Чужой муж из зеркала.

Глава1

Снег в Заречье скрипел так, словно под подошвами ломались тысячи крошечных костей. Мороз впивался в щеки, щипал нос, забирался под воротник моего старенького пуховика, но Вере было все нипочем. Она шла впереди, как ледокол, распахивая полы дорогой дубленки — подарка отца на восемнадцатилетие. Даже в темноте Сочельника мех отливал соболем, и мне на секунду стало завидно. Не шубе, нет. А этой ее уверенности, с которой она перешагивала через сугробы, точно знала: мир расступится.

— Ну, чего застряли? — Вера обернулась, блеснув глазами в свете единственного на всю улицу фонаря. — Или струсили, подруженьки?

— Холодно, Вер, — простучала зубами Аня, семеня следом. Она куталась в вязаный шарф так, что видны были только испуганные глаза. — Может, ну ее, эту Матрену? Мама говорит, грех это — в зеркала ночью пялиться.

— Грех — это прожить жизнь дурой и не знать, что тебя ждет, — отрезала Вера. — Лиза, ты-то чего плетешься? Самая смелая вроде была.

Я поправила шапку, чувствуя, как ледяной ветер пробирается к самой спине. Смелая? Да не была я смелой. Я была счастливой. А счастливым гадания не нужны, у них и так все ясно.

— Я просто не понимаю, зачем нам это, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы с Антоном документы в пед подаем летом. Заявление в ЗАГС — после выпускного. Что мне там зеркало покажет? Того же Антона?

Вера остановилась. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, от которого мне стало неуютнее, чем от мороза. В этом взгляде было что-то липкое, темное, чего я раньше в подруге не замечала. Или не хотела замечать.

— А ты так уверена, Ветлугина? — усмехнулась она, и пар изо рта вырвался белым облачком. — Жизнь — штука длинная. Сегодня он твой, завтра — чужой. Вдруг ты сейчас греешь место для другой?

Меня кольнуло. Зло так кольнуло, под ребра.

— Глупости не говори, — буркнула я, обходя ее. — Антон меня любит. Мы с первого класса вместе.

— Вот и проверим, — Вера подхватила меня под локоть, сжимая крепко, почти до боли. — Идем. Матрена денег не берет, только продукты. Анька пакет собрала?

— Собрала, — пискнула Аня. — Тушенку, сахар и чай индийский.

Дом бабки Матрены стоял на самом отшибе, у леса. Казалось, поселок выплюнул эту избу, чтобы не портить себе вид. Окна были темными, ставни перекошенными, а труба дымила так неохотно, словно дом сам себя согревать не хотел. Собаки в округе заливались лаем, но у самой Матрены было тихо. Мертвая тишина.

Мы поднялись на крыльцо. Доски под ногами застонали. Я потянулась к дверной ручке, но дверь распахнулась сама. На пороге стояла старуха. Маленькая, сухая, как ветка, в темном платке, надвинутом на самые брови.

— Пришли все-таки, — прокаркала она вместо приветствия. Голос у нее был скрипучий, как тот снег на улице. — Чего встали? Стужу пускаете. Заходите, раз судьбу пытать надумали.

Внутри пахло не пирогами и хвоей, как у нас дома, а воском, пылью и сушеной полынью. Запах был густой, тяжелый, он сразу осел в горле горечью. В углу, под потолком, иконы были завешаны темной тряпкой. От этого стало совсем жутко. Бабушка говорила, что иконы прячут, когда в доме покойник или когда творят что-то недоброе.

Матрена забрала у Ани пакет, даже не заглянув внутрь, и кивнула на дверь в заднюю комнату.

— По одной пойдете. Вдвоем нельзя — судьбу перепутаете. Свечу зажжете, в зеркало глядите, пока не увидите. Как увидите — сразу задувайте и «Чур меня!» говорите. Замешкаетесь — беда будет. Зеркало — оно ведь не только показывает, оно и забрать может.

— Что забрать? — шепотом спросила Аня.

