Чужая вина

Глава 1. Город теплых ночей

Они приехали в этот город в октябре, когда Италия еще не остыла после лета, но солнце уже не жгло, а ласкало. Поезд из Милана шел ровно четыре часа, и Ревекка почти все это время простояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Сири, младшая на два года, дремала, уронив голову ей на плечо, и в ее дыхании чувствовалась клубничная жвачка — последний привет из их прежней жизни, которую они решили оставить.

Ревекке было двадцать. Сири — восемнадцать.

Они бежали не от войны и не от нищеты. Они бежали от тишины. От дома, где после смерти родителей стало слишком много места для двух девочек. От навязчивых взглядов соседей, которые шептали: «Бедные сиротки». От города, где каждая улочка напоминала, кого они потеряли.

Новый город назывался Модена. Не туристический Рим, не чопорный Милан. Настоящая, рабочая, живая Италия. Здесь пахло бальзамиком и старыми книгами, здесь по утрам старики пили эспрессо, стоя у стойки, а вечерами площадь заполнялась смехом и звоном бокалов.

— Ты уверена? — спросила тогда Сири, когда Ревекка впервые заговорила об этом.

— Я никогда ни в чем не была так уверена, — ответила старшая сестра.

Она врала. Но врать умела красиво.

Первый год был временем выживания. Не в том смысле, что им не хватало денег — родители оставили небольшое наследство, дом продали, разделили счет. Но выживать приходилось иначе: учиться заново быть собой в месте, где тебя никто не знал.

Они сняли маленькую квартиру в старом здании с облупившейся штукатуркой и высокими потолками, где по ночам гуляли сквозняки, напоминавшие чей-то шепот. Две спальни, крошечная кухня и балкон, с которого виднелась крыша соседнего собора.

Ревекка нашла работу через три недели. Она всегда была практичной, организованной, умела ждать и не паниковать. Должность младшего специалиста в архитектурном бюро «Studio Fontana» не сулила больших денег, но давала возможность рисовать. Проекты домов, перепланировок, иногда — если везло — фасады вилл за городом. Она сидела за своим столом с утра до вечера, наушники в ушах, карандаш в пальцах, и чувствовала, как мир снаружи перестает существовать.

Сири была другой. Сири всегда была другой.

Она устроилась сначала в кофейню — уволилась через два месяца, потому что «эта сука-менеджер смотрит так, будто я украла ее молодость». Потом работала в магазине одежды — продержалась месяц, пока не поссорилась с покупательницей из-за свитера. Потом была доставка цветов, и вот здесь задержалась. Сири оказалась талантлива: она чувствовала цветы, знала, какие букеты кому дарить, умела утешить словом, когда в доставку вкладывали открытку «прости меня» или «я скучаю».

— Ты просто не умеешь наслаждаться жизнью, — говорила Сири сестре, заваливаясь на диван в два часа ночи после очередной вечеринки. — Мы переехали, чтобы начать новую жизнь, а ты превращаешься в старуху.

— Я превращаюсь в человека, у которого есть стабильный доход, — спокойно отвечала Ревекка, не отрываясь от эскиза. — Попробуй, это интересно.

Сири кидала в нее подушку. Ревекка ловила, не поднимая глаз, и улыбалась уголком губ.

Они были разными, как два берега одной реки. Ревекка — спокойная, глубокая, текучая. Светло-каштановые волосы она собирала в узел на затылке, серые глаза смотрели внимательно и чуть отстраненно, будто она всегда оценивала, стоит ли впускать тебя в свой мир. Харизма в ней была тихой — не той, что кричит, а той, что заставляет людей оборачиваться и спрашивать: «А что это за девушка?»

Сири же горела. Темные кудри, карие глаза с огоньком, голос, который мог быть то нежным, то громким до звона в ушах. Она обнимала незнакомцев, плакала над рекламой корма для кошек, влюблялась раз в две недели и так же быстро разочаровывалась.

