Чужое Пророчество или Верните меня домой

Пролог. Обычная я

Есть люди, которые просыпаются по утрам легко.

Я таких знаю. Моя подруга Катя, например. Она открывает глаза за пять минут до будильника, потягивается, улыбается и встаёт. Без стонов, без торга с собственной совестью, без того ощущения, что одеяло — это единственное по-настоящему правильное место во всей вселенной. Просто берёт и встаёт. Я наблюдала это своими глазами на совместных выходных и до сих пор не могу это объяснить с научной точки зрения.

Я просыпаюсь иначе.

Сначала — будильник. Первый. Я ставлю его на семь, хотя знаю, что не встану. Это такой ритуал — первый будильник существует не для того, чтобы проснуться, а для того, чтобы получить законные ещё десять минут. Психологически это очень важно. Ты не просто валяешься — ты валяешься с разрешения будильника.

Потом второй будильник. Семь десять. Я его выключаю, не открывая глаз, — рука уже знает дорогу. Это мышечная память, выработанная годами.

Третий — семь двадцать. Вот тут уже начинается настоящая борьба. Я открываю один глаз, смотрю в потолок, провожу быструю инвентаризацию: кто я, где я, какой день недели и есть ли у меня веские причины встать прямо сейчас. Если день — пятница, причин значительно меньше. Если понедельник — их нет совсем, но вставать всё равно придётся.

Меня зовут Маша Котова. Мне двадцать семь лет. Я живу в Москве, в съёмной однушке на Таганке, пятый этаж, лифт работает через раз, вид из окна — на соседний дом и кусочек неба размером с ладонь. За окном — город, который никогда не молчит до конца, даже ночью, даже в три часа — всегда есть какая-нибудь машина, чей-то голос, далёкий звук, который непонятно откуда.

Я люблю этот город. Но тихо, про себя, — потому что вслух это говорить как-то не принято. Вслух принято жаловаться на пробки, цены и погоду. Это я тоже умею.

Работаю я старшим специалистом отдела аналитики в логистической компании с названием, которое никто не запоминает с первого раза, — «ТрансЛогКомплект». Три года уже. Это звучит не очень захватывающе, и в общем-то так оно и есть — но я люблю свою работу тихой, немного стыдной любовью, о которой не говорят на вечеринках. Люблю таблицы. Люблю, когда данные складываются в картину. Люблю тот момент, когда смотришь на хаос цифр и вдруг понимаешь — вот здесь логика, вот здесь связь, вот почему это не работало.

Коллеги считают меня спокойной. Это не совсем правда, но я не разубеждаю — репутация спокойного человека имеет свои преимущества. К тебе реже приходят с чужими проблемами. Хотя всё равно приходят. Люди всегда находят того, кто слушает.

Моя однушка небольшая — таких в Москве миллион, стандартная планировка, потолки два семьдесят, кухня отдельная, что уже роскошь. Я обжила её за два года так, что она стала похожа на меня: немного беспорядок на рабочем столе, книги везде — на полке, на подоконнике, на прикроватной тумбочке, одна вечно лежит раскрытой на диване, — и при этом общее ощущение, что всё примерно на своём месте.

Книг у меня много. Больше всего — фэнтези. Это моя тайная жизнь, параллельная той, что с таблицами и совещаниями. По вечерам, когда ноутбук закрыт и чай заварен, я читаю про другие миры. Про магию и драконов, про избранных героев и древние пророчества, про любовь между людьми настолько разными, что непонятно, как они вообще умудряются. Хорошая книга — это как отпуск, только дешевле и без необходимости паковать чемодан.

Катя говорит, что я читаю фэнтези, потому что в реальной жизни мне не хватает приключений.

Я говорю, что в реальной жизни мне не хватает сна, и это немного разные вещи.

Мы обе правы, наверное.

