Чума

1. Чумная яма

Эх...

Зеваю так, что челюсть хрустит. Луч солнца пробивается сквозь щель в шторке и режет глаза. Еще одно утро наступило.

Поднимаюсь. Иду на кухню. Включаю плиту и ставлю чайник.

Умываюсь. Надеваю костюм.

«Надо в лес сходить. Березового сока набрать. Соседей угостить».

Говорю сам с собой. Потому что больше — не с кем. Ни жены, ни детей. Так вышло. Сейчас об этом не думаю. Старик уже.

Выпиваю чай. Глоток за глотком, обжигающе-горячий. Беру две пятилитровые бутылки и выхожу.

Солнце ласкает лицо. Апрель, а тепло как в июле. От снега — и следа не осталось. Земля сырая, черная.

— Ты это куда в такую рань? — пронзительный голос соседки прорезает тишину. Она — через забор, покосившийся, гнилой.

— За соком. Надо пораньше, чтобы к вечеру наполнились.

— Наберешь — угости. А то я-то сама... Куда уж мне. Заблужусь, как в прошлом году...

Помню. Искали всем селом. Ушла по грибы и пропала. Нашли к ночи, в двух шагах от березняка, сидит и ревет. С тех пор зареклась не ходить.

— Обязательно угощу.

Иду. Прислушиваюсь.

Деревня уже не спит. Скрип колодцев. Лязг топоров. Мычание. У меня же — тихо. Ни кур, ни коровы. Всех на еду пустил. Нет сил косить. Да и травы всё меньше, чахлой, бледной.

Лес встречает запахом. Не смолы. Сырости. Тления под корягами. Тропинка знакомая, вбита в землю ногами и копытами. Не исчезает. Только зимой — под снегом.

Лес густой. Ветви сплетаются в решето, сквозь которое сочится свет. Белки мелькают. Не боятся. Раньше-то мы на них охотились, шкурки сдавали. Теперь — не трогаем. Живут привольно. И не они одни.

Зимой волки к избам подходят. Ищут добычу легкую. У Иваныча пса загрызли. Вместе с цепью уволокли. Он потом караулил, подстрелил одного. Не помогло. Все равно ходят. Молодые, голодные, жизни не научены.

Два километра. Ноги помнят каждую кочку.

Березняк.

Ищу дерево покрепче, ствол потолще. Ножом — надрез. Белая древесина, влажная. Подставляю бутылку. Первая капля. Вторая. Медленно. Ставлю вторую тару. Отхожу к тропе.

Всплеск.

Словно кто-то тяжелый бухнулся в воду. Оглядываюсь — тишина. Стволы. Кусты.

Всплеск повторяется.

Громче. Не ручей. Что-то... густое.

Иду на звук. Продираюсь сквозь молодую поросль. Выхожу на поляну — и ноги врастают в землю.

Поляна мертвая.

Словно выжженная кислотой. Трава — черная слипшаяся масса. Деревья стоят голые, сухие когти, впившиеся в небо. Ни птиц. Ни жужжания. Тишина абсолютная, давящая.

— Что тут случилось? — голос мой звучит глухо, чужим эхом. Чешу бороду, не в силах оторвать взгляд.

Бульк.

Прямо передо мной. Из земли.

Подхожу. Вижу яму. Метр на метр. Края — оплавленные, будто стекло. А внутри — жижа. Черная, густая. Булькает. Пузырится.

Сердце колотится где-то в горле. Беру палку. Тычу.

Палка входит легко. Дна нет. Жижа обволакивает древесину, тянется за ней, как мед. Липкая. Густая. Пахнет... медью и гнилым мясом.

Присматриваюсь. Она не однородная. В ней что-то шевелится. Мириады черных точек, личинок, кружащих в вязком танце. Она живая.

БУЛЬК!

Резко. Взрывной волной. Брызги летят на одежду.

Шипение. Дымок от штанин. Боль! Острая, ясная, как удар ножа. Прожигает ткань, впивается в голень. Кричу. Пытаюсь стряхнуть, но она тянется за пальцами, прилипает, въедается в поры.

Минута. Еще одна. Боль отступает. Не просто стихает — уходит. Словно ее и не было.

И наступает... легкость.

Невесомость.

Колени, которые ныли вот уже десять лет, — молчат. Поясница распрямляется сама. Глубокий вдох полной грудью. В мышцах играет сила, знакомая и забытая. Сила молодости.

Поднимаю руку. Смотрю на нее. Кожа разгладилась, старческая дрожь исчезла.

— Излечился? — шепчу. Голос звонче, тверже.

Энергия бьет ключом, горячим и сладким. Хочется бежать. Кричать. Рушить что-то.

Я широко улыбаюсь.

И черная жижа в яме отвечает мне тихим, довольным бульканьем.

Возвращаюсь в деревню.

Иду не шагом — почти бегу. Прыгаю через лужи. Энергия бурлит в жилах, требует выхода.

Вхожу в дом. Пью чай залпом, не чувствуя вкуса и жара. Выскакиваю обратно.

Надо поменять гнилой столб у калитки. Сейчас. Пока силы есть.

Выдираю старый, сгнивший до сердцевины, одним рывком. Тащу новый. Вкапываю глубоко, утрамбовываю землю ногами. Легко. Словно копал не глину, а песок.

Иду в огород. Хватаю лопату.

Всегда хотел избавиться от этой проклятой травы. Но, сил не было.

А сейчас — начинаю копать. Лопата врезается в землю со свистом. Рвы, гребни, черная влажная пластами земля. Работаю без передышки, без одышки, без боли в пояснице. Часы сливаются. Солнце клонится к лесу, а я все копаю. Не устаю.

Вечером иду обратно в лес за бутылками.

Подхожу к тому месту.

Жижи нет.

Яма — есть. Метра три, не меньше. Стенки гладкие, словно отполированные. На дне — сухая, растрескавшаяся глина. Ничего больше. Ни следа.

Хожу вокруг. Вглядываюсь в темноту между деревьями. Ничего не понимаю. Пустота в голове звенит, как в колодце.

Стаскиваю к яме валежник, сухие ветки. Накидываю горой. Хоть так огорожу. А то угодит кто... Молодой, может, и выберется. Старик — нет. Застрянет и сгниет в темноте.

Возвращаюсь. Процеживаю сок — янтарный, холодный. Разливаю. Беру бутылку — и к соседке.

Она встречает с улыбкой. Благодарит. Зовет за стол.

За чаем рассказываю ей. О яме. О жиже. Показываю руку — смотри, никакой дрожи. Встаю, выпрямляюсь — смотри, спина не болит.

Она не улыбается в ответ. Щурится. Ее глаза бегают по моему лицу, по рукам, будто ищут что-то.

— Может, это зараза какая из-под земли выползла, а ты радуешься, — говорит она тихо, отодвигая чашку. — Мы ж не знаем, что тут до нас было. Тебе б в больницу... Вдруг это на время? Завтра с постели не встанешь. И про яму... Надо бы в полицию. Пусть ученые...