Чужая невеста. Истинная для дракона

1

Счастье... Если бы меня попросили описать его, я бы назвала этот миг.

Великий собор встретил меня прохладой камня, которому больше тысячи лет. От сотен свечей, мерцающих вдоль стен, исходил запах сладкого воска. А над всем этим — лилии. Белые, крупные, почти неприличные в своей красоте. Их аромат, густой и сладкий, ударял в голову, наполняя каждый вдох.

Сотни гостей перешёптывались у меня за спиной. Шелестели шёлком и бархатом. С хоров лилась органная музыка, заставляя воздух вибрировать и проникая под кожу.

А я смотрела на графа Валериана и видела всю свою будущую жизнь. Она сверкала, манила, обещала.

Отец был против. Три месяца противостояния, жёстких разговоров за закрытыми дверями кабинета. «Герцогиня не опустится до графа», — чеканил он, сжимая в руке бокал с рубиновой жидкостью так, что белели костяшки пальцев. Но Валериан... он был так обаятелен и настойчив. Он появлялся на балах, говорил головокружительные комплименты, смотрел так, что замирало сердце. К концу второго месяца даже мой суровый отец смягчился. Он видел блеск в моих глазах. Видел, как я летаю по дому. И уступил.

Солнечный луч пробился сквозь цветной витраж — синее, красное, золотое стекло. Он упал на золотистые волосы Валериана, и они вспыхнули, словно нимб над головой святого. Потрясающий. Он повернулся ко мне. Сжал мои пальцы. В его тёмно-карих глазах плясали отблески свечей. На его губах заиграла улыбка — нежная, предназначенная только мне.

Ещё мгновение — и я стану его женой.

— Обещаю, — тихо произнёс он, только для меня.

Его голос был бархатным, низким, обволакивающим. Сердце пропустило удар. А потом забилось так, что кровь застучала в висках.

Мой.

Священник повернулся ко мне. Древний, седой, с морщинами, которые делали его лицо похожим на пергамент. От его парадного облачения пахло ладаном и пылью веков. Он поднял руки, сложенные в благословляющем жесте.

— Обещаете ли вы, леди Элара...

Да! Да, всем сердцем!

Я открыла рот. Слово уже было готово сорваться с языка.

Но вместо этого из горла вырвался сдавленный крик.

Боль. Она впилась в кончики пальцев, острая, жгучая, как укус раскаленных щипцов. Огненной змеей метнулась вверх по руке — по венам, под кожей, прожигая изнутри. Локоть. Плечо.

Я пошатнулась. Ноги подкосились. Я дёрнула рукой, пытаясь унять мучительную боль, но она только усиливалась и пульсировала в такт сердцу.

Что происходит?!

Моя перчатка из тончайшего шёлка — подарок матери, расшитая серебряными нитями — задымилась. По краям поползли чёрные прожилки. Запахло палёным, едким. Ткань вспыхнула, рассыпалась пеплом и осела на мраморные плиты пола тёмным снегом.

Я поднесла руку к лицу.

И онемела.

Прямо на моей коже, проступал узор. Он пульсировал, дышал, двигался — живой, горячий, обжигающий. Чешуя, мелкая и острая, обвивала запястье. Расправленные крылья с перепонками, натянутыми между тонкими костями. Длинная шея, увенчанная головой с оскаленной пастью, полной иглообразных зубов.

Черный дракон.

Он обвился вокруг моей руки от запястья до локтя, впился в плоть и стал её частью.

Музыка оборвалась на полуслове. Наступила пронзительная тишина. Затем раздался взрыв. Сотни голосов разом всколыхнулись. По рядам прокатился шёпот — испуганный, шокированный.

— Боги милосердные... — Ты видишь?! — На её руке...

Я метнула взгляд в сторону Валериана. Его лицо было идеальным — высокие скулы, точёный нос, безупречная линия подбородка. Но сейчас на нём застыли ужас и растерянность, разрушая всю эту красоту. Глаза расширились. Рот приоткрылся.

— Элара! — Его голос сорвался на крик. — Что это? Что с твоей рукой?!

Он шагнул ко мне. Протянул руки — но остановился, замявшись в нерешительности. От моей кожи исходил жар, видимый, искажающий воздух, как над раскаленной печью. Валериан отдернул пальцы, словно обжегшись.

В наступившей мёртвой тишине раздался голос.

Он прокатился по высоким сводам, заставив содрогнуться каменные колонны, и на мгновение заглушил даже биение собственного сердца в ушах.

Властный. Непреклонный. Тяжёлый, как надгробная плита.

— Свадьбы не будет.

Я обернулась.

Герцог Кайар Радгар стоял в проходе между рядами.

Дракон.

Его не должно было здесь быть. Вообще. Отец отправил приглашение только вчера — формальность, жест вежливости. Весть о том, что древний лорд проездом в наших землях, взбудоражила весь двор. «Такую фигуру нельзя оскорбить невниманием», — сказал отец, разливая вино. Но никто — никто! — не ожидал, что дракон явится на свадьбу какой-то человечки.

А он пришел.

И теперь он стоял здесь, среди испуганных гостей, — живое воплощение тьмы и опасности. Высокий — выше любого мужчины в зале. Широкоплечий, одетый в чёрный камзол без единого украшения. Иссиня-чёрные волосы до плеч обрамляли лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не выражение. Резкие скулы. Сильная челюсть. Губы, сжатые в тонкую линию.

И глаза.

Золотые. Не карие, не жёлтые — именно золотые, как расплавленный металл, как огонь в горне. Они смотрели на меня. Только на меня. И в них полыхало что-то древнее, хищное, неукротимое.

Его лицо оставалось неподвижным, как каменная маска, но на щеке заиграл желвак. Под кожей дёрнулась мышца. Пламя в его глазах вспыхнуло ярче.

Он двинулся вперед.

Неторопливо. Шаг за шагом. Гости шарахались от него, как от чумного, стараясь по скорее уйти с дороги.

Шелест шагов по мрамору. Дыхание — моё, его. Тишина, в которой слышно, как горят фитили свечей.

Он остановился прямо передо мной. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Запах — терпкий, как дым костра, как выжженная земля, как что-то дикое и необузданное. Я запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Бабочка под взглядом хищника. Мышь перед змеёй.

Он поднял руку. Взял мою — ту, что горела клеймом. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, и там, где его кожа коснулась рисунка дракона, вспыхнуло тепло. Не жгущее. Другое. Пульсирующее. Проникающее в кровь.

2

— Ненавижу!

Серебряный поднос с обедом полетел в стену. Фарфоровая тарелка раскололась на сотни осколков. Суп размазался по гобелену, пачкая вышитых золотом лошадей. Серебряная вилка звякнула о каменный пол, прокатилась, замерла.

— Ненавижу! НЕНАВИЖУ!

Я схватила подушку с кровати и швырнула в окно. Она ударилась в стекло — бесполезно, глупо. Стекло даже не дрогнуло. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Не для него.

Дверь открылась без стука. Без предупреждения. Просто распахнулась — и на пороге стоял он.

Кайар.

Он заполнял дверной проем целиком, перекрывая свет из коридора, отбрасывая длинную тень на пол комнаты. Иссиня-черные волосы растрепались, падали на лоб, к скулам. Рубашка расстегнута у горла, обнажая смуглую кожу и начало шрама — старого, глубокого, тянущегося к груди.

Он окинул взглядом комнату. Медленно. Осколки на полу. Суп на стене. Перевернутый стул. Разбросанные подушки. Его лицо не дрогнуло. Только глаза — золотые, горящие — вспыхнули опасными искрами.

— Я смотрю, ты освоилась, — произнес он ровно.

Его спокойствие взбесило меня сильнее любых криков.

— Немедленно верни меня к отцу!

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Подбородок вздернула вверх. Смотрела ему в глаза, не отводя взгляда, хотя каждый инстинкт кричал — беги, прячься, не смотри хищнику в глаза.

— Я уже договорился с твоим отцом.

Он вошел в комнату. Один шаг. Второй. Его сапоги шуршали по осколкам фарфора, дробя их в пыль. Запах — терпкий, дымный — заполнил пространство.

— Свадьба состоится. Со мной. — Это решено и отмене не подлежит.

— Ты не можешь решать за меня!

Я схватила со столика серебряный кубок — массивный, тяжелый, с гравировкой. Метнула в него со всей силой. Кубок просвистел в воздухе.

Он поймал его одной рукой. Легко. Даже не взглянув. Пальцы сомкнулись на серебре — и кубок замер в воздухе, в сантиметре от его лица.

— У меня есть жених! — Мой голос сорвался на крик. — Я люблю другого!

— Ты будешь моей.

Он поставил кубок на стол. Тихо. Аккуратно. Но в этом жесте была такая окончательность, что по спине пробежал холодок.

— И будешь любить меня. — Он посмотрел на меня. Прямо. В упор. Его глаза горели. — Твоя слабая человеческая кровь пока глушит зов. Она не дает тебе почувствовать правду.

Он двинулся на меня.

Неторопливо. Шаг за шагом. С ленивой грацией большой кошки, загоняющей добычу в угол. Каждое движение — выверенное, экономное, полное сдерживаемой силы.

Сердце заколотилось где-то в горле. Дыхание участилось. Я отступала — спиной вперед, не отрывая от него взгляда. Шаг. Еще один. Рукой нащупала стену.

Тупик.

Он медленно поднял руку. Я зажмурилась и дернулась в сторону, ожидая боли. Но его пальцы замерли в миллиметре от моей щеки. Не коснулись. Просто зависли в воздухе, излучая покалывающее тепло.

Он глубоко вдохнул. С хрипом. С усилием. Наклонил голову, приблизив лицо к моим волосам, и втянул воздух, кадык дёрнулся, пальцы сжались в кулак.

— Это ненадолго.

Его голос стал другим. Более низким. Более глубоким. Хриплым. Он превратился в сдерживаемый рык, который вибрировал в груди и заставлял воздух между нами дрожать. По моей коже побежали мурашки. Волоски на руках встали дыбом.

— После нашей первой ночи магия всё исправит. И тогда ты всё почувствуешь.

Он наклонился ближе. Его дыхание обожгло мою щеку.

— Почувствуешь всё то, что сводит меня с ума с того самого мгновения, как я тебя увидел.

Я смотрела в его глаза — золотые, горящие, полные чего-то древнего и неутолимого. Бессильная ярость сжимала горло, душила, не давала вдохнуть.

— Никогда! — Я плюнула ему в лицо. — Слышишь?! НИКОГДА!

Он даже не дрогнул. Только уголок губ дернулся в кривой хищной усмешке. Он поднял руку и медленно, демонстративно вытер щеку. Посмотрел на пальцы. Потом снова на меня.

— У тебя нет выбора, Элара.

Развернулся и пошёл к двери. Остановился на пороге. Обернулся.

— А теперь приведи себя в порядок. Сегодня к нам приедут твои родители.

Дверь закрылась. Тишина. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, и тяжело дышала. Грудь вздымалась. Руки дрожали — от ярости, от страха, от бессилия. Постепенно дыхание выровнялось. Дрожь унялась.

Родители.

Он позволит мне увидеться с родителями.

Шанс. Это шанс. Единственный. Я убегу. Уговорю отца. Упаду на колени перед матерью. Заставлю их помочь мне. Мы найдём способ. Должны найти.

Я оттолкнулась от стены и медленно пошла к огромному зеркалу в позолоченной раме. Оно стояло у противоположной стены — высокое, почти во всю высоту комнаты, в резной раме с ангелами и виноградными лозами.

Посмотрела на своё отражение.

И не узнала себя.

Огненно-рыжие волосы растрепались, выбились из сложной причёски и спутанными прядями падали на плечи. Щёки пылали — два ярких пятна на бледном лице. Губы сжались в тонкую линию. А глаза... В них горело столько отчаяния, столько ненависти, что я сама себя испугалась.

Моё роскошное свадебное платье — белоснежное, расшитое жемчугом — было безнадежно испорчено. Подол испачкан. Корсаж перекошен. Рукав порвался, когда я пыталась вырваться.

Комната за моей спиной выглядела как поле боя. Осколки. Пятна. Перевернутая мебель. Хаос.

Приведи себя в порядок.

Да. Я приведу себя в порядок. Переоденусь. Улыбнусь, если придётся. Сыграю любую роль. Буду покорной. Смиренной.

Всё — ради Валериана.

Он любит меня. Я знаю это. Я видела это в его глазах. Слышала в его голосе. Он не оставит меня в беде. Не может. Он уже ищет способ спасти меня — поднимает на уши стражу, собирает союзников, договаривается с отцом.

Он придет за мной.

Обязательно придет.

Я выберусь отсюда.

И мы будем вместе.

Дорогие друзья! Если вам понравилась книга, я очень этому рада . В этом случае поставьте, пожалуйста, лайк . Ну, а если ещё и добавите в библиотеку и напишете коммент, я буду на седьмом небе от счастья, а прода будет писаться ещё быстрее.

3

Я стиснула зубы и развернулась к двери.

— Эй! — крикнула я в пустоту коридора. — Есть здесь кто-нибудь?!

Тишина. Затем — тихий шорох шагов. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась девушка. Молодая, не старше двадцати. Светлые волосы убраны под белый чепец. Серое платье служанки. Она вошла, опустив глаза, и присела в реверансе.

— Миледи, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Я Марта. Его светлость приказал мне помочь вам.

Я окинула её взглядом. Она не смотрела на меня. Пальцы нервно теребили край фартука. Испуганная. Очень напуганная.

— Мне нужна ванна, — отчеканила я. — Приготовьте.

— Да, миледи. Сейчас.

Она метнулась к двери слева от кровати — я даже не заметила её раньше — и распахнула её. За дверью оказалась небольшая комната. Ванная. Стены, выложенные белой плиткой. Высокое узкое окно. И большая медная ванна на изогнутых ножках, уже наполненная водой.

Она взяла кувшин с широкого стола у стены и вылила в ванну горячую воду из большого котла, стоявшего на жаровне в углу. Пар поднялся густым облаком. Затем она начала добавлять что-то из бутылочек, стоявших на полке.

Я подошла ближе, чтобы рассмотреть их. Десятки маленьких флаконов — прозрачных, зелёных, синих, янтарных. Некоторые с резными пробками, другие запечатаны воском. На каждом — надпись на незнакомом языке.