Распорядок у меня довольно предсказуемый, и я не считаю это недостатком. Подъём — хаотичный, но в итоге всегда в пределах восьми утра. Кофе — обязательно, это не обсуждается, это физиологическая необходимость. У меня дома хорошая кофемашина — это была самая взрослая покупка в моей жизни, я копила на неё три месяца и ни разу не пожалела. Первая чашка — пока собираюсь. Иногда вторая — если ночью читала допоздна и теперь плачусь.

Потом метро. Потом работа. Потом обед — обычно в кафе через дорогу, там берут комплексный, он простой, но зато быстро. Потом снова работа, потом метро в обратную сторону, потом домой, потом ужин — готовлю я нормально, но лениво, поэтому чаще всего что-то простое. Потом книга. Потом сон. Потом будильники.

По выходным — чуть иначе. Суббота: уборка, стирка, поход в магазин и встреча с Катей — мы дружим с университета, и раз в неделю это обязательный пункт программы. Воскресенье: ничего обязательного. Это лучший день. Можно читать весь день и не испытывать вины — ну почти не испытывать.

С мамой я говорю каждый день. Она пишет утром без знаков препинания — это у неё такой стиль, она считает, что так быстрее. «Маша доброе утро как ты спала». «Маша ты поела нормально». «Маша ты не забыла что в среду надо позвонить тёте Люде». Я отвечаю стикерами с котиками — это тоже быстро и при этом передаёт примерно всё необходимое. Она живёт в Воронеже. Приезжает два раза в год, привозит варенье и смотрит на мою квартиру с видом человека, у которого много мыслей, но он их сдерживает.

Я её люблю очень.

Личная жизнь у меня — ну, она есть. Была. Периодически. Последние отношения закончились полтора года назад — Лёша, хороший человек, просто нам было в итоге не по дороге. Расстались без драмы, почти по-взрослому, только первые две недели я читала особенно много и ела слишком много шоколада. Потом прошло.

С тех пор — никого серьёзного. Катя периодически пытается кого-нибудь сватать, я периодически соглашаюсь сходить на кофе, кофе бывает приятный, а потом ничего не случается, и это тоже нормально. Я не из тех, кто бежит в отношения потому что так надо. Лучше одна и в порядке, чем вдвоём и в постоянном внутреннем разговоре о том, правильно ли это.

Это не значит, что мне не хочется. Хочется, конечно. Просто я терпеливая. По крайней мере, в этом вопросе.

На работе меня ценят. Не афишируют особо — у нас не тот коллектив, где принято хлопать по плечу и говорить «ты молодец», — но я вижу по косвенным признакам. Сложные задачи приходят ко мне. Когда что-то идёт не так — зовут меня. Когда директор хочет нормальный отчёт — тоже. Это устраивает обе стороны.

Глава 1. Люк, два солнца и полное отсутствие кофе

Понедельник начался нормально.

Это важно зафиксировать, потому что потом все будут говорить — ну как же ты не почувствовала, не заметила, не догадалась. И я хочу сразу сказать: нет. Никаких предзнаменований. Никакого странного сна накануне. Никакой кошки, перебежавшей дорогу, никакого разбитого зеркала, никакого внутреннего голоса, который шептал бы «Маша, сегодня лучше остаться дома». Внутренний голос молчал. Он вообще молчит в понедельник с утра — у него, видимо, тот же режим, что у меня.

Встала я в семь тридцать два. Это был компромисс между здравым смыслом и тремя будильниками. Первые две минуты, по традиции, просто сидела на кровати и смотрела в пространство — это не задумчивость и не медитация, это просто тело ещё не решило, согласно ли оно участвовать в новом дне. Потом решило. Я встала.

Кофе. Это всегда первое. Кофемашина у меня хорошая — я уже говорила, что копила на неё три месяца, и это были самые оправданные деньги в моей жизни. Пока она работала — а работает она с таким важным видом, будто совершает что-то сакральное, — я открыла телефон. Мама уже написала. Разумеется.

«Маша доброе утро как спала сегодня холодно одевайся теплее».

Я посмотрела в окно. За окном было серое московское утро, вполне обычное для октября, — небо цвета застиранной джинсы, деревья с остатками листьев, соседский дом напротив. Холодно, судя по всему, действительно было. Мама права. Мама всегда права в вопросах погоды — это какая-то особая материнская сверхспособность, не зависящая от географического расстояния.