— Ты слишком доверчивая, — иногда говорила ей Ревекка.

— А ты слишком закрытая, — парировала Сири. — И это хуже.

Бар назывался «Il Sospiro» — «Вздох». Ревекка не любила бары. Она любила тишину своей квартиры, запах бумаги и кофе, который варила сама по утрам. Но в тот вечер Сири устроила истерику: она только что рассталась с парнем по имени Марко, который, как выяснилось, встречался с ней и еще двумя девушками одновременно.

— Нам нужно выпить, — заявила Сири, размазывая тушь по щекам. — Нам нужно напиться и проклясть всех мужчин на свете.

Ревекка вздохнула, надела пальто и пошла. Потому что Сири была ее сестрой, и потому что иногда даже самым стойким нужно разрешить себе быть слабыми хотя бы за компанию.

Бар был полупустым для пятницы. Несколько столиков, приглушенный свет, бармен с усталыми глазами и винил, который шипел где-то в углу. Они сели за столик у окна, Сири заказала два апероля, и Ревекка позволила себе расслабиться — впервые за долгое время.

Она не заметила, когда он вошел. Но заметила, когда он сел за соседний столик.

Амато.

Ей показалось, что она видела его раньше — в какой-то рекламе или на обложке журнала. Но нет. Просто у него было то лицо, которое запоминалось. Темные, почти черные волосы, уложенные назад, но так, что одна прядь падала на лоб. Челюсть — жесткая, аккуратная. Глаза цвета виски, с искрой самоуверенности. Он улыбался бармену, и в этой улыбке было что-то опасное: слишком безупречное, слишком приглашающее.

Он был один. Заказал не напиток, а бутылку вина — дорогого, как успела заметить Ревекка. Официант принес ее с особым почтением, и Амато кивнул так, будто принимал дань.

— Посмотри на него, — прошептала Сири, толкая сестру локтем. — Боже, он похож на принца из плохих романов.

— Перестань, — одернула ее Ревекка, но сама бросила еще один быстрый взгляд.

И встретилась с ним глазами.

Он смотрел на нее. Не так, как смотрят мужчины в барах — с вялым интересом или пьяной наглостью. Он смотрел так, будто читал ее, страницу за страницей, и находил каждую слово интересной.

Она отвела взгляд первой. Но где-то глубоко внутри, там, где она прятала все свои «еще не сейчас», что-то шевельнулось.

Глава 2. Трещины, которые пахнут потом и ложью

Второй год начался не с хлопка, не со скандала, не с разбитой посуды. Он начался с тишины. С того, что Амато перестал писать «доброе утро». С того, что его сторона кровати остывала задолго до того, как Ревекка открывала глаза.

— Ты поздно вчера вернулся, — сказала она однажды утром, когда он, ещё мокрый после душа, рылся в шкафу в поисках рубашки.

— Работа, — бросил он, не оборачиваясь.

— Ты работаешь в баре? Потому что пахнет от тебя виски и чужими духами.

Он замер на секунду. Всего на секунду. Потом повернулся, и на его лице была та самая улыбка — идеальная, отрепетированная, которая раньше заставляла её сердце биться чаще.

— Ревнуешь, Ревекка? — он подошел ближе, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Это так мило. Я думал, ты из тех, кто выше этого.

— Я из тех, кто не любит, когда ей пиздят в лицо, — спокойно ответила она, отводя его руку.

Он рассмеялся. Не так, как в первый вечер в баре — искренне, легко. Сейчас его смех был другим: сухим, как потрескавшаяся земля.

— Ты стала резкой, — сказал он, надевая рубашку. — Раньше ты была мягче.

— Раньше ты не пропадал по ночам.

Он ничего не ответил. Поцеловал её в макушку — холодно, механически, как целуют старую мебель, которую жалко выбросить, — и вышел. Дверь хлопнула так, что с кухонного стола упала кружка.