Марта открыла один флакон, и комнату наполнил аромат розы — густой, пьянящий, почти осязаемый. Затем она открыла другой флакон, и к розе добавилась ваниль, сладкая и тёплая. Третий флакон источал свежий и бодрящий аромат цитрусовых.

— Жасмин, миледи? — Марта подняла на меня взгляд, держа в руках изящную бутылочку цвета морской волны. — Его светлость велел, чтобы...

— Мне всё равно, — перебила я. — Делай что хочешь.

Она кивнула и добавила несколько капель. По комнате разлился нежный, обволакивающий аромат жасмина. Она взяла ещё один флакон, поменьше остальных, почти чёрный, и капнула совсем немного.

Запах изменился. Стал глубже. Терпче. К цветочной сладости примешалось что-то дымное, древесное — сандал, кедр.

— Готово, миледи.

Я стянула с себя платье — моё свадебное платье, которое должно было стать началом новой жизни. Оно упало на пол грязной, мятой тряпкой. Я переступила через него и вошла в ванную.

Горячая вода обожгла кожу. Я зашипела, но заставила себя опуститься. Вода поднялась до подбородка. Тепло окутало меня, проникло в мышцы, разлилось по телу. Я закрыла глаза и позволила себе выдохнуть.

Марта бесшумно опустилась рядом на колени. В руках у неё была мягкая губка и кусок мыла — не обычного, а почти прозрачного, цвета мёда, пахнущего миндалем и молоком.

— Позвольте, миледи, — прошептала она.

Я не стала возражать. Она мыла мне волосы осторожно, бережно, словно боялась причинить боль. Втирала в пряди что-то ароматное из маленького глиняного горшочка — густое, кремообразное, пахнущее персиками и какими-то цветами. Мягко массировала кожу головы круговыми движениями.

Успокаивающе. Почти приятно.

Когда она закончила, я вышла из ванны. Марта завернула меня в большое полотенце — мягкое, пахнущее солнцем и травами. Затем она проводила меня обратно в комнату и усадила в кресло у окна.

Гребень медленно и осторожно скользил по моим волосам, распутывая узлы. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая небо в красные и золотые тона.

— Платье, миледи, — тихо произнесла Марта.

Я обернулась.

На кровати лежало не одно, а целых три платья. Все роскошные. Все яркие. Одно — изумрудно-зелёное, из тяжёлого бархата, расшитое золотыми нитями по корсажу. Второе — насыщенного рубинового цвета, с широкими рукавами и вышивкой жемчугом. Третье — цвета спелой сливы, почти фиолетовое, с высоким воротником и кружевами на манжетах. Видимо принесли, пока я принимала ванну.

Все дорогие. Все красивые. Всё не то.

— Нет, — сказала я. — Принеси что-нибудь тёмное. Простое. — Я сглотнула. — Траурное, если есть.

Марта побледнела.

— Миледи, я... я не могу. Его светлость дал указание... — её голос дрожал.

— Я не буду, — отрезала я.

— Миледи, пожалуйста! — В её глазах блеснули слёзы. — Экономка накажет меня! Она... она строгая. Очень строгая. Если вы не наденете то, что велел его светлость, она решит, что я плохо служу, и...

Она замолчала, прикусив губу. Руки её дрожали.

Я посмотрела на неё. На её испуганное лицо. На дрожащие пальцы, теребящие край фартука. Она боялась. Не меня. Той женщины. Экономки.

Я сжала зубы.

— Зелёное, — выдавила я. — Давай зелёное.

На её лице отразилось облегчение.

— Спасибо, миледи. Спасибо!

Она помогла мне надеть платье. Изумрудный бархат был тяжёлым, дорогим и мягким на ощупь. Золотая вышивка переливалась при каждом движении. Марта затянула шнуровку на спине и застегнула крошечные пуговицы на запястьях.

Затем она заплела мои волосы в косу и уложила её вокруг головы короной, закрепив шпильками с маленькими изумрудами на концах.

Я снова посмотрела в зеркало. Другая девушка смотрела на меня в ответ. В роскошном платье. С идеальной причёской. Красивая. Но холодная.

Я ждала.

Она сидела в кресле у окна и смотрела, как удлиняются тени. Как солнце касается края земли и медленно уходит за горизонт. Небо темнело — из золотого оно становилось багровым, потом фиолетовым, а затем чёрным.

Я ждала.

Сердце билось ровно. Слишком ровно. Руки лежали на коленях, сложенные в спокойном жесте. Я всё отрепетировала в голове. Что скажу. Как посмотрю. Куда упаду на колени.

Они мне помогут. Они должны.

Шаги за дверью. Тяжёлые, уверенные — отцовские. И лёгкие, быстрые — материнские. Я вскочила с кресла. Дверь распахнулась.

И они вошли.

Мать — в дорожном платье из тёмно-зелёного шёлка, со шляпкой, которую она наспех сняла и зажала в руке. Лицо бледное, глаза красные. Отец — в чёрном камзоле, с тростью в руке, с каменным лицом.

4

Мама больше не плакала. Ее руки, холодные, как лед, взяли мои.

— Элара. Послушай меня.

Я молчала, глядя на гобелен на стене.

— Это честь, — голос ее был тихим, но твердым, как сталь. — Стать истинной парой древнего лорда. Ты не представляешь, какой силой и властью будешь обладать. Наш род еще никогда не поднимался так высоко.

Она сжала мои пальцы.

— Ты думаешь, я любила твоего отца, когда шла под венец? Наш брак был союзом. Я видела его дважды до свадьбы. И ненавидела его. Но я исполнила свой долг. А потом… потом пришло уважение. Привязанность. И любовь, Элара. Настоящая, глубокая любовь. Так будет и у тебя. Ты должна принять свою судьбу. С достоинством.

Ее слова ударили наотмашь.

— А как же Валериан? — прошептала я, и голос сорвался. — Мама, мы любим друг друга. Ты не можешь…

— Любовь? — она резко отдернула руки, словно обжегшись. Взгляд стал жестким, холодным. — Перестань говорить глупости, Элара. Твой Валериан — завсегдатай игорных домов. Он просаживает последние крохи своего состояния, и об этом знает весь двор! Думаешь, ему нужна твоя любовь? Ему нужны твои деньги, чтобы покрыть долги!

— Это неправда! — выкрикнула я. — Он любит меня!

— Отец пошел у тебя на поводу, потому что не мог видеть твоих слез, — отрезала она. — Он благословил этот брак, но он никогда не считал графа тебе парой. А теперь боги сами все решили. Прими это.

Внутри было пусто и холодно.

Тихо стукнули в дверь. Мама вздрогнула. Вошла Марта и поклонилась. — Госпожа, его светлость герцог и лорд Радгар ожидают вас к ужину.

Мама обернулась. Подбородок вздернут, а во взгляде — боль и твердая решимость. Она сделала свой выбор. Я осталась одна.

Я медленно встала.

— Мы идем.

Голос прозвучал глухо, будто чужой. Я прошла мимо матери, не коснувшись ее. Она пошла за мной, как тень.

Обеденный зал сиял. Десятки светящихся сфер под потолком заливали его ярким, холодным светом. Золото на стенах и хрусталь на столе резали глаза. В воздухе пахло жареным мясом, травами. Огромный камин пылал, но его жар не грел.

Мой отец и Кайар уже сидели за столом. Они разговаривали, и их голоса, спокойные и ровные, отдавались от высоких потолков.

— …и барон Ренли снова требует пересмотра границ лесных угодий, — говорил отец, вертя в пальцах ножку кубка. — Его наглость не знает пределов.

— Наглость барона — прямое следствие слабости короля, — ровно ответил Кайар. — Если монарх не может удержать в узде своих вассалов, это сделают его соседи. Я уже отправил своих людей укрепить спорный участок.

Они замолчали, когда мы подошли. Оба встали. Отец отодвинул стул для матери, Кайар — для меня. Жест был безупречен.

Мы сели. Слуги беззвучно наполнили тарелки. Разговор возобновился, словно нас и не было. Они обсуждали новые пошлины на шелк, строительство моста через реку, интриги при королевском дворе. Они говорили как равные. Как два хищника, обсуждающие свои охотничьи угодья.

— Я слышала, принцесса Изольда помолвлена с наследником Южного трона? — вдруг спросила мать.

Голос ее был напряжен, но она отчаянно пыталась поддержать светскую беседу.

— Помолвлена, — кивнул Кайар, не сводя с меня глаз. — Хорошая партия для королевства. И плохая для принцессы. Ее будущий муж предпочитает конюхов фрейлинам.

Мать ахнула. Отец нахмурился. А я… я просто резала кусок утки на своей тарелке. Снова и снова. Я была такой же принцессой Изольдой. Моего мнения никто не спрашивал.

Когда унесли десерт, отец откашлялся. Его рука дрогнула, когда он взял кубок.

— Сегодня великий день, — начал он, и голос скрипнул. — Боги порой посылают нам испытания, которые оборачиваются даром…

Взгляд зацепился за кубок в его руке.

— …Мы с лордом Радгаром все обсудили, — донеслось до меня. — Ваша свадьба состоится через неделю.

Приборы легли на тарелку. Крест-на-крест.

Я посмотрела отца — тот тут же отвел глаза. Посмотрела на Кайара. Он смотрел прямо. Ждал. Моей реакции видимо.

Крика не было.

Молча встала. Отодвинула стул. Пошла к выходу. Шаги гулко отдавались от мраморных плит.

Неделя. Всего неделя. Паника ледяной змеей поползла по венам. Валериан! Успеет ли он? Боги, как ему сообщить, как передать весточку? Он должен узнать! Он должен пойти к королю с жалобой, ведь мы любим друг друга! Он не оставит меня. Он спасет. Он должен успеть.

5

Тяжелые дубовые двери обеденного зала захлопнулись за спиной. Голоса мужчин оборвались на полуслове.

Чужое внимание давило на плечи. Кайар смотрел мне в спину. Я не видела этого, но ощущала каждой клеткой тела. Казалось, плотный шелк платья сейчас затлеет под его немигающим взором. А они там, за столом, продолжали спокойно кроить мою жизнь на куски.

Каблуки ударили по гладкому мрамору. Раз. Другой. Третий. Быстрее. Еще быстрее. Марта выросла рядом бесшумной тенью. Белый чепец, опущенные глаза, глухое молчание. Она заскользила следом, конвоируя меня обратно в клетку.

Вдоль стен каменной галереи замерли стражи в темной форме. Отводящая глаза магия размывала их силуэты и сливала с кладкой, но от чужого присутствия становилось не по себе. Коридор к моим покоям оказался совершенно пуст. Ни единой фигуры у двери. Кайар был настолько уверен в своей власти, что даже не счел нужным поставить охрану у моего порога. Зачем? Куда я денусь?

Марта распахнула створку и бесцветно пожелала доброй ночи куда-то в пустоту.

Щелкнул замок.

Остатки выдержки покинули меня, и я осела спиной по гладким обоям прямо на жесткий ковер, не дотянув до кровати. Изумрудный бархат платья стянул ребра тугими складками. Перехватило дыхание. Перед глазами стояло отцовское лицо. Он изучал узоры на скатерти. Внимательно, сосредоточенно. Ни разу не поднял глаз, пока чужой мужчина распоряжался его дочерью. Ни слова протеста. Ни единой попытки.

Слезы высохли где-то по дороге сюда. Осталась только горячая, колючая злость, царапающая горло изнутри.

Я рывком поднялась на ноги.

Комната скалилась идеальным порядком. Слуги вычистили каждый след моего бунта. Они вымели осколки, оттерли пятно с гобелена и взбили подушки. Аккуратненько прибрали за капризным ребенком и расставили вещи по местам.

Пальцы сомкнулись на горлышке фарфоровой вазы с каминной полки. Я размахнулась и швырнула ее в стену. Белые осколки брызнули по ковру с хрустом. Следом полетела тяжелая шкатулка, и самоцветы сверкающей россыпью ударили о каменный пол. Я вцепилась обеими руками в портьеру и рванула на себя. Старый дубовый карниз не выдержал. Он рухнул с оглушительным скрежетом, поднял облако пыли и накрыл меня шелком с головой.

Я выбралась из складок и замерла посреди хаоса. Воздуха отчаянно не хватало.

Легче не стало.

Из камина раздался громкий чих.

Я крутанулась на месте, путаясь в подоле. Пальцы вслепую нашарили на столе увесистый медный подсвечник. Руки внезапно ослабели от дурного предчувствия.

Из черной золы вывалился серый комок. Он шлепнулся на мраморные плиты и хорошенько встряхнулся, разбрасывая сажу во все стороны, а затем громко и обиженно чихнул. Существо расправило маленькие перепончатые крылья, почесало острую мордочку лапкой, уселось на задние лапы и уставилось на меня снизу вверх огромными глазами цвета бирюзы.

Оно было размером с крупного кота. Серая всклокоченная шерсть, кожистые крылья, хвост с кисточкой на конце и пасть, полная мелких игольчатых зубов. Незваный гость разглядывал меня без малейшего страха, демонстрируя лишь нахальное, оценивающее любопытство.

— И чем тебе карниз помешал? — проворчало оно хрипловатым насмешливым голоском. — Дубовый был. Красиво висел.

Я попятилась, пока не уперлась спиной в дверцу шкафа. Дыхание перехватило.

— Ты кто такой?!

— Дух, — ответило существо. — Живу в камине. Тут обычно никого не селят, скука смертная. — Оно мотнуло мордочкой в сторону подсвечника. — Поставь, руки отвалятся.

— Не подходи!

— Да и не думал даже, — фыркнул дух. И вдруг осекся. Голова дернулась набок. Бирюзовые глаза сузились в щелки. — Стоп. Ты меня видишь?

— Вижу. Серый, пыльный, с крыльями.

— Ты не понимаешь. — Он приподнялся на задних лапах. Хвост застыл. — Люди меня не видят. Никогда. Максимум чувствуют сквозняк и зябко передергивают плечами. А ты стоишь и разговариваешь со мной.

Он сделал маленький осторожный шаг в мою сторону и потянул носом воздух.

Потом резко замер.

Шерсть на загривке встала дыбом разом, от затылка до самого кончика хвоста. Зрачки расширились, поглотив бирюзу.

— Драконом пахнет, — выдохнул он. Тихо. Совсем другим голосом.

— Что?