— Душу, милая. Или счастье. У кого что есть, — Матрена усмехнулась беззубым ртом. — Ну, кто первая?

Мы переглянулись. Вера демонстративно сняла дубленку, оставшись в обтягивающем свитере, который подчеркивал высокую грудь. Она достала из кармана помаду и, глядя в маленькое зеркальце в прихожей, начала подкрашивать губы. В полумраке избы это выглядело дико.

— Иди ты, Ань, — скомандовала Вера. — Ты у нас самая безобидная. Тебе бояться нечего.

Аня вздохнула, перекрестилась украдкой и юркнула в темную комнату.

Мы остались в сенях. Вера прислонилась к косяку, разглядывая свой маникюр.

— Зря ты так уверена в своем Антоше, Лиз, — вдруг сказала она, не поднимая глаз. — Парни, они ведь как волки. Их кормить надо. А ты его чем кормишь? Мечтами о педагогическом? Скучно это.

— Нам не скучно, — я скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь. — У нас любовь, Вер. Настоящая. Тебе не понять, ты все деньгами меряешь.

Вера подняла голову. В свете тусклой лампочки ее глаза блеснули хищно.

— Любовь, — протянула она, словно пробовала слово на вкус и нашла его кислым. — Любовь — это когда ты готова глотку перегрызть за свое. А ты, Лизка, травоядная. Отберут у тебя кусок — ты и не заметишь.

Я хотела ответить резко, но тут дверь скрипнула, и выскочила Аня. Щеки у нее горели, глаза были круглые, как блюдца. Она хихикала — нервно, тоненько.

— Ну? — Вера шагнула к ней. — Кого видела?

— Ой, девки... — Аня замахала руками. — Страшно-то как! Свеча трещит, тени пляшут... Я уж думала, все, конец. А потом смотрю — муть какая-то расходится, и лицо. Вроде Ваня наш, тракторист. Борода такая рыжая. Или не Ваня... Но похож!

— Тракторист, — фыркнула Вера. — Ну, каждому свое. Давай, Лизка, твоя очередь. Иди, посмотри на своего суженого. Может, там вовсе и не Красильников, а сторож школьный?

Я зло зыркнула на нее и шагнула в темноту.

В комнате было холодно, гораздо холоднее, чем в сенях. Стол стоял посредине, накрытый черной скатертью. На нем — две толстые свечи и зеркало. Старинное, в тяжелой бронзовой раме, потемневшей от времени. Стекло было мутным, словно подернутым пленкой жира или тумана.

Я села на табурет. Дерево скрипнуло подо мной так громко, что я вздрогнула. Дрожащими руками чиркнула спичкой. Огонек заметался, выхватывая из темноты мое собственное отражение — бледное лицо, испуганные глаза, выбившаяся из-под шапки русая прядь.

Глава 2

Май в Заречье выдался сумасшедшим. Он ворвался в поселок не постепенно, а рухнул с неба ослепительным солнцем, заставив все цвести одновременно. Яблони, вишни, черемуха — все смешалось в белую пену, от которой кружилась голова. Воздух был таким густым и сладким, что его хотелось есть ложкой, как бабушкино варенье.

Мы с Антоном сидели на нашем месте у реки, под старой ивой, ветви которой купались в воде. Школьные учебники по истории и литературе валялись рядом на траве, забытые и ненужные. До экзаменов оставалась всего неделя, но в такие дни думать о датах правления царей было преступлением против молодости.

Антон лежал на спине, закинув руки за голову, и щурился на солнце. Лучи пробивались сквозь листву, рисуя на его лице подвижные узоры. Я смотрела на него и не могла надышаться. Мой. Родной до каждой родинки, до крошечного шрамика на подбородке, который остался после того, как он в третьем классе упал с велосипеда, пытаясь меня впечатлить.

— Лиз, — позвал он лениво, не открывая глаз. — А представь, через месяц мы уже студенты. Общага, большой город, трамваи звенят... Страшно?