Я ответила стикером с котиком в шарфе. Исчерпывающе.

Кофе был готов. Я налила чашку, сделала первый глоток — и жизнь немедленно стала лучше процентов на сорок. Это не преувеличение, это просто физиология.

Сегодня было совещание с директором в девять. Я знала об этом с пятницы и всю пятницу, субботу и воскресенье носила это знание в голове фоновым шумом — не тревогой, просто присутствием. Отчёт был готов. Хороший отчёт, честно говоря. Я потратила на него полторы недели и две переработки, и он того стоил — там была нормальная аналитика по трём регионам, с прогнозом и конкретными предложениями, а не просто таблица с цифрами, которую можно прочитать пятью способами и ни один не окажется правильным.

Виктор Андреевич оценит. Или не оценит вслух, но внутренне — да.

Я собралась за двадцать минут. Это мой рекорд в будни — в выходные могу и сорок, потому что никуда не спешу и позволяю себе роскошь выбирать, что надеть, дольше трёх секунд. В будни всё просто: серое пальто — лучшая покупка после кофемашины, — чёрные брюки, свитер. Волосы в хвост — не потому что не хочу иначе, а потому что «иначе» требует времени, которого нет. Немного косметики — тоже быстро, я давно перестала делать из этого ритуал.

В сумку — ноутбук, зарядка, два ежедневника. Да, два. Рабочий и личный. Катя смеётся над этим, говорит, что я единственный человек в двадцать первом веке, который ведёт бумажный ежедневник, да ещё и два. Я говорю, что бумага не зависает и не требует обновления системы. Она говорит, что я динозавр. Мы обе довольны этим разговором, он у нас повторяется примерно раз в месяц.

Термос с кофе — тоже в сумку. Это уже почти традиция: одна чашка дома, термос с собой. Кофе-машина на работе у нас сломана каждый второй понедельник, и я давно перестала на неё рассчитывать. Самодостаточность — великая вещь.

Бутерброд — сыр, кусок вчерашнего батона — завернула в бумагу и тоже взяла. Завтракать нормально дома у меня получается только по выходным, в будни всегда одно и то же: кофе стоя у кофемашины и бутерброд на ходу.

Восемь двадцать три. Неплохо. Даже с небольшим запасом — если метро не подведёт.

Метро не подвело. Или почти не подвело — поезд на станции задержали на четыре минуты «по техническим причинам», что в переводе с московского метрошного означает что угодно. Я стояла на платформе, дожёвывала бутерброд и читала в телефоне новости — ничего интересного, обычная лента: политика, погода, чей-то скандал, реклама. Потом поезд пришёл, я влезла, поехала.

До работы пешком от метро минут восемь. Я знаю этот маршрут наизусть — каждую трещину в асфальте, каждый поворот, каждую витрину. Цветочный магазин, где осенью всегда хризантемы. Булочная, из которой утром пахнет так, что я каждый раз замедляю шаг и каждый раз говорю себе «в другой раз». Аптека. Газетный киоск. Перекрёсток со светофором, который переключается слишком медленно.

Садовая улица.

Я шла и смотрела в телефон. Мама написала ещё раз — уже другое, про тётю Люду и какой-то семейный вопрос, который требовал моего внимания не прямо сейчас, но в ближайшее время. Я сделала пометку в уме: позвонить в среду. Потом подумала, что надо бы записать, иначе забуду, и полезла в личный ежедневник — он у меня в сумке во внешнем кармане специально для таких моментов.

Ежедневник. Ручка. Я шла, писала, одновременно отвечала маме стикером. Многозадачность — это навык, и у меня он развит неплохо.

Нога шагнула — и земля кончилась.

Не сразу дошло. Сначала был просто шаг — обычный, ничем не примечательный шаг вперёд. Потом — ощущение, что там, где должен быть асфальт, его нет. Совсем нет. Вообще. И я лечу.