Кружка разбилась. Ревекка смотрела на осколки и почему-то не убирала их до самого вечера.

Переход на новую работу случился в феврале. Амато объявил об этом за ужином — не глядя на неё, ковыряя вилкой пасту.

— «Корсини Групп», — сказал он тоном, будто это название должно было что-то значить. — Должность — старший партнер по развитию. Больше денег. Больше связей. Больше… всего.

— Поздравляю, — Ревекка подняла бокал. — Это то, чего ты хотел?

Он наконец посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, сомнение, может быть, вина. Но он быстро спрятал это за привычной самоуверенностью.

— Это то, чего я заслуживаю, — поправил он. — Разница большая, милая.

— Я вижу, — тихо сказала она.

Она действительно видела. С новой работой пришли новые люди. Новые звонки в два часа ночи. Новые «встречи», которые заканчивались в четыре утра. Новый запах — не только чужих духов, но и чего-то ещё. Денег? Власти? Страха?

— Кто такой Корсини? — спросила она как-то, когда Амато, пьяный в стельку, упал на кровать в три часа ночи.

— Хуйня, — пробормотал он в подушку. — Все они хуйня. Все, кроме меня.

Она не поняла тогда. Потом — пожалела, что не спросила.

Первая серьёзная ссора случилась в марте.

Ревекка готовила ужин — наконец-то, впервые за месяц, они оба были дома. Она старалась: запеканка с баклажанами, её коронное блюдо, бутылка хорошего кьянти, свечи. Она хотела поговорить. Просто поговорить. Не выяснять отношения, не обвинять — просто вспомнить, каково это — сидеть напротив него и не чувствовать себя пустым местом.

Он пришёл злой.

— Что за хуйня? — спросил он, глядя на накрытый стол.

— Ужин, — спокойно ответила Ревекка. — У нас обоих был тяжелый день.

— У меня не было тяжелого дня, у меня был конченный день, — он бросил ключи на столик, скинув при этом подсвечник. — Корсини — мудак редкостный. Представь, он сказал мне сегодня, что я «недостаточно агрессивен в переговорах». Я, блядь, Амато! Который вытащил для него сделку на триста штук!

— Может, поешь сначала? — мягко предложила она. — Ты голодный, поэтому злой.

— Не указывай мне, что я чувствую, — отрезал он. Сел за стол, но не ел, а пил — вино, бокал за бокалом. — Знаешь, что он сказал ещё? Что мне нужно «больше присутствовать» на корпоративах. Это значит — жрать говно и улыбаться, пока эти старые козлы лапают секретарш.

— Ты можешь уйти, — сказала Ревекка. — Найти другое место.

— Ах, могу уйти? — он усмехнулся, и усмешка была уродливой. — Легко тебе говорить. Ты сидишь в своей конторе, рисуешь домики для богатеньких пидарасов и думаешь, что знаешь, как устроен мир.

Она промолчала. Сжала вилку так, что побелели костяшки.

— Я не для того, блядь, столько лет вкалывал, — продолжал он, уже не обращая на неё внимания, говоря скорее сам с собой. — Не для того, чтобы какой-то Корсини с брюхом, как у беременной свиньи, указывал мне, как жить.

— А для чего ты вкалывал? — спросила она тихо.

Он замер. Посмотрел на неё. В его глазах что-то мелькнуло — то ли злость, то ли страх.

— Для того, чтобы никто никогда не говорил мне, что я недостаточно хорош, — сказал он.

Этой ночью они не разговаривали. Он уснул на диване в гостиной. Она убрала запеканку в холодильник и долго сидела на кухне, глядя на потухшие свечи.

Секс у них всегда был странным. Не в том смысле, что плохим — нет, Амато умел и это. Он был внимательным, чувственным, иногда даже нежным. Но с каждым месяцем второго года нежность уходила, а на её место приходило что-то другое. Животное. Бескомпромиссное.

