Чужая невеста. В плену у любви

Пролог

Ночь.

В доме давно уже все спали. Я знала, что не должна тут находиться. Не должна была спускаться на кухню в одном шёлковом халатике, накинутом поверх тонкой сорочки. Но мне не спалось. В этом огромном особняке я чувствовала себя чужой, и каждый шорох заставлял сердце биться быстрее.

Я наливала себе воду из графина, когда услышала шаги.

Замерла, не в силах обернуться. Потому что я знала, кто это. Я узнавала его походку, его дыхание, даже его запах, который вдруг заполнил всю кухню, хотя он ещё даже не подошёл.

— Не спится, Олеся? — голос Амира прозвучал низко, слишком интимно.

Я закрыла глаза на секунду, собираясь с силами, и только потом повернулась.

Он стоял в трёх шагах от меня. Серые спортивные брюки сидели низко на бёдрах. Торс обнажённый, и в тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь окно, я видела каждый мускул на оголённых участках его тела. Волосы были растрёпаны, взгляд тяжёлый, почти дикий.

— Я просто хотела воды, — сказала я, и мой голос прозвучал слишком тихо и неуверенно.

— Воды, — повторил он, и в его голосе скользнула усмешка. — Конечно.

Амир сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Я отступила к столешнице, но мне некуда было дальше идти. Мои ладони упёрлись в холодный мрамор, а передо мной оказалось его горячее тело, которое с каждой секундой становилось всё ближе.

— Амир, не надо, — прошептала я, но он не слушал. Никогда не слушал…

Он остановился вплотную ко мне. Я чувствовала жар, исходивший от его кожи. Он пока не прикасался ко мне, но его близость обжигала сильнее любого прикосновения.

— Давно хотел тебя спросить, — сказал он, наклоняясь к моему уху. — Ты сама веришь в то, что говоришь?

— О чём ты? — выдохнула я.

— О том, как ты мило сопротивляешься мне. Нам.

Подняла на него глаза, пытаясь изобразить холодность. Но, кажется, он видел меня насквозь.

— Я невеста твоего отца, — сказала я, и в голосе проскользнула дрожь, которую я не смогла скрыть.

— Это не ответ.

Амир прижал ладонь к столешнице рядом с моей рукой. Запах его кожи, его дыхания — всё это ударило в голову, лишая воли.

— Ты же чувствуешь это напряжение между нами, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее. — Ты чувствуешь это каждую секунду, когда мы рядом. Но ты продолжаешь делать вид, что ничего не происходит. Почему?

— Потому что так нельзя, — прошептала я.

— Нельзя? — он усмехнулся. — Или ты боишься себе признаться, что хочешь этого так же сильно, как и я?

Я попыталась отстраниться, уйти в сторону, но он перехватил меня за талию. Его пальцы впились в тонкий шёлк халата, притягивая меня обратно. И теперь я чувствовала всё. Его бёдра прижались к моим, и я ощутила его возбуждение — твёрдое, горячее, не оставляющее сомнений в его желании.

Меня начало трясти.

Не от страха. От того, как сильно я сама хотела ответить на это. От того, как моё тело предавало меня, подаваясь навстречу ему, хотя разум кричал, что это конец, что это разрушит всё.

Мне нельзя, нельзя, нельзя!

— Отпусти, — сказала я, но голос сорвался.

— Не отпущу, — прошептал он мне прямо в губы. — Ты даже не представляешь какие мысли у меня в голове из-за тебя, Олеся.

Амир прижался ко мне всем телом — грудью, торсом, бёдрами, — и я начала задыхаться от этого жара.

— Ты знаешь, как я схожу с ума, когда ты делаешь вид, что я тебе безразличен? — его шёпот обжигал кожу. — Когда ты проходишь мимо с этой своей холодной, недоступной улыбкой. Когда стараешься не смотреть на меня.

Я зажмурилась.

— Амир, прекрати…

— Ты думаешь, я не замечаю, как ты краснеешь, когда я рядом? — продолжал он, не слушая. — Как твоё дыхание сбивается, когда я оказываюсь слишком близко? Ты думаешь, я не чувствую, что ты хочешь этого так же сильно, как я?

Отчаянно замотала головой, пытаясь убедить в этом его. Но больше всего — себя.