Телефон выскользнул из руки — это я почувствовала, но уже не могла ничего сделать. Ежедневник тоже. Сумка осталась на плече — ремень, спасибо тебе, держался крепко. А я падала.

Первые секунды — просто шок. Мозг не успевал обрабатывать: что происходит, где верх, где низ, почему так темно и почему это так долго. Обычный люк — это метр, полтора максимум. Больно, неприятно, но быстро. Это было не быстро. Это было — я потом пыталась посчитать — секунд двадцать, двадцать пять. За это время я успела почувствовать несколько отчётливых мыслей, которые пришли одна за другой с какой-то странной чёткостью, как будто мозг в экстремальной ситуации переключается в другой режим.

Первая мысль: вот же не повезло.

Вторая: телефон разбился. Я только в прошлом месяце меняла стекло.

Глава 2. Дорога, пророчество и человек, который поёт на ходу

Лошадь звали Репа.

Я не придумывала — это было её официальное имя, и хозяин конюшни произнёс его с такой естественностью, что я не решилась уточнять историю происхождения. Репа была рыжей, широкой и смотрела на меня с таким выражением, которое у людей называется скептицизмом. Я смотрела на неё примерно с тем же выражением.

Последний раз я сидела на лошади в детстве, лет в девять, в каком-то парке, где водили пони по кругу за пятьдесят рублей. Пони был маленький, медленный и пах как пони. Репа была другой — она была большой, и когда я на неё взобралась при помощи деревянной ступеньки и молчаливого конюха, земля оказалась неожиданно далеко внизу.

— Вы умеете ездить верхом? — спросил Аэриэль. С вежливым интересом, без осуждения.

— Разберусь, — сказала я.

Грок хмыкнул. Я не стала уточнять, что именно этот звук означал.

Выехали мы в половине третьего — позже, чем я планировала, потому что пока Грок договаривался о лошадях, пока нашлось всё необходимое в дорогу, пока Аэриэль куда-то исчезал на двадцать минут и возвращался с видом человека, который сделал что-то важное, но не хочет об этом говорить, — прошло время. Я занесла это в список наблюдений: в этом мире с логистикой всё сложнее, чем я привыкла. Никаких приложений, никакой доставки, всё руками и ногами.

Дорога выходила из деревни Брилл на запад и сначала шла через поля — широкие, убранные уже, пустые по-осеннему, с остатками стеблей. Небо над полями было всё так же невероятно синим, и два солнца светили с разных сторон, давая странные двойные тени, к которым я никак не могла привыкнуть. Ты смотришь на свою тень — а их две, слегка расходящиеся, как будто у тебя есть двойник, который идёт чуть в сторону.

Репа шла ровно и без энтузиазма. Мы понимали друг друга.

Первые минут двадцать ехали молча. Я осваивалась — и с лошадью, и с дорогой, и вообще с тем фактом, что я еду верхом в другом мире, что вокруг другие поля и другое небо и воздух пахнет иначе, чем в Москве, — здесь он был живым, что ли. Без выхлопных газов, без того городского слоя, который есть в мегаполисе и который замечаешь только когда попадаешь куда-то, где его нет.

Потом Аэриэль не выдержал.

Я его не виню. Он, судя по всему, был из тех людей, для которых молчание — это временное состояние между словами, а не самостоятельная ценность.

— Маша, — сказал он, — вы позволите рассказать вам немного о королевстве? Чтобы вы понимали, куда мы едем и что нас ждёт?

— Пожалуйста, — сказала я. Информация была нужна, а слушать я умею.

И он рассказал. Долго, подробно, с отступлениями и деталями, которые я не всегда успевала укладывать в нужные ячейки. Королевство Эльдарин — большое, старше, чем помнит любой живущий, основано несколькими народами вместе: люди, эльфы, гномы, ещё кое-кто. Сейчас на троне — король Алдор, которому семьдесят два года, и который, по словам Аэриэля, «мудрый, но уставший», что звучало как дипломатичный способ сказать что-то другое. Столица называется Эльм — большой город, там Академия магии, там королевский двор, там всё важное.