Они ссорились — по-настоящему, с криком, с битьём посуды, с «пошла на хуй» и «ты сам мудак». И после каждой такой ссоры он брал её. Не просил, не уговаривал, не спрашивал «можно?». Просто сжимал её запястья, прижимал к стене или к кровати, и это было похоже на драку, на поединок, на попытку выжечь из себя ту злость, которую он копил днями.

— Ненавижу, когда ты молчишь, — рычал он ей в шею, вжимая её в матрас. — Ненавижу, когда ты смотришь на меня этими своими серыми глазами, будто я хуже говна.

— Отпусти, — выдыхала она, но не боролась. Или боролась, но не до конца.

— Не отпущу, — он впивался губами в её ключицу, оставляя следы, которые потом приходилось прятать под водолазками. — Ты моя, поняла? Моя. И я буду брать тебя, когда захочу.

Потом, когда всё заканчивалось, он лежал рядом, тяжело дышал, и в его глазах появлялось что-то похожее на благодарность. Или на стыд. Ревекка так и не научилась различать.

— Ты единственная, кто меня выдерживает, — шептал он иногда, зарываясь лицом в её волосы. — Остальные бы сбежали на втором месяце.

Глава 3. Кровь не вода

Вилла отца стояла на холме, откуда открывался вид на весь город. Не на туристические открытки, не на уютные улочки с цветочными горшками — на настоящий город. Серый, деловой, с портовыми кранами, похожими на доисторических животных, и дымом, который тянулся от заводских труб к равнодушному небу.

Ревекка никогда здесь не была. Амато ни разу не приглашал. «Там нечего делать», — говорил он, когда она спрашивала. «Отец — старый пердун, он никого не любит». «Я сам туда езжу только по необходимости».

Она не настаивала. У неё была своя философия: если человек не хочет открывать дверь — не ломись. Либо он сам откроет, либо за ней нет ничего, что стоило бы твоего времени.

Но в тот вечер Амато открыл. Не дверь — себя. Хотя бы на щелчок.

— Мне нужно съездить к отцу, — сказал он, стоя у зеркала и поправляя воротник рубашки. — Это займёт пару часов.

— Хорошо, — ответила Ревекка, не отрываясь от книги.

Она ждала, что он скажет «поехали со мной». Не потому, что хотела ехать — она хотела читать. А потому, что иногда в его молчании было больше смысла, чем в словах.

Он не сказал.

— Это важно, — добавил он, будто оправдываясь. — По делам.

— Я не спрашивала, — она перевернула страницу.

Он посмотрел на неё. Взгляд задержался на пару секунд дольше, чем нужно. Хотел что-то добавить — но передумал. Хлопнула дверь. Тишина.

Ревекка отложила книгу и долго смотрела в стену.

Она не знала, что в ту ночь её судьба решится не в спальне и не в ссоре, а на вилле на холме, где пахло сигарами и властью, где мужчины говорили тихо, а женщины — только если разрешат.

Амато ехал к отцу с тяжестью в груди, которую привык называть «гастритом». Он врал себе. Гастрит не заставляет сжимать руль так, что трескается кожа на костяшках. Гастрит не заставляет прокручивать в голове все возможные сценарии разговора, выбирая наименее опасный.

Вилла «Соле» встречала его так же, как всегда: высокие кованые ворота, камеры по периметру, охранник на въезде, который кивнул, даже не попросив документы. Амато был сыном. Здесь он всегда будет сыном — и никогда никем другим.

Дорога к дому шла через оливковую рощу. Странно: оливы — символ мира, но здесь, на этой земле, они казались военными, выстроившимися в шеренги. Тени от них падали длинные, чёрные, как следы от пуль.

Он припарковал машину — свой новенький Mercedes, подарок отца на прошлый день рождения — и выдохнул. Один глубокий вдох. Второй.

— Пошло всё на хуй, — сказал он сам себе и вышел.

Витторе ждал его в кабинете.

