгами. Книги. Настоящие. Она подошла ближе. Переплёты были кожаные, некоторые с золотым тиснением.
Её пальцы дрогнули. В прошлой жизни она любила книги так же, как любила честность: тихо и навсегда. Но времени на книги всегда было мало. Здесь… здесь книги были частью воздуха.
Она провела пальцем по корешку. И замерла: язык был французский. Разумеется. Она могла читать? В своей жизни — да, на уровне «пойму смысл». Здесь — кто знает.
Она снова подняла зеркало. Отражение показало ту же женщину. И эта женщина, судя по всему, читала по-французски так же легко, как дышала.
«Чужая красота», — вдруг подумала Зинаида, и в голове шевельнулось неприятное, острое. Это правда. Красота — чужая. Всё здесь чужое. Даже запахи. Даже её руки.
Её взгляд упал на металлическую поверхность — небольшой чайник, стоявший на столике. Полированный. В нём было отражение. И она снова увидела себя. И снова не поверила.
— Господи, — прошептала она, и слово «Господи» прозвучало не молитвой, а руганью. — Я сейчас начну проверять отражения в кастрюлях. Прекрасно. Психика, привет.
Дверь тихо открылась. Мария вернулась с другой женщиной — постарше, собранной, в безупречно чистом платье. На лице — спокойное достоинство человека, который может укладывать чужие волосы так, чтобы они выглядели дороже жизни.
— Госпожа, — сказала она с лёгким французским акцентом. — Жюли.
Зинаида кивнула.
— Жюли. Доброе утро. Мне сегодня… — она сделала паузу. — Мне нужно всё спокойно. Без лишних вопросов. И… — она взяла зеркало и, не стесняясь, посмотрела в него ещё раз, — и без лишних разговоров.
Жюли чуть улыбнулась — совсем чуть-чуть, профессионально.
— Конечно, госпожа.
Дальше начался ритуал.
Умывание — тёплой водой с ароматом. Ткань полотенца была мягкой, как будто в ней никогда не вытирали руки после кухни. Жюли принесла щётки для волос, гребни. Волосы у Зинаиды были тяжёлые, густые, и когда Жюли проводила по ним щёткой, они ложились волной. Это было невозможно. В её прежней жизни волосы были… нормальные. Тут — реклама шампуня. Только шампуней ещё не придумали.
Она снова и снова ловила отражение. В зеркале. В серебряной оправе. В стекле флакона. В полированном подносе. Даже в крышке шкатулки.
И каждый раз её мозг делал одно и то же: «Нет». Потом: «Да». Потом: «Нет».
Жюли воспринимала это спокойно. Госпожа смотрит на себя — ну и что? Госпожа может смотреть на себя сколько угодно. Более того, в этом мире, похоже, от женщины такого уровня это даже ожидали: красота — капитал, и если ты им не любуешься, значит ты странная.
Мария стояла рядом и время от времени подавала то салфетку, то шпильку. Зинаида ловила её взгляд и видела там смесь тревоги и привычки: служанки, видимо, умеют не задавать вопросы.
Но у Зинаиды вопросов было столько, что ими можно было залить Неву.
— Мария, — сказала она, пока Жюли занималась волосами. — Кто ещё в доме?
Мария замялась, но ответила:
— Прислуга, госпожа. Управляющий. Ваш камердинер… то есть, простите, у вас нет камердинера. У вас камеристка и лакей. Есть… дворецкий. И повар.
Зинаида подняла бровь.
— Дворецкий. Хорошо. Как его зовут?
— Павел Андреевич, госпожа.
Павел Андреевич — звучит как человек, который знает всё.
— Отлично. Позже я хочу с ним поговорить. И врача позовите. Пускай посмотрит, — она холодно улыбнулась, — и подтвердит, что я, возможно, не сошла с ума.
Мария испуганно посмотрела на неё, но кивнула.
— Да, госпожа.
Она поймала себя на том, что говорит это слишком легко: «позовите врача», «позовите дворецкого». В прошлой жизни она бы сказала: «Позвоню сама». Здесь она не могла даже «позвонить». Здесь всё было через людей.
И это было одновременно удобно и страшно. Потому что люди — это не кнопки. Люди могут подслушать, донести, исказить. Люди — инструмент, который режет обе стороны.
Когда волосы были уложены — частично подняты, частично оставлены волнами, — Жюли принесла платье.
Платье было светлое, с тонкой вышивкой, с кружевом. Не вечернее — дневное. Ткань — мягкая, но плотная. Она не знала названия, но чувствовала, что это дорого. И что это сидит так, как в её прежней жизни не сидело ничего. Потому что здесь всё шили по фигуре. По идеальной фигуре.