— А Тёмный Властелин, — сказала я, когда пауза позволила вставить слово. — Дариан. Кто он? Откуда взялся?

Аэриэль немного помолчал. Для него это было заметно.

— Это… сложная история, — сказал он наконец.

— У меня два дня пути, — напомнила я.

— Дариан был… он из старого рода. Когда-то его семья была в чести у короны. Потом что-то случилось. Какой-то конфликт с королевским советом, лет пятнадцать назад. Подробностей я не знаю — это не было публичным делом. Он исчез. А три месяца назад появился снова, с армией и тремя драконами, и начал двигаться с востока.

— Что ему нужно?

— Никто не знает наверняка. Он не выдвигал требований. Просто идёт.

Это было любопытно. Злодеи в книгах обычно выдвигают требования — завоевать мир, получить власть, отомстить за обиду. «Просто идёт» — это либо очень уверенный человек, либо человек с планом, который он не считает нужным объяснять.

— А драконы, — спросила я. — Они разумные?

— Все драконы разумные, — ответил Аэриэль с таким видом, как будто это был странный вопрос. — Одни просто молчаливее других.

Я занесла это в память.

Грок ехал чуть позади и молчал — у него под мышкой был зажат один из его вечных свитков, и он периодически на него поглядывал. Я не сразу поняла, что он там делает, а потом догадалась: считает. Что-то считает. Расходы на лошадей, на еду в дороге, на постой — видимо, это было для него так же естественно, как для меня список в ежедневнике.

— Грок, — сказала я, — вы всегда ведёте счёт?

— Всегда, — ответил он без тени иронии. — Деньги любят счёт. Это единственное, что в жизни работает надёжно.

— А пророчества?

— Пророчества не работают надёжно. Это поэзия, а не математика.

Аэриэль оскорбился — я видела это по тому, как он чуть выпрямился в седле.

— Пророчество Старой Оракул существует семьсот лет, — сказал он сухо. — Оно сбывалось трижды.

— Из скольких случаев применения? — уточнила я.

Пауза.

— Ну, его применяли… по-разному трактовали…

— Аэриэль, — сказала я мягко. — Я не спорю с существованием пророчества. Я говорю, что хочу сначала поговорить с магами, прежде чем принимать его как руководство к действию. Это разумно.

Он подумал.

— Разумно, — согласился он нехотя. — Но вы чувствуете что-нибудь? Внутри? Что-то… особенное?

Я честно прислушалась к себе.

— Я чувствую, что у меня болит спина от лошади, — сказала я. — И что мне нужен кофе. Это считается?

Грок снова хмыкнул. На этот раз определённо с одобрением.

Дорога к вечеру втянулась в лес — густой, тёмный, с деревьями, которые я не могла назвать, потому что они не были похожи ни на один знакомый вид. Листья у некоторых были медные с синим отливом — очень красиво и очень странно. Пахло землёй и чем-то сладким, хвойным. Птицы пели — не так, как дома, другие голоса, незнакомые мелодии.

Я старалась не думать о том, что это красиво. Думать об этом было опасно — это была дорога к тому, чтобы начать воспринимать всё вокруг как нечто настоящее и своё, а мне нужно было воспринимать это как временное. Задача — Врата. Дом.

Глава 3. Магия, костёр и кое-что, чего я не ожидала

Тарн оказался не деревней.

Я почему-то ожидала деревню — что-то вроде Брилла, только чуть больше. Но Тарн был городом. Небольшим по любым меркам — улицы три-четыре, рынок в центре, каменная стена по периметру с воротами, — но всё-таки городом. С постоялым двором в два этажа, с кузницей, из которой слышался металлический звон, с таверной, откуда доносилась музыка и голоса.

Мы въехали туда уже в сумерках — оба солнца давно сели, и улицы освещались фонарями, в которых горело что-то не совсем похожее на обычный огонь: свет был чуть голубоватым, ровным, без мерцания. Магия, наверное. Или другой вид топлива. Я занесла это в список вопросов.