Я сорвала травинку и пощекотала ему нос. Он смешно сморщился, чихнул и перехватил мою руку, прижимая ладонь к губам.

— С тобой — нет, — честно ответила я. — Главное, чтобы стипендии хватало. А то будем сидеть на одних макаронах.

— На макаронах с тушенкой, — поправил он важно. — Я, между прочим, летом подработку найду. Грузчиком или курьером. Ты у меня голодать не будешь, Ветлугина. Платье тебе купим. Красивое, как у артистки.

Я улыбнулась, но сердце кольнуло. Тема денег всегда висела между нами тонкой, но прочной паутиной. Моя мама работала медсестрой в поселковой амбулатории, папы не стало три года назад. Мы жили от зарплаты до зарплаты, штопая старое и перелицовывая вещи. Семья Антона жила чуть лучше, но беда пришла и к ним.

Антон сел, стряхивая с волос лепестки яблони. Улыбка сползла с его лица, и я увидела тени под его глазами, которые раньше не замечала за блеском солнца. Он выглядел уставшим, повзрослевшим не по годам.

— Отец вчера опять скорую вызывал, — сказал он тихо, глядя на воду. — Сердце. Врач говорит, нужна операция в области. Квоту ждать полгода, а платно... Сам понимаешь. Мать плачет по ночам, думает, я не слышу.

Я прижалась к его плечу, чувствуя себя бесполезной. Я могла целовать его, могла писать за него сочинения, могла любить до дрожи, но я не могла дать ему денег.

— Все образуется, Тош, — прошептала я, понимая, как глупо это звучит. — Сергей Петрович сильный. Он справится.

Антон накрыл мою ладонь своей — большой, теплой, шершавой от работы в огороде.

— Справится, — эхом отозвался он. — Ладно, хватит о грустном. У нас выпускной на носу. Ты вальс репетировала? А то отдавишь мне ноги, придется в пед на костылях поступать.

Он попытался пошутить, но смех вышел вымученным. Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, стереть эту тревожную складку меж бровей, но звук мотора разорвал тишину.

К берегу, поднимая облака пыли, подкатила блестящая красная иномарка. В нашем поселке такую машину знали все — «Тойота» Сергея Светлакова, местного фермера и по совместительству «короля» Заречья.

Дверца распахнулась, и из машины выпорхнула Вера.

Она была как экзотическая птица, залетевшая в наш курятник. Яркий сарафан, обнажающий загорелые плечи, модные солнечные очки на пол-лица, волосы, уложенные волосок к волоску, словно она не по пыльной дороге ехала, а только что вышла из салона.

— Привет, голубки! — крикнула она, снимая очки. — А я смотрю, вас в школе нет, дай, думаю, проверю ваше любовное гнездышко. Не ошиблась!

Она подошла к нам, покачивая бедрами. От нее пахло чем-то сладким и дорогим — ванилью и деньгами. Я невольно одернула свое простенькое ситцевое платье, которое еще утром казалось мне милым, а теперь выглядело как тряпка для пыли.

— Привет, Вер, — Антон поднялся, отряхивая брюки. — Ты чего на колесах? Отец дал?

— А то! — Вера крутанула на пальце ключи с брелоком в виде золотой туфельки. — Сказал: «Дочка, ты школу заканчиваешь, привыкай к хорошей жизни». Права-то у меня уже есть, осталось только опыт накатать. Прокатить вас с ветерком?

— Спасибо, мы пешком, — быстро сказала я, вставая рядом с Антоном и беря его под руку. Жест вышел собственническим, но мне было плевать. — Нам тут недалеко.

Вера окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах не было злости, только снисходительная жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Ой, Лизка, совсем забыла! — она хлопнула себя по лбу. — Я тут заказ из города получила, косметику. Тональник брала, «Ланком», дорогущий. А тон не подошел, представляешь? Слишком светлый для меня, я ж смуглая. А тебе в самый раз будет, ты у нас бледненькая, как моль... ой, то есть, как аристократка.