— Озон. Горький пепел. Соль. — Дух попятился на шаг, не сводя с меня круглых глаз. — Это не твой запах. Это его. Драконий. — Взгляд метнулся к моему запястью. — Метка?

Руку прострелило жгучей болью. Я инстинктивно и совершенно не раздумывая спрятала ладонь за спину. Не хотела прикасаться. Не хотела даже смотреть.

— Ты его невеста?

— Нет, — отрезала я. Голос прозвучал жестче, чем я рассчитывала.

— Метка говорит другое.

— Мне плевать, что говорит метка. Я ненавижу его.

— Понятно. — Дух ничуть не обиделся. Принял к сведению, и все. — Значит, притащили не спросив. И ты крушишь мебель от бессилия?

Я посмотрела на груду шелка и дубовых обломков у стены. В горле застрял странный звук, похожий одновременно на смех и рыдание.

— Что-то вроде того.

Дух деловито обошел меня по кругу, цокая когтями по паркету. Он старательно принюхивался возле моих щиколоток, у края подола и возле рук. В какой-то момент зверек оперся передними лапами мне на ногу, чтобы дотянуться до рукава. Я вздрогнула от неожиданности. Существо оказалось тяжелым и совершенно осязаемым.

— Постой, — я подозрительно уставилась на него. — Как же ты дух, если ты такой плотный? Прямо как живой.

— Я дух высокого ранга, — он гордо выпятил мохнатую грудь. — Материализованный, ну точнее иногда могу, если сильно постараться. А материальному телу, между прочим, нужно что-то кушать.

Он отстранился, сел на паркет и уверенно подытожил свои наблюдения:

— Вот оно что. Аура человеческая, травами не пахнет, ведьминской метки нет. Зато драконом от тебя несет за версту. Его магия уже в твоей крови. Меняет тебя — зрение, инстинкты, все. Поэтому ты и видишь меня. Обычные люди не способны.

6

Дверь распахнулась без стука.

Кайар заполнил проём целиком. Широкие плечи заслонили свет из коридора. Иссиня-чёрные волосы упали на лоб. Рубашка расстёгнута у горла, оголяя тёмную кожу и начало старого глубокого шрама, уходящего к груди.

Я отступила на шаг. Потом ещё на один.

Кайар окинул комнату взглядом. Неторопливо. Осколки вазы. Обрушенная портьера. Россыпь самоцветов по ковру. Его лицо не изменилось. Вообще. Он просто разглядывал разгром с таким спокойствием, что меня передёрнуло сильнее, чем от любого крика.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами.

Воздух звякнул. Осколки фарфора взмыли с ковра, закружились и с хрустом срослись обратно в вазу. Портьера метнулась вверх, хлопнула тканью и легла на карниз. Камни проворными ручейками скользнули по полу и юркнули в шкатулку. Крышка захлопнулась сама. Секунда, и комната стояла в идеальном порядке.

Я крушила, ломала и швыряла полчаса. Он починил всё щелчком.

— Твои родители покинули замок, — произнёс Кайар ровно. Смотрел на меня не мигая. — Вернутся в день церемонии.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Они уехали. Просто сели в карету и уехали, оставив меня здесь. С ним. Наедине. Я стиснула зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе.

— Они даже не попрощались?

Кайар чуть наклонил голову. На мгновение, короткое и почти неуловимое, его челюсть напряглась. Будто он хотел сказать что-то, но передумал. Потом ровно произнёс:

— Твоя мать почувствовала себя нехорошо. Отец спешно увёз её домой.

Значит, мама всё-таки переживала. Эта деталь, брошенная им вскользь, ударила больнее всех слов за сегодняшний вечер. Переживала, но уехала. Любила, но оставила.

— Завтра привезут твои вещи из отцовского дома, — продолжил Кайар тем же ровным тоном, будто зачитывал хозяйственный список. — Что понадобится сверх, скажи Марте. Ты не пленница, Элара. Ты хозяйка этого замка.

— Хозяйка, которую заперли на ключ.

— Хозяйка, которая разнесла комнату. — Уголок его рта дрогнул. Едва заметно. — Это временная мера.

Он стоял в нескольких шагах от меня, и расстояние казалось одновременно слишком большим и невыносимо маленьким. Золотые глаза не отпускали. В них горело что-то голодное, терпеливое.

— Я ждал тебя сто восемнадцать лет, — сказал он тихо.

Слова дошли не сразу. Я переспросила, хотя прекрасно расслышала.

— Что?

— Сто восемнадцать лет. Магия знала, что ты будешь в моей жизни. Вела меня к тебе.

Он произнёс это без пафоса, без надрыва. Просто факт. Вода мокрая. Камень твёрдый. Я ждал тебя больше века. Но я заметила, как его пальцы чуть дрогнули у бедра. Длинные, сильные. Быстро сжались и разжались. Он контролировал себя, но не до конца.

— Значит, виновата магия, — горечь полилась сама, я не могла её остановить. — Не ты. Ты просто пришёл и забрал меня с собственной свадьбы, потому что так решила магия.

Молчание.

— Да, — ответил он. И всё. Больше ничего.

И снова эта дрожь в пальцах. Он опустил руку чуть ниже и убрал её за спину. Прятал. Чтобы я не увидела.

Я засмеялась. Сухо, хрипло. Смеяться было не над чем.

— Уходи.

Кайар не двинулся. Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Долгих, тянущихся. Потом медленно вдохнул через нос. Глубоко. С усилием. Грудь поднялась и опустилась. Он дышал так, будто воздух в этой комнате обжигал ему лёгкие. И развернулся уйти.

— Кайар.

Я сама не знала, зачем окликнула. Он остановился. Не обернулся.

— Валериан придёт за мной.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

Его спина была прямой, как стальной клинок. Но я видела, хотя он стоял ко мне затылком, как напряглась шея. Как натянулись сухожилия над воротником рубашки.

— Пусть попробует, — сказал он тихо.

Не угроза. Не насмешка. Просто уверенность. Спокойная и нечеловеческая.

Он молчал. Я молчала. Между нами повисло что-то тяжёлое, густое, звенящее. Воздух загустел, стал вязким. Каждый вдох давался с усилием.

И тогда меня повело.

Словно голова закружилась. Я подалась к нему всем телом. Шагнула вперёд, прежде чем успела подумать. Он развернулся навстречу. Меня дико, до судороги потянуло к нему. Сократить расстояние, прижаться, вдохнуть его запах.

Я отдёрнулась так резко, что ударилась локтем о столик. Боль прошила руку до плеча и вышибла магическую дурь из головы. Локоть горел огнём. Вот это я понимаю, нормальная честная боль, а не колдовской морок.

Что это было?!

Какого Гхарта я шагнула к нему?! К этому высокомерному чудовищу, который сломал мою жизнь? Который утащил меня со свадьбы на глазах у сотни гостей? Метка на запястье горела, пульсируя в чужом ритме. Тяжёлом, неторопливом. Ритме его сердца.

Он это делает специально. Давит своей драконьей аурой. Ломает мою волю, подчиняет инстинкты, хочет превратить в безвольную тряпку ещё до свадьбы.

7

Проснулась я от стука.

Три коротких, негромких удара в дверь. Я разлепила глаза и уставилась в незнакомый потолок из тёмного камня с паутиной мелких трещин. Не мой дом. Чужие стены, чужая кровать, чужая жизнь.

Всё вернулось разом, одной тяжёлой удушливой волной. Замок, Кайар, свадьба через неделю, ночной рык из подземелий. И то, как я шагнула к нему вчера, потянулась всем телом, прежде чем успела подумать. Щёки обожгло стыдом. Метка на запястье ныла тупой тянущей болью, как застарелый синяк.

Стук повторился, и из-за двери донёсся тихий голос Марты:

— Входи, — прохрипела я. Горло пересохло.

Марта вошла, придерживая дверь локтем. В руках поднос. За ней вторая девушка, незнакомая, с корзиной белья. Обе присели в реверансе. Молча, слаженно, будто отрепетировали.

Поднос встал на столик у кровати. Свежий хлеб, масло, мёд, яйца, горячий травяной чай в тонкой фарфоровой чашке. Пахло так, что желудок предательски заурчал. Громко. На весь замок, наверное.

— Госпожа, позвольте помочь вам переодеться, — Марта уже раскладывала на кровати платье. Тёмно-синее, простого кроя, с длинными рукавами. Не вечерний наряд. Обычное дневное платье. Удобное.

Я посмотрела на себя. Измятый изумрудный бархат, перекошенная шнуровка, борозды на коже от складок. За ночь ткань скрутилась жгутом и впилась в рёбра. Вид был такой, будто я ночевала в канаве, а не на перинах герцогского замка.

— Ваши вещи из отцовского дома привезут к обеду, — сообщила Марта, расправляя рукава синего платья. — А пока господин распорядился подобрать для вас гардероб.

Господин распорядился. Конечно, он обо всём распорядился, о моих вещах, моей комнате, моём завтраке, всей моей жизни, не спросив разрешения.

Я молча подняла руки, позволяя Марте расшнуровать корсаж. Бархат наконец сполз с плеч, и я вздохнула полной грудью впервые за ночь. Рёбра ныли. Кожа была красная, в рубцах от швов. Марта охнула, увидев следы, но тут же опустила глаза и промолчала.

Синее платье оказалось мягким и лёгким. После бархатных тисков ощущение было, как выбраться из капкана. Марта заплела волосы в простую косу, закрепила шпильками и отступила.

— Госпожа, если вам что-нибудь понадобится...

— Спасибо, Марта. Можешь идти.

Обе девушки вышли. Дверь закрылась.

Я подождала, пока шаги стихнут в коридоре, посчитала до десяти и подошла к подносу. Откусила хлеба, пожевала, заставила себя проглотить.

— Шурш?

Тишина. Потом из камина, из самой тёмной щели между кирпичами, проступило серое пятно. Оно сгустилось, обрело очертания, и на каминную полку приземлился Шурш. Полупрозрачный, с размытыми краями. Крылья просвечивали, хвост подрагивал. Бирюзовые глаза светились тускло, как угли, которые вот-вот погаснут.

— Доброе утро, — буркнул он. Голос глуше обычного, как из-за стены.

— Ты выглядишь ужасно.

— Магия кончилась. Надо копить заново. Пока побуду вот таким. — Он дёрнул прозрачным крылом. — Бестелесным, голодным и бесполезным.

— А орехи?

— Сквозь меня проваливаются. — Шурш тоскливо покосился на поднос. — Вижу, нюхаю, а взять не могу. Это пытка.

Я придвинула поднос и начала есть. Хлеб был свежим, мёд цветочным, чай горячим и душистым. Я ела и злилась на себя за то, что вкусно.

— Там ещё сыр, — подсказал Шурш с каминной полки. — Слева. Под салфеткой. Мягкий, с плесенью. Дорогой, между прочим. Наверное вкусный, доставай скорее.

— Ты же не можешь есть.

— Зато могу завидовать. И ешь быстрее, а то бесишь.

Я допила чай и посмотрела на дверь. И поняла, что не слышала, как проворачивается ключ в замке.

— Шурш.

— Вижу, — он уже смотрел туда же. — Не заперта.

— С чего бы?

— Он же сказал вчера. Временная мера. Видимо, решил, что ты больше не будешь громить мебель.

— А если буду?

— Тогда опять запрёт. Но сначала починит. Щелчком. — Шурш фыркнул. — Ладно, что стоишь? Пошли. Покажу тебе замок.

Коридор за дверью был пуст. Серый утренний свет сочился через узкие окна в толстых стенах. Каменные плиты оказались ледяными даже через туфли.

— Направо по главной галерее выйдешь к парадной лестнице, — шепнул Шурш, паря у моего плеча. — Налево, через малый коридор, кухни. Прямо и вниз, подземелья. Туда не ходи.

— Почему?

— Потому что там дракон. Шучу, пыточная там.

— Что?

— Снова шучу, просто там сыро и холодно, нечего делать.

Я свернула направо, к парадной лестнице.

Замок был огромным. Бесконечные коридоры, залы, переходы, лестницы. Стены из тёмного камня, гобелены, светящиеся сферы под потолками. Всё ухоженное, чистое, строгое. Ни пылинки, ни лишней вещи.

— Помешан на порядке, — прокомментировал Шурш. — Тут одна служанка уронила чашку три года назад. Он не ругался. Просто посмотрел. Она уволилась в тот же день.

8

К вечеру привезли мои вещи.

Четыре сундука выстроились у стены, обитые потёртой кожей, с медными замками, позеленевшими от времени. Марта с помощницей принялись развешивать платья в шкафу, и комната наполнилась запахами, от которых защемило в груди. Лаванда. Розовая вода. Сухое дерево старых шкафов. Дом.

Я села на кровати и молча смотрела, как чужие руки перебирают мои вещи. Мамин гребень из слоновой кости лёг на туалетный столик, и я заметила, что у него отломан один зубчик, самый крайний, я обломила его в десять лет, когда пыталась расчесать куклу. Шкатулка с серьгами встала рядом, бабушкины, с бирюзой, я носила их всего дважды. Книги заняли полку у окна. Моя жизнь переезжала в замок дракона по частям, вещь за вещью, и каждая несла с собой кусочек того, что у меня отняли.

Когда Марта ушла, я подошла к шкафу. Провела пальцами по ткани. Зелёное, бежевое, серое, знакомый шёлк и знакомый хлопок. И среди бесчисленных расцветок заметила тёмно-вишнёвое, которое висело с краю.

Остановилась. Это платье я не помнила. Тяжёлый бархат, длинные рукава, глухой ворот. Красивое, но не моё. Никогда его не носила, никогда даже не видела. Странно.

Пальцы скользнули по ткани вниз, к карманам. В правом что-то зашуршало.

Записка. Маленький лист бумаги, сложенный вчетверо. Почерк знакомый, торопливый, с наклоном влево.

Валериан.

Руки задрожали так сильно, что я едва развернула бумагу. Буквы плясали перед глазами, пока я не заставила себя сфокусироваться.

«Элара, любовь моя. Я схожу с ума от того, что не могу быть рядом. Этот проклятый дракон разрушил наши жизни, растоптал наше счастье, и я не нахожу себе места. Я помню вкус твоих губ, помню запах твоих волос, помню, как ты смеялась в саду. Не забывай меня. И я никогда не забуду тебя. Твой В.»

Буквы расплылись. Я прижала записку к груди и зажмурилась.