— Здесь хорошая кухня, — сообщил Аэриэль, когда мы спешились у постоялого двора. — Я бывал однажды. Делают что-то с кроликом и травами — очень достойно.

— Главное чтобы было горячее, — сказала я.

— И чтобы не слишком дорого, — добавил Грок, привязывая своего коня с видом человека, у которого уже готов аргумент на случай завышенной цены.

Комнату нам дали одну — большую, с тремя койками и камином. Я не стала возражать: практичнее, и Грок явно был доволен экономией. Я умылась из таза с водой — холодной, что было неприятно, но необходимо после дня в пути, — и почувствовала себя немного человечнее.

За ужином я молчала и слушала. Таверна внизу была полна народу — путники, местные, несколько человек в одежде, которая говорила о том, что они откуда-то с востока. Беженцы, скорее всего. Они говорили вполголоса, и из обрывков разговора я складывала картину: восточные деревни пустеют. Люди уходят на запад. Армия Дариана не грабит и не сжигает — это все отмечали с каким-то растерянным удивлением, как будто ждали худшего, — но она идёт, и её присутствие само по себе пугает. Нежить не разговаривает. Нежить просто стоит и смотрит.

— Это странно, — сказала я тихо Гроку, кивнув в сторону беженцев.

— Что именно?

— Что не грабят. Обычно завоевательные армии… ну, грабят. Это часть логики — кормить армию за счёт захваченных территорий. Если он этого не делает — значит, у него другой источник снабжения, или другая цель. Он не хочет разрушать то, что берёт.

Грок посмотрел на меня поверх своей кружки.

— Вы думаете как стратег, — сказал он.

— Я думаю как аналитик. Это немного разные вещи, но в данном случае — похоже.

— Большинство людей в таких ситуациях думают как напуганные люди.

— Я тоже напугана, — сказала я. — Просто напуганный мозг мне не очень полезен. Поэтому я его не включаю.

Грок хмыкнул. Это был уже четвёртый или пятый его хмык в мой адрес, и я начала различать оттенки — этот был определённо одобрительным.

Аэриэль за это время успел познакомиться с местным музыкантом, обменяться с ним несколькими аккордами и получить какую-то информацию о дороге до Эльма, которую потом изложил нам в красочных подробностях. Дорога была относительно безопасной — войска Дариана держались восточного тракта, западный пока оставался чистым. «Пока» — это слово я отметила.

После ужина Грок ушёл спать немедленно и без предисловий — лёг, повернулся к стене, и через три минуты дышал ровно. Я завидовала. Аэриэль сидел у камина и что-то писал — судя по тому, как двигалось его перо, это было не письмо и не заметки. Баллада, очевидно. Уже третий или четвёртый куплет.

Я тоже легла. Смотрела в потолок.

Думала о маме.

Она к этому времени уже, наверное, позвонила Кате. Катя не знает ничего. Потом, может, в скорую — нет, это слишком. Может, просто ждёт. Мама умеет ждать — она терпеливый человек, хотя терпение у неё особое: она ждёт и одновременно очень тихо волнуется, и это почти физически ощутимо на расстоянии.

Мама, я в порядке.

Мысль ушла в никуда — некому её адресовать отсюда, из этой комнаты с тремя койками и камином.

Я закрыла глаза и решила спать.

Не спалось.

Это было ожидаемо. Первые ночи в незнакомом месте всегда так — мозг продолжает работать, отмечать звуки, проверять обстановку. Здесь звуки были другими: голоса внизу на незнакомом языке — хотя нет, я его понимала, но он всё равно звучал иначе, чем привычный. Потрескивание камина. Где-то снаружи — ночная птица, голос которой я не знала.

И снова — покалывание в ладонях.

Слабое, почти незаметное. Я лежала и прислушивалась к нему — это было не неприятно, просто странно. Как будто руки что-то знали, чего я не знала. Или чувствовали что-то, что я не умела чувствовать.

Я тихо встала, стараясь не разбудить Грока, взяла свою куртку и вышла в коридор.