Она нырнула в салон машины и достала фирменный пакет. Протянула мне.

— Бери. Жалко, если пропадет. А тебе на выпускной пригодится, замажешь синяки под глазами. Ты ж ночами зубришь, наверное?

Я стояла, не шевелясь. Щеки залило краской. Это была подачка. Откровенная, наглая подачка, завернутая в фантик заботы.

— Мне не нужно, Вера, — сказала я твердо. — У меня есть косметика.

— Да ладно тебе, не ломайся! — Вера насильно впихнула мне пакет в руки. — Это подарок. От чистого сердца. Тош, ну скажи ей! Чего она как дикая?

Антон посмотрел на меня с укоризной.

— Лиз, ну правда. Вера же хочет как лучше. Бери, вещь хорошая, наверное. Спасибо, Вер.

Я сжала зубы так, что челюсть свело. Антон не видел яда. Он видел красивую обертку. Для него Вера была подругой детства, дочкой папиного друга, успешной и доброй. А я в его глазах сейчас выглядела неблагодарной гордячкой.

Пришлось взять пакет. Пальцы обожгло холодом глянцевой бумаги.

— Спасибо, — выдавила я.

Вера просияла. Она добилась своего — унизила и облагодетельствовала одновременно. Но это было только начало. Она повернулась к Антону, и выражение ее лица мгновенно изменилось. Исчезла легкомысленность, появилась деловая серьезность и искреннее (или мастерски сыгранное) участие.

Глава 3(Антон)

(от лица Антона)

Я влетел в школьный двор за полчаса до начала бала. Рубашка прилипла к спине, галстук, который я повязал еще в автобусе, душил, а ноги гудели так, словно я не сидел четыре часа в трясущемся «Икарусе», а бежал за ним следом. Но внутри у меня все пело.

Батя был в надежных руках. Профессор, к которому я попал благодаря Вериному конверту, оказался мужиком строгим, но деловым. Он осмотрел отца, поцокал языком и сразу определил в палату. «Вовремя привезли, парень, — сказал он мне на прощание, пожимая руку. — Еще бы неделька — и все, пиши пропало. А так — вытянем».

Я чувствовал себя победителем. Я спас отца. Я успел. И теперь я бежал к Лизе, чтобы разделить эту победу с ней.

В кармане брюк, обжигая бедро через тонкую ткань, лежала маленькая бархатная коробочка. Не кольцо — на кольцо, достойное Лизы, я еще не заработал, да и рано нам пока. Там был серебряный кулон: тонкая цепочка и подвеска в виде голубя, расправившего крылья. Я купил его на последние деньги, сэкономленные на обедах и подработках грузчиком на овощной базе. Продавец в ювелирном сказал, что голубь — символ верности. Это было именно то, что я хотел сказать Лизе. Что бы ни случилось, я буду верен ей. Всегда.

Я забежал в школьный туалет, чтобы привести себя в порядок. Зеркало над раковиной было заляпано брызгами и исписано маркером — классика жанра. Из него на меня смотрел взъерошенный парень с кругами под глазами, но с такой счастливой улыбкой, что она, казалось, светилась в полумраке. Я плеснул в лицо холодной водой, пригладил волосы пятерней и поправил узел галстука.

— Ну, Красильников, — сказал я своему отражению. — Не облажайся. Сегодня твой вечер.

В актовом зале уже гремела музыка. Динамики хрипели, выплевывая басы популярного хита, от которого дрожали стекла. Воздух был густым, влажным, пахло дешевым лаком для волос, духами и разгоряченными телами.

Я искал ее глазами в толпе одноклассников, разодетых кто во что горазд. Парни в мешковатых костюмах, купленных «на вырост», девчонки в платьях с кринолинами, похожие на пирожные с кремом.

И тут я увидел ее.

Лиза стояла у стены, возле больших кадок с фикусами. Она была одна. В своем нежно-голубом платье, простом и летящем, она казалась здесь чужой — слишком чистой, слишком настоящей среди всего этого блеска и мишуры. Она теребила край пояса и смотрела на вход, явно высматривая меня. В ее глазах была тревога.

