Циркумамбуляция

1. они не смогли купить гречку

0.

Они сначала даже не поняли, что что-то пошло не так. Моргнул свет, из рыбного отдела пахнуло тухлятиной, и динамик, по которому безостановочно крутили объявления о скидках и акциях, захрипел натужно, инфернально — в принципе как и всегда.

Лёка, например, тоже не обратил на это внимания, только выругался, когда на несколько мгновений стало темно, — этим утром он презрел линзы, а потому вынужден был рассматривать ценники впритык.

Габи раздраженно проверил время на телефоне — они уже слишком задержались.

— Давай я заплачу, — предложил он. — Потом отдашь. Просто возьми уже любую пачку.

— Нет, погоди, — возразил Лёка, продолжая водить носом по полкам. — Ты переплатишь, мажор, сорок древес. А так можно купить по акции: две по цене одной.

Лёка всегда был таким: очень бережливым и очень бедным. Он жил скидками, молился на скидки и проверял каждую рассылку от супермаркетов, чтобы не дай Высший не переплатить лишнюю древесу там, где эту древесу можно было сэкономить. Во времена, когда еще не существовало приложений, позволяющих хранить в себе все карты разом, он ходил везде с портмоне, неприлично пухлым от пластика, и Габи постоянно шутил, что этим портмоне можно было убить человека.

Потом он, правда, перестал так шутить.

Лёка, отыскав нужную марку гречки, воскликнул победно:

— Ага!

И застыл. Габи только вздохнул и запрокинул голову: они уже не успеют приехать вовремя, так что пусть развлекается.

Интересно, подумал он, глядя в потолок, как дела у того неудачливого грабителя? Восстановил ли он себе зубы? Ходил ли он к психотерапевту, чтобы вылечить свою пострадавшую психику? Плакал ли он, когда рассказывал понимающе кивающему мозгоправу о бешеном блондинке ростом метр с кепкой, который на вполне себе дружеское предложение отдать все деньги и телефоны вдруг накинулся на несчастного с тяжеленным портмоне наперевес? Михо — два метра мускулов и сострадания ко всему живому — тогда с трудом оттащил Лёку от верещавшего бандита.

На них ведь вышла тогда целая группа, вспомнилось вдруг Габи. Куда они тогда пропали? Да еще и так быстро…

— Лёк, — устало позвал он. — Цена не станет ещё меньше от того, что ты так долго разглядываешь её. Бери уже свою гречку и пошли.

— Погоди, — возразил Лёка. За то время, что Габи развлекал себя воспоминаниями, он, кажется, ни разу не пошевелился.

— Я уже “годил”, друг, ты вообще смотрел на время? Нам уже надо быть на остановке. Или давай я вызову…

Лёка молча повернулся к нему, и Габи тут же умолк.

Ну вот и как его не бояться? Маленький, худой и озлобившийся на весь мир. Такси — запрещенное слово, да, Габи помнил, но ведь Михо так ждал их, сеанс должен был начаться через час, а они как раз неделю назад клятвенно пообещали друг другу, что больше никогда и никуда опаздывать не будут, и Лёка сам (сам!) с важным видом тогда вещал, что пунктуальность — это навык, это показатель зрелости, так что они должны были взяться наконец за ум.

Лёка всё так же молчал, и вид его вызывал в душе Габи тревогу.

— У тебя всё в порядке? — осторожно спросил он, и Лёка в ответ отрицательно покачал головой.

— Мне кажется, — странным голосом сказал он, — я всё.

Свет снова заморгал.

— И что… что это значит? — уточнил Габи. В носу засвербело от усиливающегося гнилостного запаха, странная дрожь охватила всё его естество. — Что ты “всё”?

— Крыша уехала, — глухо пояснил Лёка. — У меня кукушка откуковала своё, и теперь я без царя в башне.

Габи непонимающе заморгал.

— Вот! — Лёка схватил с полки, которую он до этого рассматривал целых пятнадцать минут, первую попавшуюся пачку гречки и сунул Габи под нос. — Ты вообще понимаешь, что тут написано?

Не скрывая своего раздражения, Габи вцепился в упаковку двумя руками, всмотрелся внимательно и… выругался.

Что это вообще было? На вполне знакомой упаковке со вполне себе узнаваемым логотипом не нашлось ни одной знакомой буквы: только какие-то овалы, круги да эллипсы, истыканные точками и диагональными линиями. Это выглядело, как шифр или искусственный язык, придуманный для очередной космооперы, и можно было бы предположить, что какой-нибудь блоггер ради лайков расставил несколько таких неопознанных объектов по всему магазину, а теперь исподтишка снимал их реакцию.

Но эти символы оказались повсюду.

Габи загнанно огляделся — на всех вывесках, ценниках, упаковках зияли круги, овалы и эллипсы, и там, где недавно огромным уродливым шрифтом было выведено ‘БАКАЛЕЯ’, теперь издевательски пестрел инопланетный шифр.

— Ну? — нетерпеливо спросил Лёка.

— Кажется, я тоже всё.