В коридоре было темно и пусто. Я нашла лесенку на улицу — не парадный вход, а боковой выход — и вышла во двор постоялого двора. Там было прохладно и тихо, пахло лошадьми и сеном — обычным, не корично-пахнущим. Над головой было небо с тремя лунами.

Я остановилась посреди двора и посмотрела на свои руки.

В темноте они выглядели обычно. Никакого свечения, никаких рун, ничего из того, что я видела в книгах, когда у персонажа «просыпалась» магия. Просто руки. Чуть красноватые от холода.

И всё-таки покалывание было.

Я подумала: ладно. Если это магия — как она работает? Аэриэль говорил про «небольшую магию», которую умеют все эльфы, как базовый навык. Он зажёг костёр несколькими словами и движениями. Что он делал? Я вспоминала: сосредоточился. Что-то сказал — не заклинание, скорее намерение вслух. Сделал жест.

Намерение.

Может, это и есть ключ. Не слова, не жест — а то, что за ними. Намерение.

Я посмотрела на ладонь. Попробовала сосредоточиться на покалывании — усилить его, направить куда-нибудь. Ничего. Покалывание осталось таким же — равномерным, тихим, бесполезным.

Хорошо, другой подход.

Я вспомнила, что читала в книгах про магию — да, я серьёзно, это сейчас было единственным источником теории. Магия обычно требует либо эмоции, либо концентрации, либо и того и другого. Эмоцию симулировать сложно. Концентрацию — попробуем.

Я закрыла глаза.

Попыталась почувствовать что-то в руках — не просто покалывание, а что-то за ним. Как будто нитка, по которой можно потянуть. Ничего. Ничего. Ни—

Глава 4. Тёмный Властелин, которого я не ждала

Город не молчал долго.

Секунды три, может четыре — такая тишина, которая бывает сразу после удара грома, когда все одновременно замирают и смотрят в небо. А потом всё взорвалось сразу: голоса на улице, чей-то крик, топот ног по мостовой, хлопанье ставней — люди закрывались в домах или, наоборот, выбегали смотреть, и не было понятно, кого больше.

Я стояла у окна и смотрела, как дракон снижается.

Он был огромным. Не в том смысле, в каком большими бывают, скажем, грузовики или здания — те большие снаружи, их размер воспринимается головой. Этот был большим всем телом сразу — когда он пролетел над кварталом, тень от крыльев накрыла улицу целиком, и на секунду стало темно как в комнате с закрытыми ставнями. Чёрная чешуя не блестела — она поглощала свет трёх лун, и от этого дракон казался не живым существом, а дырой в небе.

— Он садится у Академии, — сказал Аэриэль за моей спиной.

— Я вижу.

— Маша, нам нужно—

— Я знаю.

Я отошла от окна, подхватила сумку. Ежедневник — туда. Куртку — на себя. Подумала секунду и взяла ещё термос, хотя он был пустой: старая привычка, термос давал ощущение подготовленности.

— Идём? — спросил Аэриэль.

— Идём. Буди Грока.

— Грок уже не спит, — раздалось из-за стены. — Грок слышал дракона.

Стена у нас была, судя по всему, тонкой.

Мы вышли на улицу через три минуты — я, Аэриэль с лютней через плечо и Грок с таким видом, как будто он заранее знал, что ночь будет испорчена, и уже внёс это в смету. На улице был хаос — не опасный, скорее растерянный. Люди стояли группками, смотрели в сторону Академии, переговаривались. Несколько городских стражников бежали куда-то, звеня амуницией. Где-то звонил колокол — тревожно, часто.

— В какой стороне Академия? — спросила я у Аэриэля.

— Туда. — Он указал в сторону голубоватого свечения, которое я видела ещё при въезде в город. — Верхний квартал, центральная площадь.

— Далеко?

— Пешком минут пятнадцать. Сейчас — не знаю, улицы перекрыты могут быть.

— Тогда идём быстро.

Грок уже шёл. Деловой человек.