Валериан. Нашёл способ передать весточку, спрятал в кармане чужого платья, подмешанного к моим вещам. Кто ему помог? Кто-то из слуг? Кто-то в отцовском доме, кому хватило смелости? Неважно. Он написал. Он думает обо мне.

Я подняла записку к лицу и вдохнула. Бумага пахла чернилами и чуть-чуть яблоками. Или мне хотелось, чтобы пахла.

Перечитала записку дважды. Потом ещё раз. Водила пальцем по строчкам, по наклону букв, по торопливому росчерку «В.» в конце. Вспомнила, как он подписывал мне стихи. Такой же наклон, такая же завитушка. Он всегда писал быстро, потому что мысли обгоняли руку.

Внутри поднялась горячая яростная волна ненависти к Кайару. К его замку, его магии, его проклятой метке, которая жгла запястье прямо сейчас. Он отнял у меня всё. Дом, семью, свадьбу, любимого человека. И хочет, чтобы я смирилась.

Не дождётся.

Где-то далеко, за стенами, за камнем и стеклом, раздался рёв. Глухой, протяжный, полный тёмной злости. Стены мелко задрожали. Вода в кувшине на столике пошла рябью. Свеча на подоконнике затрепетала и едва не погасла.

Я спрятала записку, легла и натянула одеяло до подбородка. Метка пульсировала. За окном догорал закат, и последние лучи красили каменные стены в багровое, будто замок весь пропитался кровью.

Шурш, полупрозрачный и тихий, свернулся у моих ног. От него шло слабое тепло, как от остывающей печки.

— Что в записке? — спросил он.

— Не твоё дело.

— Понял. Значит, от бывшего.

Я не ответила. Шурш больше не спрашивал. Только хвост дёрнулся и притих.

Ночь прошла без снов.

Утро третьего дня началось с духоты.

Я проснулась с ощущением, что стены сдвинулись за ночь. Каменные своды давили на грудь, воздух казался спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом камня, пыли и застоявшегося дыма из потухшего камина. Единственное окно пропускало тусклый серый свет, от которого комната казалась ещё теснее.

Марта принесла завтрак. Я съела его, не чувствуя вкуса, хотя хлеб был свежим и масло пахло сливками. Чай остыл в чашке, пока я сидела и смотрела в стену.

Когда Марта забрала поднос и ушла, Шурш выбрался из камина. Чуть плотнее вчерашнего, но всё ещё полупрозрачный. Магия копилась медленно.

— У тебя лицо, как у человека, который сейчас что-нибудь сломает, — заметил он.

— Если я проведу в этой комнате ещё час, так и будет.

— Шкаф жалко. Он старинный.

— Шурш, здесь есть сад?

— Внутренний двор, за южным крылом, — ответил он, почёсывая прозрачное ухо. — Сад, фонтан, лабиринт из живой изгороди. Стража пустит, это входит в список разрешённых развлечений для пленницы.

— Хозяйки.

— Как скажешь.

Я почти бежала по лестнице вниз. Через галерею, мимо стражника, который учтиво поклонился, через двойные стеклянные двери, за которыми клубился туман.

Воздух.

Свежий, влажный, пахнущий мокрой землёй, прелой листвой и чем-то цветочным, сладковатым. Я вдохнула так глубоко, что закололо в груди. Осенняя прохлада обняла плечи, забралась под тонкий лён платья, и я вздрогнула, но не от холода. От облегчения. Небо было серое, низкое, затянутое облаками, но после каменных стен оно казалось бесконечным.

9

Я шла по террасе, чеканя шаг. Гравий хрустел под подошвами, а спину прожигали четыре пары золотых глаз.

— Какая трогательная сцена, — раздался мне вслед тягучий голос.

Я остановилась. Глубокий вдох. Выдох. Медленно обернулась.

Вперёд выступила та самая высокая брюнетка с ледяной улыбкой. Шёлк платья струился по фигуре, остальные три замерли за её спиной, как свита.

— Человеческая хрупкость нынче в моде? — она мазнула по мне взглядом сверху вниз. — Или магия совсем ослепла, раз связала нашего лорда с истеричной девчонкой?

Шурш, просочившийся сквозь изгородь, спикировал мне на плечо.

— Верена, — шепнул он прямо в ухо. — Главная змея в серпентарии. Осторожнее.

Я вздёрнула подбородок. Разница между нами была видна за версту. Она была выше меня на полголовы, красивее, увереннее, драконесса одним словом. Но я посмотрела ей прямо в глаза.

— Если вас не устраивает выбор магии, госпожа Верена, претензии к ней. Я в этот замок не напрашивалась.

Верена рассмеялась. Тихо, мелодично. Без веселья.

— О, мы знаем, человечка. Весь двор знает, как ты убиваешься по своему несостоявшемуся муженьку . — Она сделала шаг ко мне. От неё пахло морозом и терпкими духами. — Думаешь, мы будем травить тебя ядом или подпиливать ступеньки? Глупости. Истинность это связь крови. Кайар сожжёт любую из нас, если с твоей рыжей головы упадёт хоть один волос.

Она остановилась в метре от меня. Улыбка не дрогнула.

— Нам не нужно тебя трогать, Элара. Мы просто подождём. Ты ненавидишь его. Отталкиваешь. Рвёшься к другому. Если Истинная добровольно отвергнет дракона и сбежит, связь даст трещину. Она причинит ему боль, но с этой болью можно жить, жениться и растить детей. Главное чтобы истинная была счастлива.

Внутри всё сжалось. Вот в чём их план. Выжить меня отсюда моими же руками.

— Значит, вы хотите, чтобы я сбежала.

— Мы хотим, чтобы ты вернулась туда, где тебе место. К своему мальчишке. — Верена пожала плечами. — И знаешь, купол вокруг замка непроницаем. Но в любом куполе есть слепые зоны. Для тех, кто действительно хочет уйти.

Она развернулась и пошла прочь. Три драконицы за её спиной переглянулись. Одна из них, совсем молоденькая, с каштановыми волосами и большими испуганными глазами, задержала на мне взгляд чуть дольше остальных. Не злой. Скорее любопытный. Потом и она скользнула следом, и шёлк их платьев зашуршал по камню, как шёпот заговорщиков.

Я осталась одна на террасе. Ветер трепал подол платья и забирался под ткань, холодя вспотевшую кожу. Гравий под ногами казался зыбким, будто мир качнулся и не вернулся на место.

Слепые зоны. В куполе есть слепые зоны. Верена сказала это вслух, при свидетельницах, не таясь. Они хотят, чтобы я сбежала. Им выгодно, чтобы я ушла. И мне это только на руку.

В комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Подошла к кровати, достала записку Валериана и села, разглаживая листок на коленях.

Знакомый почерк с левым наклоном. Каждое слово я уже выучила наизусть, но всё равно читала, водя пальцем по строчкам.

«Элара, любовь моя... Этот проклятый дракон разрушил наши жизни... Не забывай меня. И я никогда не забуду тебя. Твой В.»

Слёзы подступили к горлу. Я закусила губу и сморгнула их.

— Опять ревёшь? — проворчал Шурш, устраиваясь на спинке кровати. — Что хоть твой бывший пишет? План штурма замка набросал?

— Нет. Он пишет про любовь.

— И всё? Ни «встречай у чёрного входа в полночь», ни «я подкупил стражу»? Просто слова?

— Ты ничего не понимаешь! — я вскочила с кровати. — Это же замок древнего лорда! Если бы записку перехватили, если бы Кайар прочёл... Валериан не мог написать план открытым текстом, это опасно. Он передал записку с моими вещами, значит, у него есть выход на прислугу. Значит, он рядом. Он ищет способ!

Я мерила комнату шагами, прижимая записку к груди. Десять шагов от окна до двери, десять обратно. Слова матери о том, что Валериану нужны только мои деньги, мелькнули в памяти. «Завсегдатай игорных домов, просаживает последние крохи, и об этом знает весь двор!» Я помнила, как побагровело мамино лицо, как она отдёрнула руки. Помнила и то, как горько и несправедливо это прозвучало.

Чушь. Мама всегда его недолюбливала. Она хотела для меня выгодную партию, графский титул, поместье, доходы. А Валериан просто любил меня. Да, у него долги. Да, он играл. Но разве любовь измеряется количеством золота в сундуках? Ему сейчас тяжело, а я вместо того, чтобы быть рядом, заперта в замке дракона. Он пишет мне письма, рискуя головой. Ищет способ вытащить меня. Какой предатель станет это делать?

— Я выберусь отсюда, Шурш, — сказала я, пряча записку за корсаж. Бумага легла к коже, тёплая от моих рук, и мне показалось, что от неё исходит лёгкая вибрация, как от второго сердца. Только это сердце стучало в ритме Валериана, а не Кайара. — Пусть его Истинность горит синим пламенем.

Шурш тяжело вздохнул.

— Надежда это, конечно, хорошо. Но иногда она ослепляет похлеще драконьего огня. Смотри, как бы твой принц не оказался обычным... ну ладно, промолчу.

10

Время тянулось густой смолой. Я сидела на краю кровати, до боли вцепившись пальцами в жёсткую шерсть платья. За окном — ни звёзд, ни луны. Облака затянули небо, как крышка гроба, и тьма за стеклом казалась осязаемой, живой.

Тишина давила на уши, заставляя вздрагивать от каждого удара собственного сердца. Я считала эти удары. Двести четырнадцать. Двести пятнадцать. Каждый отдавался в метке на запястье глухим вторым эхом — сердцебиение Кайара. Ровное, спокойное. Он спал. Хорошо. Пусть спит.

Шурш сидел на каминной полке, обвив хвостом лапы. Бирюзовые глаза поблёскивали в темноте. Он молчал уже двадцать минут, и это молчание было красноречивее любых слов. Кончик хвоста подрагивал, уши прижимались и снова вставали, прижимались и вставали.

— Сколько ещё ждать? — прошептал он наконец.

— Скоро.

— Ты говоришь «скоро» уже полчаса.

— Шурш.

— Что?

— Помолчи.

— Я молчу. Я молчу уже целую вечность. У меня от молчания уши чешутся. И хвост. И левая задняя лапа, но это, наверное, от нервов.

Я стиснула зубы.

Записка Валериана. Я трогала её через ткань, чувствовала шершавый край бумаги. «Сегодня ночью стража у восточной калитки будет отвлечена. Мои люди устроят взрыв у внешней стены. Я буду ждать тебя там, где мы всегда были счастливы».

Развалины. Дождь. Его поцелуй со вкусом ежевики.

Я зажмурилась.

И вдруг...

Грохот.

Он ударил по барабанным перепонкам, вышибая воздух из лёгких. Пол под ногами содрогнулся. Оконные стёкла жалобно звякнули, а на макушку посыпалась мелкая каменная крошка с потолка. Следом раздался протяжный, визгливый вой рвущейся магии — звук, от которого заломило зубы, а желудок скрутило тугим узлом.

Метка вспыхнула. Чужое сердцебиение под моей кожей рванулось из сонного ритма в бешеный галоп. Кайар проснулся. Мгновенно, как зверь, которому наступили на хвост. Через связь хлестнула волна — тревога, ярость, и сразу же — острый укол паники, направленный на меня. Он искал. Тянулся по связи, проверяя, цела ли я, на месте ли.

Я захлопнула глаза и мысленно отодвинулась, сжалась. Только бы он не почувствовал мой план. Только бы не прочитал в моих эмоциях бешеное, захлёбывающееся предвкушение побега.

Началось.

— За мной! — пискнул Шурш, ныряя в щель под дверью.

Я выскользнула в коридор. Тьма навалилась мгновенно. Только в дальнем конце тревожно пульсировали красные отсветы магических светильников. Воздух уже пропитался гарью и кислым запахом жжёного металла — так пахнет, когда рвётся магическая защита, вывернутая наизнанку. Вой охранных сирен и крики стражи надёжно глушили мои шаги.

Шурш летел впереди, прижимаясь к потолку. Серый комок шерсти на фоне тёмного камня — заметить можно, только если знаешь, куда смотреть.

— Лестница через десять шагов, — бросил он, не оборачиваясь. — У поворота стражник, но он уже бежит к северному крылу. Слышишь?

Я слышала. Тяжёлый топот сапог, удаляющийся влево. Лязг оружия. Отрывистый крик: «К стене! Все к стене!»

Замок просыпался, и весь его гарнизон бежал туда, откуда гремели взрывы.

Лестница. Ступени скользкие — каменная пыль, осевшая от сотрясений, смешалась с конденсатом на стенах. Я хваталась за перила. Пальцы соскальзывали. Вниз. Ещё вниз. Мимо галереи предков — портреты мелькнули тёмными прямоугольниками, золотые глаза на них блеснули и погасли.

Боковой выход. Шурш уже возился с задвижкой — просочился сквозь дверь, щёлкнул чем-то по ту сторону. Створка подалась.

Сад встретил меня ледяным ночным ветром и хаосом.

Битва уже кипела. Ночное небо над внешней стеной полыхало неестественным, ядовито-зелёным светом. Купол — всегда прозрачная, невидимая преграда — пошёл глубокими светящимися трещинами. Он страшно вибрировал, роняя на землю шипящие искры, прожигающие траву. Каждая искра, касаясь мокрых листьев, оставляла чёрное пятно, от которого поднимался тонкий столбик вонючего дыма.

Заклинания рвали темноту ослепительными вспышками. Фигуры стражников в чёрном метались сквозь густой, как молоко, дым. Я прижалась к стене и огляделась.

Восточная калитка. Моя цель. Выход в лес, к развалинам, к Валериану.

— Чисто, — выдохнул Шурш, вернувшись из разведки. Шерсть на загривке стояла дыбом, хвост прижат к брюху. — Стражу с калитки сняли, все у северной стены. Но поторопись, Элара, мне тут очень, очень не нравится. Воняет чужой магией. Злой магией.

— Побежали.

Я рванула вперёд по аллее. Тяжёлый подол тёмного шерстяного платья мгновенно намок от росы. Ткань отяжелела, липла к икрам, путалась в ногах, превращаясь в путы. Я задыхалась. Горло обжигало при каждом вдохе, на языке осел горький привкус пепла и медная солоноватость страха. Тонкие подошвы туфель скользили по мокрому гравию.

Двадцать шагов. Пятнадцать.

Шурш вдруг завизжал.

