Чужой берег

Часть первая. Наивность и предательство

Глава 1. Город на реке

1987 год. Сосновка.
Поселок Сосновка раскинулся внизу, у реки. Серые пятиэтажки, красные корпуса завода, труба ТЭЦ, дымящая в низкое небо. Ничего красивого и поэтичного. Но когда Вера была маленькой, ей казалось, что эта труба — маяк, а завод — огромный корабль, который увозит всех взрослых в таинственное плавание под названием «работа».

Потом она выросла и поняла, что никакого плавания нет. Есть проходная, есть вахта с вечно пьяным вахтером дядей Мишей, есть цеха, где масляный туман въедается в волосы так, что не отмыть.

И все равно. Сейчас, глядя на эту трубу, Вера чувствовала странную, почти физическую тоску по тому времени, когда её будущее было чистым листом. Ещё не испорченным ни Марком, ни Аркадием, ни этой проклятой гонкой за «высоким положением».

Вера Соболева ненавидела свой город по понедельникам.

В понедельник завод гудел особенно тоскливо, из труб валил густой бурый дым, и все женщины на улице выглядели одинаково — в синих халатах и косынках, с уставшими лицами. Казалось, весь мир выкрашен в серый цвет. Только река, огибавшая поселок с юга, оставалась синей, но и она к осени становилась свинцового цвета.

Вере было шестнадцать. Она училась в десятом классе, носила форму коричневого цвета, которую ненавидела, и мечтала о том, чтобы уехать. Куда угодно. В Ленинград, в Москву, даже в этот проклятый областной центр — лишь бы не видеть больше эти серые пятиэтажки, этот вечный запах мазута из заводских цехов и очереди в гастрономе, где мать каждый день по часу стояла за хлебом.

Мать, Клавдия Соболева, работала на заводе учетчицей. Это была маленькая, сухая женщина с жёстким взглядом и руками, вечно пахнущими мастикой. Она считала, что жизнь — это долг, и дочь должна усвоить это с пелёнок.

— Не выдумывай, Вера, — говорила она, когда Вера заводила разговор о поступлении в столичный вуз. — Куда ты поедешь? У нас в политехническом хороший факультет. Выучишься на инженера, пойдешь на завод. У нас династия.

Династия. Это слово приводило Веру в бешенство. Династия Соболевых — три поколения токарей, фрезеровщиков и учётчиц. Дед погиб на войне, отец пропадал в цехах, мать считала гайки. Какая это династия? Это кабала.

Но спорить с матерью было бесполезно. Клавдия не кричала, не била. Она просто давила молчанием, тяжёлым, как те самые гайки, которые она пересчитывала. И Вера молчала. Училась на отлично, подрабатывала в библиотеке, по вечерам читала стихи Ахматовой и представляла себе Невский проспект, которого никогда не видела.

Единственным человеком, который её понимал, был отец, Алексей Соболев.

Он возвращался с работы поздно, садился на табуретку в коридоре, стягивал промасленную робу и говорил:

— Ну, дочка, что нового в мире?

И Вера вываливала на него всё. Про учительницу литературы, которая назвала её «выскочкой» за сочинение о Пушкине. Про девчонок во дворе, которые смеялись над её «интеллигентскими» замашками. Про то, как она мечтает увидеть настоящий театр, а не клуб имени Горького, где по субботам крутят одни и те же индийские фильмы.

Отец слушал, курил «Беломор» и кивал. У него было лицо человека, который всю жизнь делает что-то чужое, а своё, так и не нашёл. В молодости он хотел быть геологом, ездить по тайге, искать нефть. Но война, потом голод, потом завод — и всё, мечты закончились.

— Ты езжай, Верка, — сказал он однажды, когда мать ушла к соседке. — Езжай, не слушай никого. У тебя голова светлая. Ты не для гайковерта.

— А мама?

— Мама… — Отец затянулся, выпустил дым в потолок. — Мама боится. Ей страшно, что ты уедешь и пропадёшь. Или станешь не такой, как мы. Ей легче, когда ты рядом, под присмотром.

— А ты?

Отец посмотрел на неё. В его серых глазах, выцветших от заводской пыли, блеснуло что-то молодое, то, что он, наверное, спрятал много лет назад.

— А я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого придётся стать «не такой».

Этот разговор стал для Веры чем-то вроде благословения. Она решила: буду поступать в Ленинград. На журфак. Она будет писать. Она расскажет про этот серый посёлок, про людей, которые живут в нём, про их тихое отчаяние и большую любовь, о которой никто не говорит.

Она готовилась к экзаменам с остервенением. По ночам, при свете настольной лампы, учила правила, писала сочинения, читала Блока и Мандельштама, которых в школьной программе не было. Мать ворчала, что «лампочку жжёт», но не запрещала. Отец иногда подсаживался рядом, молчал и слушал, как она читает вслух.

— Хорошо, — говорил он. — Красиво.

И Вера верила, что у неё получится.

Но жизнь, как это часто бывает, распорядилась иначе.

Однажды, в конце октября, когда уже выпал первый снег, в школе повесили объявление: в областном центре открываются подготовительные курсы для поступающих в Ленинградский университет. Нужно было съездить, записаться, сдать вступительный взнос.

Вера пришла домой сияющая.

— Мам, пап, мне нужно триста рублей на курсы! Это шанс!

Мать помолчала, переглянулась с отцом.

— Нет у нас трехсот рублей, Вера, — сказала она спокойно. — Твоя подработка в библиотеке — пятнадцать. Я получаю сто двадцать. Отец — сто пятьдесят. На жизнь уходит всё.

— Но я могу… я буду работать!

— Работать? — Клавдия поджала губы. — Кем? Ты школу закончи сначала. И потом, эти курсы… никто не знает, что это за курсы. Может, обман. А может, ты съездишь, а потом не поступишь. Деньги на ветер.

Вера посмотрела на отца. Тот сидел, опустив голову, и мял в руках шапку. Он не мог ничего сказать. Для семьи токаря и учётчицы это были огромные деньги.

— Я сама заработаю, — сказала Вера тихо.

— Чем? — Мать усмехнулась. — Гаданием?

Вера промолчала. Она вышла из кухни, закрылась в своей комнате, села на кровать и уставилась в стену, на которой висела репродукция «Девятого вала» — единственное украшение, подаренное отцом.