Жюли помогла ей надеть корсет. И тут Зинаида едва не сорвалась.
Корсет.
Сука.
Она стояла, вдыхала, а вокруг неё стягивали её талию. Не до удушья, но достаточно, чтобы тело стало «правильным». В прошлой жизни она сама выбирала, насколько ей удобно. Здесь удобство — не главное.
— Тише, — сказала она, когда Жюли затянула чуть сильнее. — Мне… — она сделала вид, что ей дурно. — Голова кружится.
Жюли сразу ослабила на один крючок.
— Простите, госпожа. Я сделаю мягче.
Зинаида кивнула. Хорошо. Значит, можно управлять. Можно давить, но аккуратно. Можно выдавать амнезию и дурноту как универсальную карту. Отлично. Она была не историк, не доктор наук, но она была аналитик по жизни: если у тебя нет знаний, у тебя должен быть контроль.
Когда платье было готово, Жюли застегнула пуговицы, расправила складки, надела на шею тонкую цепочку. На пальцы — кольца. На запястье — браслет.
Зинаида смотрела на себя и ощущала странное: она была красивой не как «ну, ничего», а как «слишком». Так, что это могло быть оружием. И, как любое оружие, оно требовало умения.
— Мария, — тихо сказала она, чтобы Жюли не слышала, — мне нужно знать, что было вчера. И позавчера. И вообще. Кто я. Где я. Что я делала. И почему у меня… — она кивнула на зеркало, — вот это лицо.
Мария сглотнула.
— Госпожа, вы… вы Зинаида Николаевна Юсупова.
Юсупова.
Слово прозвучало как печать на документе. Как окончательная версия реальности.
Зинаида на секунду закрыла глаза.
Юсупова. Она слышала это имя когда-то — в книжках, в статьях, в разговорах про «богатейший род». Но она не была историком. Она знала ровно столько, сколько знает обычный человек: красиво, богато, аристократы, двор, легенды.
И теперь это была она.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Отлично. Мария, я… я, возможно, забыла многое. Ты будешь мне рассказывать. Но спокойно. Без паники. Начнём с малого. Мне сейчас надо куда-то идти?
Мария облегчённо выдохнула, будто ей разрешили жить.
— Сегодня у вас… — она запнулась. — У вас должен быть визит. И вы собирались позже… прогуляться. Погода хорошая.
Прогулка. Отлично. На улице будет проще оценить мир.
— Кто должен прийти?
— Княгиня… — Мария назвала имя. Зинаида запомнила его как «княгиня-подруга». — Она ваша близкая приятельница.
Близкая приятельница. Прекрасно. Это может быть и союз, и угроза. Всё зависит от того, насколько она близкая.
— Я буду готова, — сказала Зинаида. — А сейчас… завтрак. И Павел Андреевич.
— Да, госпожа.
Мария вышла. Жюли собирала на столике кисточки, флаконы, коробочки. Зинаида снова поймала отражение — теперь в стекле шкатулки. Улыбнулась криво.
«Они будут думать, что я нарцисс. Ну и прекрасно. Пусть думают. Это лучше, чем если они начнут думать, что я чужая».
Она пошла по дому.
Дом… это было не «квартира». Это было пространство, где каждый шаг глушился коврами, где стены были не просто окрашены, а украшены панелями, где в коридорах стояли столики с вазами и лампами. Свет был мягкий, как будто его фильтровали специально, чтобы женщины выглядели лучше.
Она прошла мимо зеркала в коридоре — и, конечно, остановилась. Взглянула. Отражение было тем же. Значит, не сон.
В другой комнате — гостиная. В ней пахло деревом, воском, чем-то слегка дымным — камин? Да. Камин. Она подошла ближе, увидела решётку, уголь, следы тепла. На каминной полке — часы. На стене — картины. Портреты.
Зинаида медленно подошла к одному портрету и почувствовала, как по спине прошёл холод. На портрете была женщина. Похожая. Очень похожая. То же лицо. Те же глаза. Только взгляд — другой. Спокойный. Холодный. Как лёд в бокале.
«Это она, — подумала Зинаида. — Настоящая хозяйка этого тела. И она… была другой».
Она попыталась представить, как эта женщина жила. Как вставала. Как смотрела на людей. Как молчала. И вдруг почувствовала странную жалость. Не к себе — к ней. Потому что быть такой идеальной и холодной — тоже работа. Тоже маска. Просто другого уровня.
В столовой уже накрывали завтрак. Белая скатерть, серебро, фарфор. Слуги двигались тихо, будто скользили. Зинаида села, и в этот момент вошёл мужчина лет пятидесяти, с прямой спиной, внимательными глазами и тем самым лицом, которое ничего не показывает.