Такого звука я от него ещё не слышала — тонкий, режущий, как гвоздём по стеклу. Я инстинктивно вскинула голову.

Над головой раздался оглушительный треск, перекрывающий даже сирены. Небо раскололось. Огромный сгусток дикой, нестабильной магии прорвал истончившийся купол и рухнул в сад, разлетаясь сотней смертоносных осколков.

Один из них — сияющее копьё из чистой, ревущей энергии — сменил траекторию. Оно летело прямо на меня.

Жар ударил в лицо, опаляя ресницы и высушивая губы. Воздух вокруг вспыхнул, выдавив весь кислород. Я оцепенела, широко распахнув глаза на надвигающуюся смерть. Ноги намертво приросли к земле.

Мгновение разорвалось на части.

Сбоку метнулась огромная тёмная тень. Воздух сгустился, ударив в ноздри жёстким, знакомым запахом озона и полыни.

Кайар.

Он снёс меня с ног стремительным рывком. Мощный удар плеча в грудь вышиб из меня остатки дыхания. Мы рухнули на землю. Острый гравий разодрал кожу на ладонях и коленях, но я едва почувствовала это. Сверху обрушилась тяжесть его тела. Кайар вмял меня в холодную грязь, силой прижав моё лицо к своей груди. Он просто накрыл меня собой, заслоняя от удара.

Под моей щекой — горячая кожа, бешено колотящееся сердце.

Вспышка.

Земля содрогнулась от прямого попадания.

Боль ударила изнутри, прямо через метку на запястье. Меня выгнуло дугой, позвоночник хрустнул.

Осколок магии вонзился в спину Кайара. Над моим ухом раздался жуткий, чавкающий звук разрываемой плоти. Он содрогнулся, его мышцы превратились в камень. Горячая, липкая кровь обильно плеснула мне на шею, заливаясь за воротник платья. Запахло палёным мясом, раскалённым железом и смертью.

Метка на руке раскалилась добела. Связь распахнулась настежь, сметая любые преграды.

Его эмоции рухнули на меня бетонной плитой.

Горечь. Отчаяние. Острая, кровоточащая мука от моего побега. Он осознал всё: куда я бежала сквозь эту бойню, к кому и ради чего. Моя ложь, моё притворство последних дней — покорная невеста, тихие обеды, опущенные глаза — всё это сейчас рвало ему душу на части страшнее осколков магии.

Но под этой агонией, под растоптанной гордостью древнего хищника, пылало что-то огромное. Затапливающее всё вокруг.

Животный, первобытный страх за меня.

Он бросился под удар осознанно. Готов был сдохнуть прямо сейчас, в этой грязи, захлёбываясь собственной кровью, — лишь бы моё сердце продолжало биться. Ради той, кто его предала. Ради той, кто бежала к другому.

Чужие, невыносимо огромные чувства лишили меня кислорода. Из горла вырвался хриплый, сдавленный всхлип. Мои онемевшие пальцы сами судорожно вцепились в его разорванную рубашку, пачкаясь в горячей крови, сминая ткань.

— Элара... — выдохнул он мне в макушку. Сильные руки, обнимавшие меня, на мгновение стальной хваткой сжались на моих рёбрах.

Я хотела сказать что-то. Что угодно. «Прости» или «пусти» или «мне больно» — слова застряли в горле комком из крови и пепла.

Шурш. Я повернула голову — он сидел в трёх шагах от нас, вжавшись в землю, распластав крылья. Бирюзовые глаза огромные, круглые. Он смотрел на рану Кайара и молчал. Шурш, который всегда находил слова, молчал.

Новый взрыв сотряс землю совсем рядом, осыпав нас комьями сырой земли и обгоревшими листьями. Горящая ветка упала в метре от моей головы, и жар опалил щёку.

Кайар резко вскинул голову. Рана на спине дымилась, но на его каменном лице не дрогнул ни один мускул. Золотые глаза полыхнули чистым, смертоносным пламенем. Одним слитным, пугающе мощным движением он поднялся на ноги. Кровь текла по спине, пропитывая остатки рубашки, капая на камни. Он этого будто не замечал.

Дым выедал глаза до слёз. Сквозь слёзы я увидела восточную калитку. Путь в лес, к старым развалинам, где сейчас ждал Валериан, был уничтожен. Арка полыхала сплошной стеной ядовито-зелёного пламени. Камень плавился, стекая раскалёнными каплями на гравий с тихим шипением.

План Валериана сгорел дотла. Вместе с калиткой, вместе с надеждой, вместе с куском моего сердца.

Кайар издал оглушительный, яростный рык, от которого содрогнулся воздух. Он вскинул руки, встречая новую волну вражеской магии стеной ревущего пламени. Белый огонь столкнулся с зелёным, и на месте столкновения воздух лопнул с оглушительным хлопком. Ударная волна прокатилась по саду, пригибая горящие деревья к земле.

Трое стражников в глухой чёрной броне вынырнули из дыма.
— В покои её! Живо! — приказ Кайара хлестнул по ушам громче взрыва. — Запереть и глаз не спускать!

Он обернулся ко мне на долю секунды. Кровь на его лице — чёрная в отсветах пламени. Глаза золотые, яростные.

Жёсткие пальцы в перчатках впились в мои предплечья, оставляя синяки. Меня безжалостно дёрнули с земли. Я попыталась упереться ногами в гравий, вырваться, но хватка трёх рослых воинов была железной. Меня поволокли обратно к замку.

Оглянувшись через плечо, я увидела Кайара в самом центре огненного шторма. Спина в крови, руки подняты, между ладонями бушевал белый огонь.

Внутри замка пахло пылью, поднятой с гобеленов, и раскалённым камнем. Стены подрагивали от ударов снаружи, мелкая каменная крошка сыпалась с потолка, хрустела под подошвами. Стражники тащили меня по парадным лестницам и бесконечным коридорам. Подошвы туфель скользили по мрамору. Мысли метались в панике, натыкаясь на глухие стены.

Восточная калитка уничтожена. Валериан ждёт у развалин. Он не знает, что план провалился. Он ждёт. Один. В темноте. Волнуется за меня.

Значит, водосток. План Б. Но как к нему пробраться, если меня сейчас запрут?

Шурш летел следом, прижимаясь к потолку, невидимый для стражников. Его глаза горели тревожным бирюзовым огнём. Он поймал мой взгляд и еле заметно кивнул. Понял. Ждёт.

Мы достигли моих покоев. Один из конвоиров распахнул тяжёлую дубовую дверь и грубо втолкнул меня внутрь. Я споткнулась о край ковра и упала на колени. Ладони, ободранные гравием, вспыхнули болью от удара об пол.

— Приказ лорда, госпожа, — сухо бросил стражник.

Дверь захлопнулась. В замке со скрежетом провернулся массивный ключ. Следом лязгнул внешний засов.

Я осталась одна в темноте комнаты. Снаружи доносились приглушённые стенами звуки битвы — далёкий грохот, вибрация пола, глухие удары. Метка на запястье пульсировала тупой, изматывающей болью. Кайар дрался. Я чувствовала его через связь — жар, ярость. Он уничтожит всех, кто решился мне помочь.

Я поднялась на ноги, отряхивая изодранное, перепачканное в крови и грязи платье. Его кровь. На моей шее, на воротнике, на руках. Тёплая. Липкая. Пахнущая железом и озоном.

Я отогнала эту мысль. Подошла к двери и прижалась к ней ухом. Трое стражников тяжело переминались с ноги на ногу прямо за порогом. Сопение, звяканье ножен о набедренные пластины, скрип кожаных ремней.

Выхода не было.

— Ждём, — одними губами выдохнул Шурш. Он уже сидел на каминной полке, вжавшись в тень. — Битва их отвлечёт. Обязательно отвлечёт. Они солдаты, Элара. Когда замок трещит по швам, стоять у двери — пытка.

— А если не уйдут?

— Уйдут. Дай время.

Время. У меня было только время и собственное бешено колотящееся сердце.

Я села на пол у двери, обхватив колени руками. Платье промокло, волосы слиплись, ладони горели. На шее подсыхала чужая кровь, стягивая кожу. Я поднесла руку к лицу. Пальцы бурые, липкие.
Я опустила руку и уставилась в темноту.

И в этот момент замок содрогнулся до самого основания.

Взрыв произошёл где-то совсем близко, в соседнем крыле. Пол под ногами ушёл вниз, с потолка рухнул кусок лепнины, разбившись в пыль. В коридоре раздался звон осыпающихся витражей и истошный крик:

— Прорыв на галерее! Сюда! Держать строй!

Я вздрогнула, сильнее вжимаясь ухом в дерево. За дверью послышалась ругань.

— Какого Гхарта, они прорвали внешний контур! — рыкнул один из моих стражников. — Идём! Если твари прорвутся сюда, эта дверь её не спасёт!

— Приказ лорда... — начал второй, но третий его оборвал:

— Лорд сейчас в драконьей шкуре над северной стеной! Пока мы тут торчим, вражеские маги лезут через галерею! Двигай!

Тяжёлые кованые сапоги с грохотом бросились прочь по коридору, удаляясь в сторону галереи.

Тишина.

Я отшатнулась от двери. Сердце заколотилось с новой силой. Они ушли. Но засов оставался задвинутым, а дверь — запертой.

— Элара! — из камина вместе с облаком сажи выкатился Шурш. Его перепончатые крылья нервно подрагивали. Сажа покрывала его от ушей до кончика хвоста, и он выглядел так, будто нырнул в бочку с углём. — Они бросили пост!

— Замок закрыт. — Я в отчаянии дёрнула бронзовую ручку. Металл, холодный и равнодушный, не сдвинулся ни на волосок. — Я не смогу её выбить.

Шурш закатил глаза, блеснув игольчатыми зубами.

— Женщина, у тебя есть дух высокого ранга. Материализованный. С лапками. Отойди от двери.

Он подлетел к замочной скважине, сгустился до состояния плотного серого тумана и просочился внутрь механизма. Что-то щёлкнуло. Потом скрежетнуло. Потом Шурш выругался — глухо, изнутри замка, голосом, похожим на скрип ржавых петель.

— Какая скотина это делала... ключ на три оборота... а засов... ну держись, ржавая дрянь...

Раздался тяжёлый скрежет — Шурш, используя свою призрачную плотность, отодвинул внешний засов. Металл о металл, противный, скрежещущий звук. Я вцепилась в ручку.

Дверь подалась.

Шурш вывалился из замочной скважины, как пробка из бутылки. Приземлился на пол, отряхнулся, расправил помятые крылья.

— Вот за это, — пропыхтел он, — ты мне должна противень пирожков. Целый. С ежевикой. И медовые коржики сверху. Нет, два противня.

— Пошли!

Я выскользнула в коридор. Воздух здесь был сизым от каменной пыли. Где-то далеко, за несколькими стенами, гремела битва. Ближе — тишина. Все, кто мог держать оружие, бежали к месту прорыва.

Я не стала бежать к парадной лестнице — там был верный шанс наткнуться на охрану. Вместо этого свернула в узкий, тёмный проход для слуг, едва заметный за гобеленом. Шурш скользнул следом, светясь тусклым бирюзовым.

— Направо и вниз, — шепнул он. — Три пролёта до подвального уровня. Потом по северному коридору к решётке.

Ступени здесь были крутыми и стёртыми сотнями ног прислуги, которая поколениями носила по ним подносы и корзины с бельём. Я спускалась всё ниже и ниже, цепляясь рукой за шершавую каменную стену. Тьма сгущалась с каждым пролётом. Крики и звуки взрывов оставались где-то наверху, становясь глухими, нереальными, будто из другого мира.

Воздух стремительно остывал. Запах гари и озона сменился тяжёлым, въедливым духом подземелий — пахло плесенью, мокрой землёй и застоявшейся водой. Стены покрылись влагой, скользкой и холодной под пальцами. С потолка срывались капли и падали за шиворот, ледяные, как иголки.

Холод пробирался сквозь тонкую подошву туфель. Мокрое от росы платье облепило ноги и тянуло вниз. Я пробежала длинный сводчатый коридор северного фундамента, перепрыгивая через лужи. За корсажем лежал смятый пергамент от Тарисы. Он покалывал кожу через ткань рубашки, напоминая о себе при каждом шаге.

Метка дёрнулась. Кайар.

Я оттолкнула чужие эмоции и побежала быстрее.

— Поворот, — выдохнул Шурш. — Направо. Факел на стене, видишь?

Впереди, в тусклом свете единственного факела, показалась массивная, покрытая ржавчиной железная решётка. За ней зияла абсолютная, чёрная пасть водостока. Оттуда тянуло ледяным сквозняком и гнилью. Запах ударил в лицо — кислый, затхлый, пробирающий до рвотного рефлекса.

Я остановилась перед ней, тяжело дыша. Пар от дыхания клубился в свете факела.

Шурш завис рядом, разглядывая дыру. Шерсть на загривке встала дыбом. Хвост обвил заднюю лапу.

— Ты понимаешь, — произнёс он медленно, — что оттуда пахнет так, будто что-то там сдохло. Давно. И основательно.

— Шурш.

— Несколько раз.

— Шурш!

— Ладно, ладно.

Я вцепилась в прутья решётки. Ржавчина впилась в ободранные ладони, и я зашипела от боли. Потянула. Металл заскрежетал, петли хрустнули — проржавевшие, старые, забытые. Решётка подалась с протяжным стоном.

Чёрная дыра дохнула мне в лицо ледяным воздухом. Где-то в глубине — плеск воды, тихий и зловещий.

Я оглянулась на лестницу. Там, наверху — замок, битва, огонь. Стражники, которые вернутся. И Кайар, который рано или поздно закончит бой и обнаружит, что комната пуста.

А впереди — темнота, холод, грязь. И за ними, где-то далеко, за рекой, за лесом — развалины. И Валериан.

Я шагнула в темноту.

11

Тьма проглотила меня целиком, стоило лишь сделать первый шаг за ржавую решётку.

Я опустила ногу, ожидая почувствовать твёрдый камень, но туфля ушла во что-то мягкое, склизкое, чавкающее. Следом хлынула вода. Ледяная, обжигающая холодом вода мгновенно залилась за тонкую кожу обуви, обхватила щиколотки мёртвой хваткой и поползла выше по подолу платья.