Кабинет был огромным — с высокими потолками, тяжёлыми портьерами и стенами, увешанными картами и оружием. Не декоративным — настоящим. Винтовки, кинжалы, пара пистолетов в стеклянном шкафу, который, впрочем, не запирался. Витторе не боялся, что украдут. Витторе боялись настолько, что никто даже не думал переступать порог без приглашения.

Он сидел в кожаном кресле, спиной к окну, так что его лицо было в тени. Сигара — «Cohiba», потому что дешёвое он не курил даже в юности, когда денег не было — тлела в пальцах, выпуская к потолку тонкие струйки дыма.

— Сын, — сказал Витторе, и в этом одном слове было всё: и приветствие, и оценка, и лёгкое разочарование, которое Амато слышал с детства.

— Отец, — ответил Амато, закрывая за собой дверь.

— Садись.

Не «как дела», не «рад тебя видеть». Витторе не тратил слова на то, что не имело значения. Он был мужчиной действия, а не пустой болтовни. В сорок три года он выглядел на тридцать восемь — может, на тридцать девять. Аккуратная борода, тронутая сединой лишь на висках и в паре прядей на подбородке, делала его не старым, а опасным. Как виски, который выдерживали в дубовых бочках — с годами он становился только крепче.

Он был выше Амато. На голову, почти на две. Когда Витторе вставал, он возвышался над сыном, и это было не просто физическое преимущество — это было заявление. «Я твой отец. Я твоя тень. И ты никогда не вырастешь настолько, чтобы смотреть на меня сверху вниз».

Тело Витторе, скрытое под дорогой тканью рубашки, хранило карту, которую никто не видел полностью. Татуировки покрывали его торс — от ключиц до низа живота — и забирались на шею, прячась под воротником. Амато видел их однажды, когда отцу делали операцию после того, как… неважно, после чего. Он запомнил: драконы, львы, какие-то надписи на латыни, имена — мёртвых, наверное. Или живых. Или тех, кого уже нет в живых благодаря Витторе.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал Витторе, выпуская дым в потолок.

— Догадываюсь, — Амато сел в кресло напротив. Кожа скрипнула под ним — жалобно, как живая.

— Тогда не будем ходить вокруг да около, — Витторе наклонился вперёд, и свет от настольной лампы упал на его лицо. Высокие скулы, прямой нос, глаза цвета старой бронзы. В них не было тепла. В них никогда не было тепла, сколько Амато себя помнил. — Девушка. Эта твоя… Ревекка.

— Что с ней? — Амато напрягся. Он не показывал этого — годами учился держать лицо, — но внутри всё сжалось.

— С ней ничего, — Витторе усмехнулся, и усмешка была страшнее, чем если бы он зарычал. — С ней, может быть, всё в порядке. А вот с тобой — проблемы.

— Какие, блядь, проблемы? — Амато почувствовал, как злость поднимается из груди. — У меня всё хорошо. Работа, деньги, связи. Чего ещё ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты перестал быть идиотом, — спокойно сказал Витторе. — Но это, видимо, слишком много.

Он затушил сигару — не в пепельнице, а прямо в хрустальной подставке, оставив чёрный след. Хрусталь заплавился, но Витторе не обратил внимания. Такие мелочи его не волновали.

— Я знаю, что ты делаешь, — продолжил он. — Ты бегаешь от одной юбки к другой. Та блондинка, с которой тебя видели в «Бьянко» — жена Корсини, кстати. Ты в курсе, что Корсини — мой партнёр?

— Мне насрать, чья она жена, — огрызнулся Амато. — Она сама пришла.

— О, конечно, — Витторе кивнул, и в этом кивке было столько сарказма, что его хватило бы на десятерых. — Они всегда приходят сами. В этом и проблема, Амато. Ты думаешь, что если они приходят — значит, ты победил. Но ты не понимаешь, что каждая такая… встреча — это камень в твою же крепость.