Мы пробирались сквозь толпу — не толпу в смысле давки, а толпу в смысле много людей, которые стоят и не знают, что делать. Я говорила «простите» и «позвольте пройти» так часто, что это превратилось в ритм. Аэриэль шёл за мной и умудрялся кивать знакомым на ходу — у него, судя по всему, знакомые были везде.

— Аэриэль, — сказала я, не останавливаясь. — Вы знаете, как выглядит Дариан?

— Видел однажды. Издалека, на королевском смотре, лет двенадцать назад. Высокий. Тёмные волосы.

— Больше ничего?

— Тогда он был другим. — Пауза. — Моложе. И не был Тёмным Властелином.

Это было любопытно, но расспрашивать на ходу было неудобно — я запомнила для разговора позже.

Улицы Верхнего квартала были уже другими — шире, камень светлее, дома выше и с большими окнами. Здесь тоже были люди, но меньше и другие — не растерянные, а сосредоточенные. Несколько человек в одежде, которую я уже научилась читать как «официальная»: военные, стражники рангом повыше, ещё кто-то.

И у ворот Академии — оцепление.

Стражники стояли в два ряда поперёк улицы, копья горизонтально. За ними — мощёная площадь и здание Академии: большое, каменное, с башнями по углам и теми самыми светящимися знаками над входом.

И посередине площади — дракон.

Я остановилась.

Вблизи он был ещё больше. Сложенные крылья всё равно занимали половину площади. Он лежал — не стоял, а именно лежал, опустив голову на передние лапы, — и это почему-то было неожиданным. В книгах драконы обычно стоят. Этот лежал как очень большая и очень опасная собака, которая устала с дороги.

У его шеи — фигура. Человек. Стоял спиной ко мне, и я видела только силуэт: высокий, в тёмном, без доспехов — просто тёмный плащ. Говорил с кем-то из Академии, кто вышел к воротам.

— Пропустите, — сказала я стражнику у оцепления.

Стражник посмотрел на меня. На Аэриэля. На Грока. Обратно на меня.

— Никого не пропускаем, — сказал он. Вежливо, но твёрдо.

— Я из Академии, — сказала я.

— Вы не из Академии.

— Я к ним по делу.

— Сейчас все по делу. — Он не двинулся с места. — Ждите.

Я посмотрела поверх его плеча на площадь. Человек у дракона повернулся — видимо, разговор с теми, кто вышел из Академии, продолжался. Теперь я видела его в профиль: резкие черты, короткие тёмные волосы. Дальше разглядеть было сложно — расстояние и свет были не те.

— Грок, — сказала я тихо, — у вас есть какой-нибудь документ, который выглядит официально?

— У меня есть несколько документов.

— Самый убедительный?

Он немного подумал. Достал из сумки свиток с печатью. Печать была большой и золотой — я понятия не имела, что она означала, но выглядела весомо.

— Бюджетное предписание казначейства восточных провинций, — сообщил он. — Устаревшее на три года.

— Отлично. — Я взяла свиток и снова подошла к стражнику. — Смотрите. Казначейское предписание. Мы официальные представители восточных провинций, прибыли с документами для Академии в связи с текущей ситуацией. Это срочно.

Стражник смотрел на свиток с золотой печатью.

— Я должен уточнить у старшего.

— Уточняйте быстро.

Он ушёл. Вернулся через две минуты с человеком постарше — тот посмотрел на свиток, на нас, снова на свиток. Что-то в его взгляде было неуверенным.

— Восточные провинции, — повторил он.

— Именно, — подтвердила я с максимально деловым видом. — Срочно. Время имеет значение.

Он посторонился.

Грок забрал свиток из моих рук, убрал обратно, и мы прошли через оцепление с такой уверенностью, как будто имели на это полное право.

— Это был обман, — тихо сказал Аэриэль, когда мы оказались по другую сторону.

— Это была импровизация, — поправила я.

— Разница?

— Обман — это когда знаешь, что делаешь неправильно. Импровизация — когда уверена, что всё получится.

— А вы уверена?