Запах ударил в ноздри с новой силой — концентрат гнили, застоялой тины и тысячелетней сырости. Желудок конвульсивно дёрнулся. Я зажала рот ладонью, подавляя рвотный позыв, и заставила себя сделать второй шаг. Потом третий. Потом четвёртый, и на четвёртом нога ушла глубже — вода хлюпнула выше колена, и холод вгрызся в бедро с такой силой, что из горла вырвался сиплый стон.

Свет от факела в коридоре стремительно таял за спиной, пока не превратился в жалкую оранжевую точку, а затем и вовсе исчез за изгибом трубы.

Я ослепла.

Темнота обрушилась разом — плотная, осязаемая, давящая на глаза, на кожу, на грудную клетку. Я инстинктивно вытянула руки вперёд и упёрлась пальцами в стену. Склизкая, покрытая толстым слоем мха и плесени поверхность. Мягкое, холодное, живое на ощупь. Провела ладонью вправо — вторая стена. Потолок нависал так низко, что я чувствовала его макушкой, если выпрямлялась в полный рост.

Труба оказалась гораздо уже, чем я представляла по плану Тарисы. Мои плечи почти касались стен с обеих сторон. Если раскинуть руки — упрусь в камень локтями. Пришлось согнуться, ссутулить плечи, втянуть голову.

— Гхарт побери эту идею, Элара, — раздался над самым ухом недовольный шёпот Шурша.

Во мраке зажглось тусклое бирюзовое сияние. Дух парил прямо передо мной, освещая жалкие полтора метра пространства. В этом призрачном свете вода под ногами казалась чёрной, густой, как дёготь. По её поверхности плавала пена — грязная, серая, пузырящаяся. На стенах в бирюзовых отсветах блестели длинные потёки слизи, стекавшей с потолка медленными каплями.

— Спасибо, Шурш, — выдохнула я, стуча зубами. Голос эхом заметался по каменной кишке водостока, возвращаясь ко мне искажённым, пугающим шёпотом. «Шурш-шурш-шурш...» — передразнили стены.

— Не за что. Я делаю это исключительно из страха, что ты тут заблудишься и помрёшь, а я останусь с твоим хладным трупом... Ой, фу! — дух брезгливо поджал лапы, зависнув повыше, под самым сводом. — Ты только посмотри на эту грязь! Я же испачкаю ауру!

— Ты же дух, у тебя есть аура?

— У меня есть чувство собственного достоинства! И оно сейчас пачкается!

Я сделала ещё один шаг, поскользнулась на невидимом камне и рухнула на колени прямо в ледяную жижу. Вода плеснула в лицо, залилась за воротник, хлынула ледяным потоком по груди, по животу. Я вскрикнула — коротко, зло. Острый выступ на дне распорол ткань платья и глубоко резанул по коже чуть выше колена. Боль вспыхнула яркой, обжигающей линией.

— Элара! — Шурш метнулся ко мне, освещая мои перепачканные, дрожащие руки.

— Я в порядке, — прохрипела я, хотя на глаза навернулись злые слёзы. Горячие, солёные. Они скатывались по щекам и падали в чёрную воду, смешиваясь с грязью.

Опираясь ободранными ладонями о склизкое дно, я заставила себя подняться. Кожа на ладонях горела огнём — гравий в саду оставил ссадины ещё раньше, а теперь грязная вода водостока безжалостно разъедала каждую трещину. Тёплая кровь смешивалась с ледяной жижей на пальцах, и в бирюзовом свете Шурша она казалась чёрной.

Я стёрла грязь с лица мокрым рукавом. Ткань пахла тиной и железом.

— В порядке она, — проворчал дух, плывя впереди. Его хвост раздражённо хлестал воздух. — Идеальный вечер. Идеальный! А ведь сейчас Кирс должен был делать пирожки с лесными ягодами. Я точно знаю, он мне обещал оставить три штуки. Тёплые. С хрустящей корочкой. Такие золотистые, с подтёками ягодного сока на бочках, и из них так пар идёт... — Он мечтательно прикрыл глаза, и свечение на мгновение стало ярче. — И камин в твоей спальне горит. Мягкий ковёр перед ним. Подушки. Засахаренные орехи в вазочке на каминной полке. Но нет! Мы ползём по канализации! Потому что у кого-то любовь!

— Замолчи, — процедила я сквозь стучащие зубы. — Пожалуйста. Или я утоплю тебя в этой же воде.

— Я бестелесный. Не утопешь даже если захочешь. Ха!

Он фыркнул, но замолчал. На целых десять шагов.

Свод становился всё ниже. Я чувствовала его затылком — шершавый, мокрый камень цеплял волосы, выдирая пряди из растрёпанной косы. Пришлось согнуться ещё сильнее. Спина ныла, мышцы между лопатками горели от напряжения. Вода поднялась до середины бедра. Тяжёлая шерсть платья впитала её, как губка, и теперь тянула вниз с силой мельничного жёрнова. Каждый шаг требовал усилия — я вырывала ногу из ила, переставляла, вырывала вторую.

Дышать было тяжело. Спёртый, мёртвый воздух давил на грудную клетку, на горло. Казалось, с каждым шагом кислорода становилось меньше. Стены сжимались. Потолок опускался. Миллионы тонн камня над головой вот-вот сомкнутся, раздавят, похоронят меня здесь заживо, в темноте, в ледяной воде, и никто никогда не найдёт...

— Элара. — Голос Шурша. Тихий, ровный. Без ворчания, без шуток. — Дыши. Медленно. Считай вдохи.

Я зажмурилась. Один. Два. Три. Вдох через нос — затхлый, вонючий воздух. Выдох через рот. Четыре. Пять.

— Стены на месте. Потолок на месте. Ничего не движется. Это просто труба. Старая, противная, вонючая труба, из которой есть выход. И мы до него дойдём, потому что я не собираюсь провести вечность в канализации. Тут даже крыс кормить нечем.

Я открыла глаза. Бирюзовый огонёк висел перед лицом — маленький, мерцающий, живой. Шурш смотрел на меня огромными глазами, и в них, под обычной ехидцей, пряталась тревога.

— Иди, — мягко сказал он. — Я впереди. Смотри на меня и иди.

Я пошла.

Метка на запястье пульсировала непрерывно, отзываясь тупой болью на каждый удар сердца Кайара. Он всё ещё дрался — я чувствовала это через связь: жар, ярость, вспышки обжигающей энергии. Рана на спине горела — его боль проступала сквозь мою, как кровь сквозь бинт. Он игнорировал её. Дрался, раненый, и думал обо мне — метка пульсировала тем особенным, ищущим ритмом, который я уже научилась узнавать. Он тянулся по связи, проверял, звал. А я уходила от него всё дальше, с каждым шагом вбивая в его грудь раскалённый гвоздь расстояния.

Я стиснула зубы. Не думать. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Каменные своды сужались и расширялись, как глотка каменного зверя. Труба петляла — левый поворот, правый, снова левый. Шурш нырял за каждый угол на разведку и возвращался с докладом: «Чисто. Ну, почти чисто. Там что-то плесневое на стене, очень подозрительное, но вроде не шевелится».

Вода менялась. То мелела до щиколотки, и я чувствовала под ногами твёрдый камень — скользкий, но надёжный. То снова поднималась, и дно уходило в мягкий, засасывающий ил. При каждом шаге он чавкал, и звук этот, помноженный на эхо, превращался в мерзкое, липкое бормотание, будто сотня ртов шамкала в темноте.

Время потеряло смысл. Минуты слились в одну бесконечную агонию холода и боли. Ладони кровоточили, ногти были сломаны о камни. Я перестала чувствовать пальцы на ногах. Всё тело превратилось в кусок дрожащего льда, которому приказали идти, и он шёл, потому что остановиться означало замёрзнуть здесь навсегда.

Вдруг где-то впереди раздался шорох. Множественный, суетливый, царапающий по камню звук. Десятки мелких когтей по мокрому камню. Скрежет. Писк.

— Шурш... посвети, — прошептала я, замерев. Вода плескалась у моих бёдер, и каждый всплеск казался шагом невидимого преследователя.

Дух нехотя усилил свечение. Бирюзовый свет выхватил из темноты каменный уступ в десяти шагах от нас. Он шевелился.

Десятки красных глаз-бусинок вспыхнули во мраке. Огромные, размером с хорошего кота, подвальные крысы. Они сидели плотной кучей, скаля жёлтые зубы, и смотрели на нас. Мокрая шерсть лоснилась в бирюзовом свете, длинные голые хвосты свешивались с уступа и покачивались над водой, как розовые черви. Одна из них — самая крупная, с облезлым хвостом и рваным ухом — мерзко пискнула и скользнула в воду, направляясь ко мне.

Паника ударила в голову, напрочь лишая рассудка. Я попятилась, едва не упав. В груди стало тесно, дыхание захлебнулось в собственном горле. Мокрые пальцы заскребли по стене, ища опору.

— Брысь! — рявкнул Шурш.

Он мгновенно раздулся в размерах — маленький серый комок вдруг стал втрое больше, заполняя собой половину трубы. Шерсть встала дыбом, каждая шерстинка засветилась отдельной бирюзовой искрой. Призрачная пасть распахнулась, демонстрируя два ряда острых, как иглы, клыков. Дух издал утробный, демонический рык — звук, которого я от него ещё ни разу не слышала. Низкий, вибрирующий, от которого вода пошла рябью, а стены завибрировали мелкой дрожью.

Крысы прыснули во все стороны с оглушительным визгом. Шум десятков крошечных когтистых лап эхом разнёсся по трубе, удаляясь, затихая. Та, с рваным ухом, взвизгнула и нырнула под воду, мелькнув розовым хвостом.

— Вот так! — гордо фыркнул Шурш, сдуваясь до прежних размеров. Свечение его заметно потускнело от потраченной энергии, но грудь он выпятил победно. — Знайте, кто тут высшее существо! Духи из каминов — грозные хищники, венец пищевой цепи! Пошли, Элара. Пока они не поняли, что я сегодня в невыгодной форме и слишком голоден, чтобы драться.

— Ты был великолепен, — я не сдержала нервного смешка. Он вырвался хриплый, сдавленный, и эхо разнесло его по трубе, превратив в странный, жутковатый звук.

— Я всегда великолепен, — отрезал Шурш. — Просто обычно мне некому это показывать.

Мы шли дальше. Труба делала длинный пологий поворот, и за ним стало чуть шире — стены разошлись на полметра, потолок приподнялся. Я выпрямила спину, и позвоночник хрустнул, отзываясь благодарной болью. Вода здесь была глубже — по пояс — но чище. Запах стал терпимее. Или я просто привыкла.

— Элара, — голос Шурша. Другой. Осторожный.

— Что?

— Впереди завал. Потолок обрушился. Проход есть, но...

Я увидела раньше, чем он договорил. Бирюзовый свет выхватил из темноты каменный завал — глыбы, рухнувшие сверху, перегородили трубу почти полностью. Между ними и поверхностью воды оставалась щель. Узкая, низкая, сантиметров тридцать — сорок.

Я остановилась. Уставилась на эту щель. На чёрную воду, блестящую в призрачном свете. На камни, нависающие сверху, тяжёлые, давящие, с острыми рваными краями.

Чтобы пролезть, нужно было лечь в воду. Лицом вниз. На живот. И ползти под камнями. В ледяной воде. В темноте.

Ноги отказали. Я привалилась к стене и медленно осела по ней вниз, пока вода не поднялась до груди. Зажала рот ладонью. Из горла рвался звук — то ли крик, то ли стон.

— Я не смогу, — выдавила я. Голос дрожал так, что слова рассыпались на куски. — Шурш, я не... я не могу туда лечь. Я застряну. Камни обрушатся. Я утону. Я...

Шурш подлетел вплотную. Завис перед моим лицом. Его бирюзовые глаза — огромные, серьёзные — смотрели прямо в мои. Без ухмылки. Без сарказма. Без обычной ехидной искорки.

— Элара, — сказал он тихо. — Послушай меня. Я пролетел туда и обратно. Щель держится. Камни легли крепко, они не сдвинутся. Длина завала — три метра. Три метра, Элара. Двадцать секунд, если ползти быстро.

— Двадцать секунд...

— Ты женщина, которая сбегает из замка дракона. Дважды за одну ночь. Ты ободрала руки до мяса в канализации и шла дальше. Ты отбила крыс одним взглядом. Ну ладно, крыс отбил я. Но ты стояла рядом и моргала с чувством, это тоже считается. Три метра тебя точно не остановят.

— А если застряну?

— Тогда я тебя вытащу.

— Ты весишь меньше кошки.

— Зато я упрямый. У меня зубы. Укушу за пятку и вытяну. Не самый героический способ спасения, согласен. Но действенный.

Я посмотрела на щель. На воду. На камни. Потом закрыла глаза и подумала о Валериане. О развалинах. О дожде в августе, о его руках, о его голосе. «Я спасу тебя, любовь моя». Он ждёт. Он ждёт меня прямо сейчас, и с каждой минутой, которую я трачу на страх перед камнями, его тревога растёт.

Ради него.

Я открыла глаза, выдохнула — и легла в воду.

Холод ударил по всему телу разом. От подбородка до пяток — сплошной ледяной ожог. Мышцы свело, дыхание перехватило. Я стиснула зубы так, что заныли челюсти, и поползла.

Камни сдавили плечи. Я втянула руки вперёд, упёрлась локтями в дно и подтянулась. Ил залепил лицо — густой, вязкий, воняющий гнилью. Я повернула голову набок и дышала ртом, жадно хватая воздух в сантиметре от поверхности воды. Камень над спиной давил — шершавый, с острыми выступами. Один из них впился между лопаток, прорывая ткань платья. Другой царапнул по затылку, и волосы зацепились, дёрнули голову назад. Я рванулась, оставив на камне клок рыжих прядей.

Тянулась. Скребла пальцами по дну. Ногти впивались в ил, срывались, ломались. Безымянный палец обожгло — ноготь сломался до мяса, и боль прошила руку до локтя. Из горла вырвался сдавленный стон, и я хлебнула воды. Солёная, тухлая жижа обожгла горло. Я закашлялась, давясь, захлёбываясь, отплёвываясь.

— Давай! — голос Шурша откуда-то спереди, из-за завала. — Ещё два метра! Полтора! Метр! Давай, Элара, руку сюда!