— Павел Андреевич, госпожа, — сказал он, поклонившись.
Дворецкий. Отлично.
Зинаида подняла взгляд и улыбнулась — тонко, ровно, как будто у неё всегда было право улыбаться так.
— Павел Андреевич. Присаживайтесь. Нет, не буквально, — она заметила, как он чуть дрогнул. — Просто будьте рядом. Мне нужно… — она сделала паузу и посмотрела на него так, как смотрела на людей, которых собиралась взять в работу. — Мне нужно восстановить некоторые вещи. Я чувствую себя… не лучшим образом. Врач будет?
— Уже послали, госпожа. Доктор будет через час.
— Прекрасно. А пока вы расскажете мне, что происходило в доме последние дни.
Павел Андреевич замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то: удивление, тревога, но он не позволил себе проявить эмоцию.
— Конечно, госпожа. Вы… желаете, чтобы я начал с…
— С простого, — сказала Зинаида, и её голос стал чуть мягче, будто она разговаривала не с подчинённым, а с человеком, которого надо расположить. — Что я делала вчера?
Он начал рассказывать. Спокойно, чётко. Вчера были визиты. Были письма. Был какой-то разговор. Были планы. Она слушала, запоминала, задавала уточняющие вопросы. И одновременно думала: «Так, значит, эта женщина — не пустышка. Она жила в ритме. Она знала людей. Она управляла этим домом».
Когда Павел Андреевич сказал про письма, Зинаида подняла руку.
— Письма потом. Сейчас… — она посмотрела на серебряный чайник. В нём отражалось её лицо. Она невольно задержала взгляд. — Сейчас скажите мне, Павел Андреевич, я… я выгляжу странно?
Он не моргнул.
— Нет, госпожа.
Вот это класс. Служба уровня «если госпожа скажет, что она — Наполеон, мы уточним, какой именно».
— Хорошо, — кивнула Зинаида. — Тогда будем считать, что всё в порядке.
Она взяла чашку. Фарфор был тонкий, тёплый. Чай пах так, как пахнет дорогой чай: не «пакетиком», а листьями и путешествиями.
И вдруг — среди этой красоты, тишины, серебра — её накрыло. Не слезами, нет. Гневом. Тихим, вязким.
В прошлой жизни ей приходилось выгрызать уважение. А здесь уважение было встроено в сервировку.
Она сжала пальцы на чашке так, что побелели костяшки. Потом заставила себя расслабиться. Не время. Здесь нельзя «быть собой» в прежнем смысле. Здесь надо быть умнее.
Потому что если она начнёт метаться и паниковать, её поймают. Не слуги — слуги молчат. Поймают другие. Те, кто умеет видеть трещины в маске.
Она посмотрела на Павла Андреевича.
— Прогулка, — сказала она. — Я сегодня выйду. И… — она улыбнулась, — пусть будет экипаж. И… Мария со мной. Я хочу, чтобы всё было как обычно.
— Как прикажете, госпожа.
Зинаида откинулась на спинку стула и снова увидела отражение — теперь в полированной ложке. Лицо в ложке было чуть искажено, но всё равно красиво. Она вдруг усмехнулась:
«Ну да, конечно. Я теперь буду любоваться собой даже в ложке. Отлично. Психолог бы рыдал от счастья: классика компенсаторного поведения. Только вот это не компенсация. Это проверка реальности».
Она сделала глоток чая и почувствовала, как внутри постепенно выстраивается план. Жёсткий, простой:
Выжить.
Не выдать себя.
Узнать, кто она теперь.
Найти, где здесь опасность.
И только потом — позволить себе хоть что-то чувствовать.
Потому что чувства сейчас могли утопить её, как воду в Неве.
За окном светлело. Город жил. И где-то там, за стенами этого дома, был её новый мир. Мир, в котором её будут выбирать — не спрашивая.
Зинаида поставила чашку и подняла взгляд.
— Павел Андреевич, — сказала она спокойно. — Вы знаете, что я не люблю сюрпризы.
Он чуть наклонил голову.
— Да, госпожа.
— Отлично. Тогда предупредите всех: сегодня… — она сделала паузу и улыбнулась так, будто это каприз аристократки, — сегодня я хочу тишины. И правды.
И в этот момент она поняла: она не потерялась. Она просто проснулась на другом поле боя.
И если уж судьба решила выдать ей «чужую красоту», значит, придётся научиться обращаться с ней так же, как она всю жизнь обращалась со своей некрасивостью: как с инструментом, а не как с приговором.