Я стал пробираться к ней, расталкивая танцующих.

— Лиза! — крикнул я, перекрывая музыку.

Она вздрогнула, обернулась. И ее лицо озарилось такой радостью, что у меня перехватило дыхание. Вся обида, вся тревога последних дней исчезли в один миг.

— Антон! — она бросилась мне навстречу, не обращая внимания на взгляды.

Мы столкнулись посреди зала, и я подхватил ее, прижимая к себе. Она пахла яблоками и дождем — ее любимый шампунь.

— Ты успел... — прошептала она мне в плечо. — Я боялась, ты не приедешь.

— Я же обещал, — я отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. — Батя в порядке. Его положили, будут готовить к операции. Все хорошо, Лиз. Мы справились.

— Слава богу, — она выдохнула, и я увидел, как расслабились ее плечи. — Прости меня, Тош. За тот разговор у калитки. Я дура была. Ревновала на пустом месте.

— Забыли, — я поцеловал ее в висок. — Ты самая лучшая. И самая красивая здесь. Все остальные просто массовка.

Она засмеялась, и этот смех был для меня лучшей музыкой.

Заиграл медляк. Scorpions, "Wind of Change". Вечная классика школьных дискотек. Я потянул Лизу в центр круга. Она положила руки мне на плечи, я обнял ее за талию. Мы двигались медленно, не попадая в такт, но это было неважно. Важно было только тепло ее тела и то, как она смотрела на меня — с абсолютным доверием.

Я краем глаза заметил, как на нас смотрят. Учителя умилялись, одноклассницы шептались. Мы были «той самой парой», примером для подражания. Ромео и Джульетта местного разлива, только с хеппи-эндом.

И вдруг я почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Обернулся.

У стола с напитками стояла Вера.

Она была в красном. Платье в пол, с открытой спиной и разрезом до бедра. Она выглядела не как школьница, а как кинозвезда на красной дорожке. В руке она держала бокал с чем-то золотистым. Она не танцевала, не смеялась с подружками. Она смотрела прямо на нас.

Наши взгляды встретились. Вера чуть приподняла бокал в немом салюте и улыбнулась. Улыбка была странной — не злой, не доброй, а какой-то... выжидающей. Словно она знала что-то, чего не знал я.

Музыка стихла. Объявили перерыв.

— Фух, жарко, — Лиза обмахнулась ладонью. — Я пить хочу. Схожу к Ане, она вроде лимонад брала. Ты будешь?

— Не, я пока тут отдышусь. Иди.

Я проводил ее взглядом. Мне нужно было собраться с духом, чтобы подарить кулон. Я хотел сделать это красиво, может быть, когда мы пойдем встречать рассвет.

Я отошел к открытому окну, пытаясь глотнуть свежего воздуха. Голова немного кружилась от недосыпа и эйфории.

— Скучаешь, герой?

Я вздрогнул. Рядом, как из-под земли, выросла Вера.

Вблизи она выглядела еще эффектнее. Красное платье облегало ее фигуру как вторая кожа. От нее пахло теми же сладкими духами, что и тогда, у машины, но сейчас к ним примешивался запах шампанского.

В руках она держала два пластиковых стаканчика.

— Держи, — она протянула мне один. — Шампанское. Настоящее, «Советское». Папа ящик подогнал для учителей, а я пару бутылок стянула.

— Вер, я не пью, ты же знаешь, — я попытался отказаться. — И так голова чумная с дороги.

— Да брось, Тош! — она качнула головой, и ее длинные серьги звякнули. — Это же за здоровье Сергея Петровича. За твоего отца. Я звонила папе, он сказал, профессор его хвалил. Говорит, крепкий мужик, выкарабкается.

Упоминание отца сработало безотказно. Вера знала, куда бить.

— Ну... если за отца, — я неуверенно взял стаканчик.