Я скребла дно. Локти горели. Колени горели. Весь живот горел от ледяной воды и острых камней. Грудь сжимало так, что рёбра трещали. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Камни отступали, расходились, и потолок поднимался, медленно, по сантиметру.

— Вот так! Ещё! Руку! Вот!

Камни отпустили.

Я вывалилась из-под завала, как пробка из бутылки, — хлюпнулась в воду, подняв тучу брызг. Перевернулась на спину. Потолок над головой — высокий, свободный, далёкий. Воздух — вонючий, тяжёлый, затхлый.

Я дышала. Хрипло, жадно, со всхлипами. Грудь разрывалась. Из глаз текли слёзы, и я их не вытирала — руки были в крови и грязи, и мне было всё равно. Я лежала в ледяной воде, в канализации, под замком дракона, и рыдала, как ребёнок, и самый вонючий воздух в мире казался мне самым сладким.

— Жива? — Шурш завис надо мной, заглядывая в лицо. Его свечение потускнело ещё сильнее. — Все пальцы на месте?

— Жива... — просипела я. — Пальцы... кажется, да.

— Героическая женщина, — серьёзно сказал он. — Безумная. Но героическая. Давай, поднимайся. Осталось немного. Я чувствую свежий воздух.

Я поднялась. Тело тряслось крупной дрожью, зубы стучали так, что челюсть ходила ходуном. Мокрое платье облепило кожу ледяным компрессом. Каждое движение давалось через силу — мышцы деревенели, суставы отказывались гнуться, пальцы на руках и ногах превратились в деревянные обрубки.

Но воздух менялся. Среди тухлятины и плесени пробивалось что-то живое — резкий, чистый запах мокрой листвы и влажной земли. Ветер — тончайшее дуновение, ледяное и свежее — тянулся по трубе навстречу, касаясь лица.

— Чувствуешь? — Шурш дёрнул ушами.

— Да.

— Выход. Скоро.

Вода мелела — по бёдра, по колено, по щиколотку. Дно стало твёрже. Потолок поднялся. Впереди — свет. Тусклый, серый, лунный. Он лежал на воде дрожащей серебряной дорожкой.

Последние метры. Руки вцепились в жёсткие, колючие плети плюща, закрывавшие выход из трубы. Я рванула их на себя, раздирая кожу в кровь, — и вывалилась наружу.

Вода обрывалась небольшим водопадом — метра полтора вниз, в каменную чашу, из которой вытекал ручей. Я не удержалась на краю. Ноги подломились, и я рухнула вниз, плашмя, в ледяную воду.

Удар. Холод. Темнота.

Я вынырнула, хватая ртом воздух, свежий, пахнущий мокрой корой, прелыми листьями и ветром. Он резанул по горлу, по лёгким, и я закашлялась, сгибаясь пополам. Течение подхватило, поволокло. Колени ударились о камни на дне. Руки заскребли по гравию. Я выползла на берег, на мокрый песок, на траву, на землю — настоящую, твёрдую, пахнущую осенью.

Свобода.

12

Я упала на спину, раскинув руки. Небо — серое, затянутое тучами, без единой звезды. Но — открытое. Бесконечное. Без каменного потолка в сантиметре от макушки, без стен, сдавливающих плечи, без чёрной воды у подбородка.

— Элара, — Шурш приземлился рядом, на каменьЕго свечение едва теплилось ,как призрачный, умирающий огонёк. — Ты за пределами купола. Мы вышли.

Я засмеялась. Тихо, хрипло, с привкусом тины на губах. Смех перешёл в кашель, кашель в рыдание, рыдание снова в смех. Я лежала на берегу, мокрая, грязная, ободранная, в изодранном платье, с окровавленными руками и грязью в волосах, и смеялась глядя в серое небо, и мне было всё равно.

Шурш сидел рядом и молчал. Ждал, пока я отсмеюсь. Или отплачусь. Или и то, и другое.

Потом сказал:

— Вставай. Надо уходить.

Он был прав. Триумф длился ровно столько, сколько потребовалось, чтобы сделать следующий вдох.

Осенний лес обрушился на меня беспощадной реальностью.

Ветер здесь, на открытом пространстве у реки, был резким и злым. Он мгновенно прошил насквозь мокрое шерстяное платье, заставив меня зайтись в крупной, неконтролируемой дрожи. Зубы выбивали бешеную дробь. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, — бесполезно. Ткань была ледяной. Кожа под ней — ледяной.
С трудом заставила себя подняться. Ноги подгибались, как тростинки. Обернулась.

Замок стоял на холме за рекой — тёмная громада, подсвеченная затухающими пожарами. Северная башня в руинах, стена проломлена. Дыма стало меньше. Зелёное сияние вражеской магии угасало, сменяясь обычной темнотой. Купол над замком мерцал, затягивая трещины — восстанавливался, как рана, зарастающая коркой.

А передо мной — лес. Чёрный. Мокрый. Бескрайний. Старые деревья скрипели под ветром, их голые ветви тянулись к скрытой облаками луне, как скрюченные пальцы мертвецов.

— Р-развалины, — выдавила я. — Через лес. За р-рекой. Валериан ж-ждёт.

— Если он ещё ждёт, — буркнул Шурш.

Я посмотрела на него. Он отвёл глаза.

— Идём, — сказал он.

Первый шаг в чащу — и я провалилась по щиколотку в прелые мокрые листья. Они хлюпнули, холодные и склизкие, и запах прелости поднялся вокруг, густой, сладковатый. Темнота леса была другой, не такой, как в водостоке. Живой. Дышащей. Полной звуков — скрипов, шорохов, треска, хруста. Каждая тень казалась затаившимся стражником или диким зверем. Каждый звук — шагом преследователя.

Я шла, продираясь сквозь подлесок. Ветки хлестали по лицу, по рукам, по плечам. Цеплялись за мокрое платье, рвали ткань, оставляли царапины на коже. Корни выныривали из земли и подставляли подножки. Я падала. Поднималась. Падала снова. Колени были в глине и крови, ладони горели.

Холод забирался повсюду. Обвивал рёбра, сжимал горло, ледяными пальцами гулял по спине под мокрой тканью. Я тряслась крупной, неконтролируемой дрожью. Сжимала и разжимала кулаки на ходу, пытаясь разогнать кровь в пальцах. Бесполезно. Они давно онемели.

Шурш летел рядом. Его свечение стало совсем тусклым — мутным, дрожащим, как огонёк свечи на сквозняке. Магия, накопленная на орехах и пирожках Кирса, истекала по капле.

— Элара, ты посинела, — тревожно пробормотал он. — Губы синие. Пальцы белые. Это очень, очень плохие цвета для человека.

— Н-надо и-идти... — зубы стучали так, что слова разлетались на куски.

— Надо остановиться. Ненадолго. Вон, видишь — старый дуб, корни торчат, под ними сухо. Сядь. Пять минут. Иначе ты свалишься, и я не смогу тебя поднять, потому что я дух, а не подъёмный кран.

Я посмотрела на дерево. Старый дуб, раскидистый, с мощным стволом. Корни торчали из земли, образуя нишу. Земля внутри — сухая, прикрытая толстым слоем палых листьев.

Ноги подогнулись сами. Я сползла в нишу, привалилась спиной к стволу. Кора — шершавая, пахнущая мокрым деревом и грибами. Подтянула колени к груди, обхватила руками.

Дрожь усилилась. Такая сильная, что зубы лязгали, а мышцы ходили ходуном, будто по ним пропускали ток. Мокрая шерсть платья давила на тело, высасывая последнее тепло. Я вжалась в ствол и попыталась свернуться как можно плотнее.

Шурш тяжело вздохнул.

— Ладно. Прощайте, мои магические резервы. Привет, полная беспомощность и невидимость.

Он подлетел ко мне, опустился на колени и закрыл глаза. Его контуры размылись, шерсть превратилась в туман, и тёплое бирюзовое свечение медленно окутало мои плечи, шею, руки. Мягкое, пушистое, покалывающее. Будто кто-то набросил на меня плед, нагретый у камина, и этот плед был живым, дышащим, заботливым.

— Шурш... — я замерла. Тепло просачивалось сквозь мокрую ткань, согревало кожу, проникало в мышцы. Дрожь стала утихать — медленно, постепенно, по кусочку.

— Только не привыкай, — его голос звучал глухо, как из-за стены. Приглушённо и устало. — Я грозный дух высокого ранга, а не меховой воротник. Это последняя магия, Элара. Вся, до капли. Завтра я буду прозрачнее тумана и легче мыльного пузыря. Так что грейся, пока можешь.

Я уткнулась лицом в колени. Призрачное тепло обнимало, пульсировало вокруг плеч тихим бирюзовым коконом. Я дышала — глубоко, медленно. Зубы перестали стучать. Мышцы расслабились, и сразу навалилась усталость — тяжёлая, свинцовая, давящая на веки.

Лес шумел. Ветер качал кроны, голые ветки скрипели и стонали. Где-то далеко ухнула сова — протяжно, тоскливо. Капли дождя стучали по листьям, мелко и дробно. Ночные запахи — мокрая кора, прелая листва, грибы, сырая земля — обволакивали, баюкали.

— Элара.

— М?..

— Не спи. Поговори со мной.

— О чём?

— О чём угодно. О пирожках. О погоде. О том, почему герцогини не должны ползать по канализации.

— О пирожках, — я усмехнулась в колени. — Кирс... наверное, сейчас проснулся от взрывов. Испугался. Он же совсем мальчишка.

— Мальчишка, который печёт лучшие пирожки в герцогстве. Если Кайар его не уволит после этого бардака, я вернусь за пирожками. Тайно. По каминным трубам.

Тишина. Капли. Ветер.

— Элара.

— Что?

— Можно спросить кое-что?

— Спрашивай.

— Зачем тебе столько страданий ради мужчины, который даже не пришёл за тобой сам?

Я подняла голову. Бирюзовый кокон вокруг моих плеч мерцал ровным, усталым светом. Шурш сгустился внутри него — маленькая мохнатая тень с огромными глазами.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты проползла по канализации, — сказал он. Тихо, без ворчания, без привычного ехидства. Серьёзный Шурш, которого я слышала второй раз в жизни, и от этого по спине побежал холодок, который не имел отношения к погоде. — Ободрала руки. Протиснулась под обвалом в ледяной воде. Чуть не замёрзла. А он... он написал записку. Красивую, с завитушками и красивыми словами. И ждёт у развалин. Тёплый, сытый, в сухой одежде, у костра.

— Он устроил взрыв. Нанял магов. Рисковал...

— Он нанял кого-то, кто рисковал за него. Его маги взрывали стену. Его люди отвлекали стражу. А ты рискуешь сама. Своим телом. Своими ободранными, кровоточащими руками, Элара.

— Он граф, а не солдат! Он не может лично штурмовать замок дракона!

— Кайар босой, полуголый прыгнул через портал, чтобы тебя перехватить, — Шурш помолчал. — Получил осколок магии в спину. Истекал кровью прямо на тебя. Прижал к себе и закрыл собой. А ведь ты бежала от него. К другому.

— Это другое!

— Чем?

— Это магия! Истинность! Инстинкт дракона!

— Инстинкт дракона — прижать тебя к земле и утащить в пещеру. Закрыть собой от удара — это выбор. Осознанный выбор, Элара. Он мог уклониться. Мог поставить щит. Мог обратиться и смахнуть этот осколок хвостом. Но он выбрал лечь на тебя и принять удар спиной.

— Замолчи! — я выпрямилась. Злость вспыхнула в груди, горячая, яркая, колючая. Она была лучше холода, лучше усталости, лучше страха — она давала силы. — Замолчи, Шурш! Ты его защищаешь?! Ты защищаешь дракона, который украл меня с собственной свадьбы? Который запер меня в замке? Который решает за меня, как мне жить?!

— Я не его защищаю, — Шурш сгустился обратно в маленькое мохнатое тело. Сел мне на колено, тяжёлый и тёплый. Бирюзовые глаза смотрели прямо в мои, и в них пряталось что-то, похожее на боль. — Я тебя защищаю. От тебя самой.

— Мне нужен Валериан! Я люблю его!

— Ты любишь его образ, — тихо сказал Шурш. —Красивые слова, поцелуй в саду под дождём. Красивая картинка. Мечта. Но картинки не ползут по канализации ради тебя, Элара. Картинки не получают осколок в спину. Картинки не бьются в дверь кулаком от боли, когда думают, что ты не слышишь.

Последние слова ударили под дых.

— Замолчи! — Я сбросила его с колена. Шурш кувыркнулся в мокрые листья и замер, глядя на меня снизу вверх. —Ты ничего о нём не знаешь!

— Я знаю, что он не пришёл к стенам замка сам, — ровно ответил Шурш, отряхивая шерсть от листьев. — Я знаю, что он не ждёт тебя у реки, где ты можешь выбраться с ободранными руками, а заставляет тебя идти через тёмный лес, полный хищников, одну, по холоду, ночью, ещё много вёрст.

— Это конспирация! Безопасность!

— Безопасность — это быть рядом с тем, кого любишь, когда ему плохо. А он — далеко. В тепле. У костра.

— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула я в тёмный лес. Голос сорвался, и эхо разнесло крик между деревьями. — Ты дух! Ты живёшь в камине и ешь орехи! Ты понятия не имеешь, что такое любовь!

Тишина. Долгая. Тяжёлая.

Шурш сидел в куче мокрых листьев. Маленький. Взъерошенный. Мокрый. Бирюзовые глаза смотрели на меня — и в них больше не было ни ехидства, ни сарказма. Только усталая, тихая печаль.

— Может, и не имею, — сказал он. — Но я знаю, что такое забота. Я полз за тобой по канализации. Я отпугивал крыс. Я открывал замки. Я грею тебя последней магией, и завтра я буду прозрачнее воздуха и бесполезнее мыльного пузыря. И я ничего за это не прошу. Кроме пирожков. Это считается, Элара? Это хоть чуть-чуть похоже на то, что ты называешь любовью?

Злость осеклась. Застряла в горле, как ком. Я смотрела на него — маленького, грязного, вымокшего духа с потухшими глазами и обвисшими крыльями, который отдал ради меня последнюю магию и сидел в мокрых листьях, дрожа от холода, — и слова кончились.


Я подняла Шурша из листьев. Он был мокрый, холодный, лёгкий. Я прижала его к груди и уткнулась носом в его слипшуюся шерсть. Она пахла сажей, канализацией и чем-то тёплым, живым — самим Шуршем.