— Нет, — прошептала я. — Нет, я не хочу. Это неправильно. Я не могу.

Но внутри я понимала.

Я давно уже сдалась.

В ту самую секунду, когда увидела его впервые. Сдалась ещё тогда. И каждую минуту после этого только убеждала себя в обратном.

Амир будто прочитал мои мысли.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, и я увидела, как потемнел его взгляд.

— Я докажу тебе, — прошептал он. — Докажу, что ты моя.

И поцеловал меня.

Не спрашивая разрешения и не давая мне времени опомниться.

Вкус его губ — виски и мята, горечь и сладость одновременно. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я издала тихий стон, которого не должна была издавать. Он воспользовался этим, углубляя поцелуй, и его язык ворвался в мой рот, сплетаясь с моим, заставляя забыть, где я и кто я.

— Ты хочешь этого, — прошептал Амир между поцелуями. — Твоё тело не врёт.

Его руки сминали шёлк моей сорочки на талии. Пальцы скользили по голой коже, поднимались выше, сжимали, гладили, щипали. Он прижал меня к столешнице так, что мрамор впился в поясницу, но я не чувствовала боли. Только его. Только жар его ладоней, тяжесть его тела и его возбуждение.

Амир оторвался от моих губ, чтобы спуститься ниже — к шее, к ключицам, туда, где халат уже сполз с плеча. Целовал, покусывал, проводил языком по нежной коже, и я выгибалась в его руках, забыв про всё на свете.

— Ты моя, — прошептал он, поднимая голову, и в его глазах горело что-то дикое и неконтролируемое. — Ты это знаешь. Давно знаешь.

Я хотела сказать ему, что нет. Что я не его. Что я не могу принадлежать ему. Но вместо этого я потянулась к нему сама и вжалась в него всем телом, чувствуя, как низ живота тянет сладкой, запретной болью.

Его рука скользнула ниже, сжала мою ягодицу, притянула меня ещё ближе, так, что между нами не осталось ни миллиметра. Он поцеловал меня снова — глубже, жёстче, вжимая меня в столешницу так, что посуда за моей спиной тихо позвякивала.

Я уже не сопротивлялась. Мои пальцы вцепились в его плечи, ногти впивались в кожу, и я понимала, что давно сдалась. Что всё это время просто ждала этого момента.

Глава 1. Моя новая жизнь

Олеся

Я стояла в самом укромном уголке нашего офиса. Там, где почти никогда не бывало людей. И слушала голос кардиолога из областной больницы.

Папин друг, с которым они вместе работали в полиции, помог мне связаться с врачом напрямую. Обойти все очереди и формальности. Теперь я наконец узнала правду, которую отец так отчаянно пытался от меня скрыть.

Врач говорил спокойно и буднично, словно озвучивал прогноз погоды: ишемическая болезнь, критическое сужение коронарных артерий, высокий риск инфаркта в ближайшие полгода. Ему нужно аортокоронарное шунтирование. Операция сложная и дорогая — около двух с половиной миллионов рублей. Вместе с послеоперационной реабилитацией и необходимыми лекарствами, которые не входят в полис ОМС.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и почувствовала, как по щекам текут слезы. Потому что эта сумма была для нас с папой просто космической. Моя зарплата — сто тысяч после всех налогов. Папина пенсия и зарплата в полиции — около шестидесяти. У меня есть небольшие накопления на квартиру, около пятисот тысяч.

Но даже если мы возьмем кредит, выплаты быстро съедят практически все наши доходы. А папе ещё нужно будет восстанавливаться, покупать лекарства, специальное питание. Я просто не представляла, как мы выберемся из этой ямы.

Я уже потеряла маму из-за сердца, когда мне было девять. И тогда я ничего не могла сделать. Просто стояла на пороге палаты и смотрела, как врачи бессильно опускают руки. Теперь та же самая история подбиралась к папе. Я не могла дышать от мысли, что снова ничем не смогу помочь.

— Олеся Александровна?

Я вздрогнула и резко обернулась, вытирая лицо ладонями.

Увидела Воскресенского Эдуарда Альбертовича, нашего генерального директора.

Он стоял в двух шагах от меня с непроницаемым лицом. Мы пару раз пересекались по работе — когда я вела интерьеры для особняков его особо важных клиентов. Он приезжал на финальные презентации, задавал несколько вопросов, кивал и уезжал. Но никогда не заговаривал со мной просто так.

