Чужой

~

В доме остро пахло кровью и мочой.

К мужу меня не пустили. Когда его внесли – изуродованного когтями и клыками – я сунулась было следом за шаманкой, но матушкины сопровождающие быстро оттерли меня прочь. Мое слово в этой стае ничего не значило, скандалить и просить смысла не имело. Я покрутилась на месте, силясь увидеть за широкими спинами, что происходило в комнате, а после села тут же, в углу, пряча лицо в коленках.

Не иначе как от великой скорби.

В силе шаманки исцелить рваные раны я сомневалась. В стае был врач – убеленный сединами старик, который в свое время помог матушке разрешиться от бремени и потому был допущен к практике. Больше никто не удостоился подобной чести. Неделю назад доктор Вернер покинул остров ради давно запланированной операции на глаза: катаракта уже много лет затрудняла ему профессиональную деятельность, а в последнее время лишила возможности проводить даже самые простые операции. Сейчас доктор находился в больнице в Миннеаполисе и никак не мог помочь своему альфе.

Раскурили благовония. Едкая получилась смесь, сразу защипало в носу, а из глаз брызнули слезы. И к лучшему – негоже жене хранить спокойствие, когда муж на грани смерти.

Гори его душа в аду.

Я могла не видеть Блейка, но слышала хорошо. Он насилу дышал, в горле пузырилась кровь. Я сосредоточилась на звуках, которые он издавал, чтобы не упустить ни единой подробности. Хрипа из-за пробитых легких. Царапанья ногтей о деревянную поверхность. Болезненных стонов. Я упивалась признаками надвигающегося конца.

В какой-то момент он затих. Я пыталась различить биение сердца, но тщетно – всё заглушил вызванный с большой земли вертолет, садящийся на площадку недалеко от дома. Зато зрелище перед матушкой и золовкой предстало правильное: я с трудом поднялась на сомлевших ногах, бледная и заплаканная.

– К-к-как он? – спросила, заикаясь.

От ужаса, что мог выжить.

Матушка не удостоила меня ответом, молча прошла мимо, возглавляя процессию из хмурых мужчин с носилками. Золовка оказалась щедрее не информацию и высокомерно бросила:

– Молись, Алана. Молись, чтобы духи не оставили тебя одну.

Устраиваясь на ночь на колени перед кроватью, я молилась с усердием, какого прежде не знала. Я взывала к духам, в которых не верила, и обещала отдать всё на свете за одну только эту смерть.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть он сдохнет! Пусть он заживо сгниет от полученных ран, занесенной диким зверем инфекции и составов шаманки. Пусть наконец поплатится за вседозволенность и жестокость, пусть умрет от лап другого хищника – он, мнивший себя непобедимым!..

Я шептала жаркую мольбу одну за другой. Рассвет застал меня в том же положении; я едва пошевелилась и тут же ахнула от боли в затекших конечностях. Когда в комнату распахнулась дверь, я только-только сумела привстать.

– Радуйся, – сказала мне матушка торжественно и строго, – твой муж будет жить.

Сердце рухнуло вниз.

Очевидно, мои молитвы не достигли нужных ушей.

1.1

О стае Блейка знали мало. Отшельники и по меркам оборотней, не отличающихся радушием к внешнему миру. Небольшая группа восточных волков, нашедшая приют на острове Аутер – самом северном из островов Апосл. Нелюдимые традиционалисты, живущие в бревенчатых домах посреди дикого леса в полном отрыве от цивилизации.

Но даже так сватовство альфы было несказанной честью для любой девушки.

Альфа Зортус был хорошим вожаком. Справедливым, честным, добрым. Наша община располагалась на северном нагорье Висконсина – земле, богатой пресными водами и оленьими стадами. Мы никогда не голодали и успешно торговали с людьми: пушниной, мясом, лекарственными травами. Обменивали на молоко и сыр, которыми славился штат[1], поскольку сами коров держать не могли – слишком близкое соседство с хищниками не шло на пользу скотоводству. Жили хорошо, сытно, и даже суровые зимы переносили легко, благо сухостоя в лесу хватало на всех, а пушистая шкура грела лучше огня.