— Считается, — прошептала я. — Прости. Прости, Шурш.

Он ткнулся мокрым носом мне в подбородок.

— Прощаю, — буркнул он. — Но пирожки с тебя. Целый противень. С ежевикой. И медовые коржики отдельно. И засахаренные орехи. И чтобы тёплые.
— Обещаю.

— И запомни, что я предупредил. Про Валериана. Запомни, ладно? Если я окажусь неправ, я съем свои слова с маслом и сахаром и запью молоком. Но если окажусь прав...

— Ты окажешься неправ, — твёрдо сказала я.

Шурш помолчал.

— Ладно, — ответил он. — Посмотрим. А теперь пошли. Тебе ещё через лес топать. А мне — лететь и нюхать каждый куст на предмет волков.

— Здесь есть волки?!

— Откуда я знаю? Я каминный дух, а не лесничий! Но на всякий случай буду нюхать.

Я поставила его на плечо. Он вцепился лапками в ткань платья и устроился, нахохлившись. Его свечение погасло окончательно — магия закончилась.

13

Лес редел. Деревья расступались, кусты царапали лицо, но я только закрывалась локтем и шла дальше. Дыхание со свистом вырывалось из горла.

Впереди, между чёрными стволами, забрезжил лунный свет. Облака разошлись, и луна залила поляну мертвенным серебром.

Развалины.

Остатки каменных стен, заросшие ежевикой. Обрушенная крыша, стропила торчали, как рёбра скелета. Фундамент, покрытый мокрым мхом. Тонкая струйка дыма из-за обломка стены.

Сердце подпрыгнуло.

В августе здесь была густая трава по колено. Спелая ежевика, тёплая от солнца. Шмели гудели в зарослях. Мы прятались от грозы, и дождь лил стеной, и Валериан снял камзол и набросил мне на плечи. Мокрая ткань пахла яблоками. Он обнял меня, чтобы согреть. Я подняла лицо. Он поцеловал меня. На губах был вкус дождевой воды и ежевики.

Сейчас ежевика стояла голая. Чёрные колючие плети тянулись из щелей между камнями. Трава пожухла, примятая дождями.

Я остановилась на краю поляны и привалилась к стволу дерева. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело дрожало.

Шурш на плече завозился, вцепившись коготками в шерсть платья. Он больше не светился. Магия кончилась в лесу, когда он грел меня последними крохами.

Тень отделилась от каменной арки. Силуэт в тёмном дорожном плаще с откинутым капюшоном. Золотистые волосы поймали лунный свет.

Валериан.

Имя вырвалось хрипло, сорванно, на полувсхлипе. Я оттолкнулась от ствола и бросилась к нему. Спотыкалась о корни, путалась в подоле. Ветка хлестнула по щеке. Камень впился в босую пятку. Всё равно. Бежала.

Врезалась в жёсткую сухую шерсть камзола. Обхватила руками за шею. Уткнулась лицом в плечо.

Тёплый. Сухой. Пахнущий шерстью, кожей и чуть-чуть вином. Моё тело, измученное холодом, впитывало его тепло. Я прижалась крепче. Вцепилась в воротник окровавленными пальцами, оставляя бурые полосы на дорогой ткани. И разрыдалась.

Всё. Дошла. Канализация, лес, холод. Всё позади.

Его ладони коснулись моей спины.

И тут же скользнули вниз, по предплечьям. Пальцы обхватили мои локти. Сжали. Отодвинули.

— Элара. — Голос торопливый, сдавленный. Глаза метнулись мимо моего лица к опушке леса. . — Давай руку. Живо.

— Что?..

— Руку. Левую. Быстрее.

Он перехватил мою кисть. В лунном свете блеснул металл. Широкая полоса тёмного серебра, покрытая рублеными рунами. Руны мерцали красноватым тусклым огнём.

Валериан задрал мой рукав, обнажая метку. Чёрная чешуя, крылья, оскаленная пасть на моей коже. Его пальцы обхватили запястье и защёлкнули браслет прямо поверх рисунка.

Металлический щелчок.

— Всё. — Пальцы разжались. — Руны заглушат поисковую магию. Он тебя больше не найдёт.

Метка под браслетом онемела.

Гул на краю сознания оборвался. Тот самый, что сопровождал меня с венчания. С первой секунды, когда узор дракона впился в кожу. Оборвался резко. Как оборванная струна.

В груди стало пусто.

Ни пульсации. Ни чужого тепла. Ни сердцебиения под кожей. Ничего. Будто из меня вытянули что-то живое и осталась дыра.

Колени подогнулись. Я судорожно втянула воздух, хватаясь рукой за грудь.

За неделю я привыкла к чужому пульсу. К ощущению, что где-то бьётся ещё одно сердце, настроенное на моё. Ненавидела это. Проклинала. И вот его нет. И я задыхаюсь.

Шурш на плече вздрогнул. Когти впились в кожу через ткань.

— Сними, — шёпот, одними губами, прямо в ухо. — Сними это.

— Элара! — Валериан перехватил меня под локоть. — Только не вздумай падать в обморок. Нам нужно идти.

Он осёкся. Ноздри дрогнули. Губы сжались. Выдохнул сквозь зубы и отвернул голову.

— Светлые боги, Элара... чем от тебя несёт?

Он смотрел на мой подол. Мокрая шерсть, чёрный ил, ряска, пятна тины.

— Калитка полыхала, — простучала я зубами, обхватывая себя за плечи. — Купол пробили. На замок напали. Кайар дрался. Он перехватил меня у калитки. Я шла через водосток. Несколько часов. В ледяной воде.

Я протянула к нему ладони. Ободранные, распухшие, с содранными ногтями, с засохшей кровью в каждой трещине.

Валериан посмотрел на них. Быстро, вскользь. Его взгляд соскользнул с моих рук и вернулся к опушке леса.

— Через водосток? — Он отпустил мой локоть и отступил на шаг. — Я отдал этим магам мешок золота за чистый проход. Мешок золота, Элара!

Он развернулся и быстро зашагал вдоль разрушенной стены. Плащ хлопал по голенищам, тёмный, добротный, на тёплой подкладке. Дошёл до угла. Развернулся на каблуках.

— За тобой точно никто не увязался? Стража? Ищейки?

— Я пришла одна.

— Следы? Водосток не отследят?

— Не знаю. Вода...

— Вода. Хорошо. Смывает следы. — Он провёл ладонью по волосам, откидывая их со лба. — Хорошо. Мы уедем отсюда, любовь моя. У меня есть план. Всё будет хорошо.

Он говорил это, глядя на опушку леса.

— Иди к ручью, — он указал в сторону деревьев. — Смой это. Если дракон пустит гончих, запах выведет их на нас.

Подошёл к замшелому камню, достал из-под плаща серый свёрток. Протянул мне на вытянутой руке.

— Платье придётся бросить в воду. Сбить след. Надень это, но сначала помойся, быстрее. Я и так ждал тебя очень долго.

Я взяла свёрток. Развернула. Грубая колючая ткань. Тёмно-серое простое платье с завязками на груди. Тонкое.

Валериан перехватил мой взгляд.

— Не до красоты. Иди. Живо.

Я пошла к ручью.

Шурш молчал. Сидел каменным комочком. Когда я присела на берегу, перебрался на ветку надо мной. Повернулся спиной.

Ручей блестел в лунном свете. Быстрая, мелкая вода по камням. Я дотронулась пальцами. Ледяная. Ещё одна порция холода. Сколько их уже было за эту ночь.

Пальцы не слушались. Я дёргала завязки мокрого платья, ломала ногти, скулила от боли сквозь зубы. Наконец ткань сползла с плеч. Я осталась в тонкой разорванной сорочке. Ночной воздух обжёг мокрую кожу.

Опустилась коленями на камни. Зачерпнула воду. Ладони обожгло. Начала тереть. Лицо, шею, руки. Грязь, тина, вонь канализации.

14 б

Утро встретило нас густым, непроницаемым туманом. Он полз по земле белёсыми, жадными щупальцами, глушил стук копыт и стирал очертания деревьев, превращая лес в призрачный лабиринт.

Охотничий домик вынырнул из этой серой пелены внезапно. Крепкий бревенчатый сруб, густо заросший сизым мхом по углам. Ставни плотно закрыты. Порог утонул в высокой жухлой траве. Заброшенный, давно забытый людьми, но всё ещё добротный и надёжный.

Люди Валериана спешились первыми. Коротко, профессионально осмотрели периметр, обменялись кивками. Валериан спрыгнул с коня и подошёл ко мне. Его руки обхватили мою талию, стягивая из седла. Я буквально повисла на нём — затёкшие ноги отказывались держать вес тела. Каждый мускул ныл тупой, выматывающей болью.

Он бережно опустил меня на землю, придерживая за плечи, пока я не обрела равновесие, его напряженный взгляд тут же метнулся к кромке леса.

— Иди внутрь. Мои люди останутся снаружи. Возьмут дом в кольцо.

Внутри хижины стоял густой запах заброшенности: пахло пылью, высохшими травами под потолком и застарелой, стылой золой. Узкая полоска бледного света пробивалась сквозь щель в ставнях, выхватывая из полумрака крепкий деревянный стол, пару стульев и глубокий каменный зев очага. В углу обнаружилась кровать — на удивление широкая, с резными столбиками, накрытая пыльным, но целым и толстым шерстяным покрывалом.

Шурш спрыгнул с моего плеча, громко чихнул от поднявшейся пыли и скептически огляделся.

— Ну, жить можно, — философски заметил он, дернув ухом. — Я уж думал, мы в какой-нибудь медвежьей берлоге ночевать будем. Тут хотя бы крыша есть. Половина крыши. Ладно, четверть.

— Крыша целая, Шурш. —тихо шепнула в ответ.

— Я морально готовился к худшему, Элара. Так гораздо легче радоваться мелочам.

Валериан вошёл следом, сбросил на стол тяжелые седельные сумки и целенаправленно подошёл к очагу. Достал огниво, нашел в углу сухие щепки и удивительно быстро развёл огонь. Пламя радостно загудело, с треском пожирая старые поленья, и по промозглой комнате поползло долгожданное тепло.

Я на негнущихся ногах подошла к очагу и протянула руки к пламени. Ладони невыносимо горели от ссадин, но жар камина впитывался в ледяную кожу, проникал в сведенные судорогой мышцы, добирался до самых костей. Я стояла, обхватив себя за плечи, и дрожала, пока эта крупная дрожь постепенно не начала утихать.

Валериан приоткрыл дверь и отдал в туман короткий приказ. Вскоре один из его людей молча внёс два ведра с водой из ближайшего ручья. Валериан перелил воду в старую медную лохань у стены, порылся в сумке и достал несколько граненых рубиновых кристаллов. Бросил их на дно. Кристаллы мгновенно вспыхнули внутренним светом, ледяная вода угрожающе зашипела, а затем бурля нагрелась, наполняя стылую хижину густым, согревающим паром.

— Помойся, — он коротко коснулся моего плеча. — Приведи себя в порядок. А я пока проверю людей снаружи.

Дверь за ним глухо закрылась. Я стянула через голову грубое серое платье и с тихим стоном опустила израненные руки в горячую воду.

Тепло. Живое, обжигающее, спасительное. Оно смывало с меня ледяной ужас канализации. Я осторожно, стараясь дышать через раз, промыла ободранные ладони. Зашипела, прикусив губу до крови, когда горячая вода попала в глубокие порезы. Смыла вонючую грязь с лица и шеи, несколько раз тщательно промыла жесткие, спутавшиеся волосы, вымывая из них мелкие веточки, паутину и сухие листья. А затем, как могла, отмыла закоченевшие, покрытые илом и ссадинами ноги.

В старом рассохшемся комоде нашлись поношенные, но чистые войлочные тапочки. Мои босые, стёртые о жестокие камни ступни скользнули в них, и я выдохнула с искренним облегчением. Немного переведя дух и согревшись, я решила провести ревизию нашего нового жилища. В другом, небольшом комоде у противоположной стены нашёлся холщовый мешочек с крупой и даже несколько пучков сушеных пряных трав и специй. Я вымыла старый котелок, и вскоре над огнём очага уютно забулькала простая, но невероятно ароматная похлебкой.

Шурш сидел на каминной полке. Прозрачный, бледный, еле видимый на фоне потемневших камней. В лесу магия вышла вся, до последней капли. Сейчас он выглядел как небрежный карандашный набросок самого себя.

— Пахнет едой, — сообщил он тоскливо и жалобно. — Я чувствую запах. И абсолютно ничего не могу съесть. Это хуже любой канализации.

— Когда накопишь магию, я тебя накормлю.
***

Хижина прогрелась. Валериан сидел со мной у очага, ел горячую похлёбку и рассказывал о будущем. Южные острова. Белый дом на берегу теплого моря, где никогда не бывает зимы и куда не долетают тени драконов. Его бархатный голос умело рисовал картины, и я слушала, подтянув колени к груди, кутаясь в его огром плащ. Он достал из сумок чистую ткань, порвал ее на лоскуты и перевязал мне руки. Осторожно. Аккуратно. Держал мои забинтованные ладони в своих и говорил о море.

Его пальцы, поглаживающие мои запястья, то и дело отбивали рваный, дерганый ритм. Рассказ о белом доме у моря постоянно обрывался на полуслове — Валериан вдруг замолкал, напряженно прислушиваясь к вою ветра. Затем он резко отпускал мои руки, смазанно, почти машинально касался губами моей макушки и поднимался.

Сквозь щель в неплотно прикрытой двери тянуло сыростью. Я видела, как он мерил шагами утоптанную землю двора: пять шагов до коновязи, резкий разворот на каблуках, пять шагов обратно. Он то и дело замирал, до белых костяшек сжимая эфес кинжала и вглядываясь в пелену тумана над дорогой. К нему подходил кто-то из людей охраны; Валериан не дослушивал — он коротко, резко рубил воздух ладонью, отдавая команды с плотно сжатой челюстью.

Спустя несколько минут он возвращался, принося с собой холод. На секунду замирал у порога, делал глубокий вдох, и улыбался глядя на меня. Улыбка получалась натянутой, деревянной, и совсем не касалась его потемневших глаз. Он садился рядом, снова брал мои руки и продолжал рассказ, но голос теперь звучал на полтона выше и быстрее, словно он боялся не успеть договорить.