И что-то мне подсказывало, что он стоял здесь какое-то время и слышал достаточно.

— Зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста, — сказал он таким тоном, что возражать было бессмысленно. И развернулся к лифтам.

Я прошла за ним, лихорадочно перебирая в голове все свои текущие проекты: дом на Рублевке, квартира в «Литературном» на Тверской, пентхаус в «Доме на Мосфильмовской». Вроде никаких проблем не было. Но когда начальник зовет к себе лично, минуя твоего прямого руководителя, это никогда не заканчивается хорошо.

В кабинете он жестом предложил мне сесть в кресло напротив стола. Сам прошёл в своё огромное кожаное кресло и какое-то время просто смотрел на меня, сложив пальцы домиком. Я сидела с прямой спиной, пытаясь не выглядеть так, будто только что рыдала в пустом коридоре. Но по глазам, наверное, все равно было заметно.

— Олеся, вы давно у нас работаете? — спросил он.

Я на секунду зависла от неожиданности.

— Четыре года, Эдуард Альбертович, — ответила я, чувствуя, что разговор идёт куда-то не туда. — Пришла на третьем курсе на стажировку, потом осталась.

— И как вам здесь работается? — продолжал он. В его голосе не было обычного начальнического любопытства. — Что нравится, что не нравится, что бы вы поменяли, если бы могли?

Я не понимала, куда он клонит, но отвечала честно, потому что врать не видела смысла. Сказала, что люблю свою работу, люблю команду, люблю сложные проекты, когда из ничего можно сделать что-то красивое. Что не нравится мне бюрократия с документами на стройматериалы. И то, что иногда заказчики считают себя богами, хотя в дизайне разбираются как свиньи в апельсинах. Он слушал внимательно и даже пару раз улыбнулся уголками губ.

А потом он посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

— Я стоял за углом и слышал почти весь ваш разговор по телефону. Если я правильно понял, вашему близкому человеку нужна срочная операция на сердце. И вы не можете найти таких денег.

Я отвела взгляд к окну. Мне стало стыдно, хотя я не понимала, за что именно стыдно. За то, что плакала на рабочем месте? За то, что у папы проблемы? Или за то, что начальник застал меня в таком состоянии?

— У меня есть предложение, которое решит вашу проблему, — сказал он спокойно, как будто обсуждал очередной бизнес-план. — И заодно мою. Мне нужна жена, а вам нужны деньги. Мы заключаем контракт, каждый получает то, что ему нужно.

Подняла на него глаза и, кажется, перестала дышать на несколько секунд.

— Вы мне предложение сейчас делаете? — спросила я. Голос прозвучал гораздо смелее, чем я себя чувствовала.

— Что-то вроде того, — ответил он. На его лице на мгновение появилось что-то похожее на усмешку.

Я хотела сказать, что это безумие. Что мы не знаем друг друга. Что я не понимаю, как можно жениться по контракту. И вообще это звучит как сценарий дешевого сериала.

Но перед глазами вдруг встало лицо папы — его седые виски, вечно уставшие глаза, его руки с мозолями, которыми он держал меня, когда я плакала на похоронах мамы. Его голос, когда он говорил, что всё будет хорошо. А следом пришла та самая фантомная боль из детства. Ощущение, что мир рушится, когда останавливается сердце самого родного человека. И ты ничего не можешь с этим сделать.

И я подумала: жизнь сама даёт мне шанс. Пусть странный, пусть непонятный, пусть от мне не по себе. Но разве я имею право отказаться, когда на концу жизнь отца?

— Что я должна делать? — спросила я. Голос прозвучал ровно и по-деловому, будто я согласовывала смету на очередной объект.

Эдуард Альбертович рассмеялся — впервые за всё время нашего общения. В этом смехе не было насмешки. Скорее искреннее удивление и даже какое-то одобрение.

— Вот это подход, — сказал он. — Вот это хватка. Мне нравится это в вас, Олеся. Я это давно заметил, ещё на презентации проекта Соколовых. Когда вы настояли на том, чтобы заменить итальянскую плитку на португальскую, хотя заказчик был сильно против. Вы умеете брать ответственность.