Чужое Мясо

Пролог.

Сознание вернулось рывком — как будто кто-то выдернул меня из черной воды за шкирку.

Первое, что я почувствовал — запах.

Запах был сложный. Не как в больнице — там пахнет чистотой, хлоркой и смертью, причесанной под стерильность. Здесь пахло иначе. Потом, старым жиром, железом и еще чем-то сладковато-гнилым, от чего желудок сразу подпрыгнул к горлу.

Второе — тяжесть.

На мне кто-то лежал. Или сидел. Я не сразу понял. Тело было ватным, чужим, неслушающимся. Я попытался открыть глаза — веки поднялись с трудом, будто к ним гири привязали.

На меня смотрел каменный свод. Грязный, в копоти, с трещинами, из которых торчали пучки сухой травы. Где-то капала вода. Ритмично. Кап. Кап. Кап.

А потом я понял, что тяжесть на мне — это человек.

Женщина. Она сидела верхом, уже не двигаясь, просто замерев в седле. Лица ее я не видел — она отвернулась, смотрела куда-то в стену. Плечи мелко дрожали. По голой спине, пересчитывая позвонки, стекала капля пота.

Я не сразу понял, что мы только что сделали. А когда понял — меня парализовало.

Тело, в котором я лежал, было влажным, расслабленным, удовлетворенным. Член еще не опал, я чувствовал его — чужой, огромный, пульсирующий. Внизу живота тянуло сытой истомой. И внутри — внутри черепа — кто-то довольно урчал, как сытый зверь.

Женщина слезла.

Я увидел ее лицо. Худое, бледное, с темными кругами под глазами. Щеки мокрые от слез, губы искусаны в кровь. Она не смотрела на меня — подобрала с пола рубаху, натянула через голову. Руки дрожали так, что она дважды промахнулась мимо рукавов.

Она была худая. Страшно худая. Сквозь тонкую ткань рубахи проступали ребра, ключицы торчали, как крылья. На запястьях — синяки. Старые, желто-зеленые, похожие на следы пальцев.

Она пошла к двери, слегка прихрамывая. У порога остановилась, обернулась.

На миг наши глаза встретились.

В ее взгляде не было ненависти. Не было злости. Там была пустота. И страх. Страх перед тем, что будет дальше. Перед завтрашней ночью. Послезавтрашней. И всеми остальными, до самой смерти.

Она вышла. Дверь закрылась бесшумно.

Я остался лежать. Смотреть в потолок. Чувствовать, как внутри пульсирует чужое тело и чужое удовлетворение.

— Хороша, — сказал голос довольно. Прямо в голове. — Тощая, сука, но внутри узко. Жалко, детей не рожает. Бесплодная. Но для дела сойдет.

— Кто ты? — спросил я. Вслух. Голос вырвался чужой — низкий, хриплый, с довольной ноткой, от которой меня передернуло.

Тишина. Долгая, тяжелая.

А потом внутри что-то сжалось. Резко, как спазм. Легкие перестали наполняться воздухом. Я открыл рот, пытаясь вдохнуть — ноль. Глаза полезли из орбит, перед глазами поплыли черные точки.

— Ах ты ж глист, — голос стал тихим и страшным. — Ты еще и говорить можешь? В моем теле? Моим ртом?

Я не мог ответить. Я задыхался. Руки — чужие, тяжелые — сами вцепились в горло, но не чтобы ослабить хватку, а наоборот — чтобы сдавить сильнее.

— Я Рюдигер, — сказал голос. — Рюдигер фон Айхендорф. Рыцарь. Воевода. А ты — говно, которое каким-то чудом залезло в мою шкуру. И сейчас я решу, жить тебе или сдохнуть.

Легкие горели. В глазах потемнело. Я дернулся в последний раз — и хватка ослабла. Воздух ворвался в грудь со свистом, я закашлялся, выплевывая слюну на медвежью шкуру.

— Пока живи, — равнодушно сказал Рюдигер. — Мне интересно, что ты за тварь. Но запомни: это мое тело. Мои руки. Мои ноги. Мои легкие, которыми ты дышишь. Моя баба, которую ты сейчас трахал. Я могу сделать с тобой что угодно. В любой момент. Понял?

— Понял, — прохрипел я.

— Громче.

— ПОНЯЛ!

— Умница. А теперь вставай. И молчи. Будешь говорить, когда я разрешу. Если хоть слово пикнешь без спросу — задушу. Ясно?

— Ясно.

Я попытался сесть. Чужое тело слушалось плохо — как будто я пересел в машину с мощным мотором, но без инструкции. Мышцы ныли после близости, поясницу ломило. Я оперся на локти, потом на руки, сел.

Медвежья шкура подо мной была мокрой — от пота, от нее, от всего сразу. Я чувствовал запах — свой (не свой), ее, смесь тел, которую не смыть.

На груди остались мокрые дорожки от ее слез. Я вытер их рукой. Рука была волосатая, с грязью под ногтями, с мозолями на ладони. И с кровью под ногтем на указательном пальце. Не моей. Ее? Откуда?

— Царапнула, — равнодушно пояснил Рюдигер. — В прошлый раз, когда я ее драл, царапнула. Я тогда ей по морде дал, чтоб не царапалась. Видно, не зажило еще. Ничего, заживет.

Меня вывернуло.

Я еле успел свеситься с кровати. Желудок выплеснул наружу все, что в нем было — а было там немного, желчь да кислятина. Я кашлял, давился, а чужое тело тряслось крупной дрожью, и Рюдигер в голове молчал — терпел, видимо.

Когда приступ прошел, я вытер рот тыльной стороной ладони. Ладонь пахла железом и потом.

— Кончил блевать? — деловито спросил Рюдигер. — Тогда вставай давай. К тазу подойди. Морду умой. И смотреть будешь, в чьей шкуре сидишь.

Я встал. Ноги подкосились, я схватился за край кровати, удержался. Пошел к тазу, стоящему на сундуке. Вода мутная, но разглядеть отражение можно.

Из воды на меня смотрел не я.

Чужое лицо. Шрам через левую скулу, рассекающий губу — от этого улыбка получалась кривая, даже если не улыбаешься. Глаза глубоко посаженные, серые, с красными прожилками. Нос сломан и сросся криво. Кожа обветренная, в оспинах. Щетина жесткая, черная, с проседью.

Я поднял руку — отражение подняло руку. Я пошевелил пальцами — отражение пошевелило.