Спокойная жизнь и сформировала ценности стаи: уважение к чужому труду, обязательное участие в меру возможностей в делах и заботах общины, взаимовыручка и понимание личных границ. Стая одинаково тепло принимала тех, кто стремился к городской очеловеченной жизни, и тех, кто селился на окраине и избегал общения. Сейчас, оглядываясь назад, я понимала, в каком идиллическом мире жила: все у нас были равны и одинаково важны, лишь альфа возвышался над нами, но не как суровой господин, а как умудренный опытом дедушка, журящий за провинности и хвалящий за успехи.

Сватам Блейка у нас обрадовались. Традиции отдавать в соседнюю стаю невест было немало лет, она родилась из суровой необходимости пополнять ограниченное островное население новой кровью и мотива укрепления связей между стаями. В нашей истории бывали случаи нападения и со стороны людей, и других стай, но Зортус, Блейк и Старк всегда держались вместе.

В ту пору мне едва стукнуло шестнадцать, о замужестве я не думала. Улыбалась бездумно бородатым гостям, глазела и хихикала в компании подруг, а потом вдруг получила предложение. Я не успела толком ни обрадоваться, ни испугаться, как всё решилось. Нечего было и думать об отказе альфе – да и с чего бы, мое согласие предполагалось. Родители светились от гордости, подружки поздравляли наперебой, пророча роскошное и счастливое будущее. Я словно заразилась от них куражом и покинула отчий дом в радостном предвкушении, не задаваясь вопросом, каков из себя мой муж и какую жену он хочет видеть рядом.

Какая наивная глупость, стыдно вспомнить.

Рассчитывая стать вторым лицом клана – женой альфы, матерью его детей, – я прогадала. Мне надлежало слушаться мужа, любого мужчину стаи, матушку, шаманку и ее подручных, старейшин, матерей и коренных жительниц – в таком порядке. Ниже меня по статусу были только девочки-младенцы да бездетные жены, привезенные, как и я, из других стай. Положение в общине диктовало характер работы: всё самое тяжелое и неприятное ложилось на наши плечи. Хотела бы я сказать, что выгребание дерьма из отхожих мест сплотило немногочисленных аутсайдеров со мной во главе, но увы. Здесь почитали за счастье раннее замужество и материнство, а я, не забеременевшая за четыре года супружеской жизни, считалась кем-то вроде прокаженной.

Реальная власть сосредоточилась в руках матушки. Мужчины вращались на отдельной орбите: их слушались, обслуживали и почитали, но они существовали параллельно женскому миру с его интригами и своей иерархией. Матушка распределяла работу и ресурсы, а значит, венчала цепь лести и подкупа. Никто не перечил матушке. Матушка решала все споры женской половины. И, конечно, матушка выступала главной свахой. Для сыночка она присмотрела славную невесту: крепкую, статную, из плодовитого рода. Не красавицу, ну так что же – с лица воду не пить. Привезенная Блейком жена спутала ей все карты. И ладно бы девица была рослая и ладная, но я, невысокая, худощавая, теряющаяся на фоне альфы, вызывала у матушки гримасу всякий раз, стоило попасть в поле зрения. Невозможно было обвинить сына и главу стаи, так что злодейкой объявили меня – позарившуюся на вожака мелкую выскочку.

Слово матушки – закон. Я стала изгоем, как только ступила на эту землю.

Вертолетный гул застал меня в огороде. Прикрывшись ладонью от солнца, я наблюдала, как черная точка в небе по мере приближения обретает всё более ясные очертания. Сердце заполошно стучало в груди: то были последние минуты перед неминуемой встречей.

Шум лопастей прекратился. Я сняла перчатки, отряхнула испачканный землей подол и умылась из бочки у террасы. Кончики пальцев похолодели и слегка онемели; я то и дело шевелила ими, чтобы вернуть чувствительность. В противовес теплой безветренной погоде по телу бегали мурашки. Когда среди деревьев показался высокий силуэт, я стиснула кулаки, до боли впиваясь короткими ногтями в ладони.

Мужчина вышел на свет.

[1] Висконсин часто называют молочной фермой Америки, поскольку штат знаменит производством сыра, а жителей иногда в шутку именуют cheeseheads — сырные головы.