Они одновременно перевели ошалевший взгляд на свою корзину. И кинулись к ней.

Всё, абсолютно всё, что лежало в ней, покрывала вязь непонятных символов, а некоторые продукты и вовсе приобрели непривычную форму: колбаса вытянулась и завернулась кривым кренделем, дырки в сыре исчезли, а суровая буханка бородинского хлеба превратилась в багет. От легчайшего нажатия багет томно захрустел и распространил вокруг Лёки и Габи аромат свежеиспеченного хлеба — на пару секунд, не более. К сожалению, удушающая гнилостная вонь вернулась очень быстро.

От зловещего дискомфортного непонимания мир вокруг завибрировал. Габи осторожно опустил в корзину всё, что до этого в исступлении похватал, и медленно, не чувствуя под собой ног, присел на пол. Лёка тут же оказался рядом.

— Эй-эй, дружище, — осторожно позвал Лёка, сам бледный, вспотевший от осознания, что они влипли во что-то. Во что-то очень странное, как будто бы даже потустороннее — хотя какой адекватный человек верит в существование потустороннего? Разве что Марика и ее два миллиона подписчиков, но Марике было это простительно, а ее подписчики — да кто это вообще? Кого волновало, кто они там, что они?.. Вот бы их всех сюда, в эту инфернальную дыру, может, наконец смогли бы что-нибудь сделать полезное, а не вот так вот, не вот это…

2. они не смогли воспользоваться гуглом

0

Дверь открыл Русик.

Высокий, жилистый и лысый, он своим видом всегда навевал тревогу, особенно когда его недружелюбное лицо делалось таким серьёзным. Михо, сам будучи парнем немаленьким, не представлял, как рядом с таким амбалом чувствовал себя тот же Лёка — метр шестьдесят претензий ко всему миру.

— Проходи, — просипел Русик и посторонился, впуская Михо в роскошную трёхкомнатную квартиру Марики. В нос тут же ударил запах безбедной жизни, роскошные убранства ослепили непритязательный взгляд, а ушей коснулись нарастающие тревожные переливы скрипки. Вивальди, уверенно констатировал про себя Михо, любимый композитор Марики — его музыка постоянно звучала в этом доме, практически круглосуточно с небольшими перерывами на других композиторов, менее любимых Марикой.

Русик кивнул Михо и ушел в сторону кухни. Вероятно, все сидели в, прости Высший, гостиной (Марика так называла зал), раз Русик прохлаждался на кухне — его в тусовке не очень любили, и он прекрасно это осознавал.

Стоило выдохнуть. Сделать большую паузу.

Русика в их небольшую компанию привела Марика пару лет назад без каких-либо комментариев, она же и удерживала его, закатывая скандалы в ответ на любые неудобные вопросы. Задавал эти вопросы, разумеется, не Русик. Острее всего на новое знакомство отреагировал Габи, и Лёка без лишних раздумий встал на его сторону. Михо же колебался, не совсем понимая, — можно ли было в этой истории быть категоричным, не услышав подтруниваний Дима (он ради своих безответных чувств к Марике готов был на многие сомнительные поступки) и не напоровшись на осуждающие взгляды Ианны (женская солидарность и всё такое). Потому Михо часто неопределённо болтался, как маятник, между категоричностью Марики и враждебностью Габи, что Габи ему порой припоминал.

Не поддержал.

И проблема заключалась даже не в том, что Русик был классическим мордоворотом, каких регулярно показывали в низкосортных сериалах о ментах, бандюганах и непростой жизни житейской. Никто в их интеллигентной компании лукизмом не страдал. Проблема заключалась в том, что Русик был бывшим коллектором с внешностью классического мордоворота, и вот эта комбинация — она безотказно работала как повод не мириться с присутствием Русика в жизни “голых и несмешных”.

В их жизни случилось много всякого — всякого недоброго, нездорового или угрожающего телесной целостности. Существованию. Дим патетично называл их судьбы разбитыми зеркалами, заламывал руки, но в общем и целом был прав, на взгляд Михо. Стоило им всем покинуть чрево своих матерей, чудовище неопределенности и ужаса перемен затолкало их в свой рот и медленно неостановимо задвигало челюстями, жуя-жуя-жуя, как калейдоскоп, меняя картинку за картинкой: нищета, боль, нищета и абсолютное отчуждение. Габи, который их компанию, считай, основал, видимо где-то глубоко в душе решил, что безотцовщина, регулярные побои и унижения (три слона их уютного чата) — это недостаточно.

Проблемы с криминалом. Как вам? Пусть этот пунктик коронует их общие беды, станет черепахой в непростой картине мира и поплывет далеко-далеко — куда-то.

Габи, принципиальный дуралей, не специально устроил это всё, он просто очень обиделся на определенную категорию людей, а потому решил во что бы то ни стало научиться тонкому искусству обманывать букмекерские конторы. К сожалению, ему тогда было слишком немного лет для того, чтобы на секунду остановиться и задуматься: а стоило ли оно того. Ах, шальные восемнадцать, девятнадцать и даже двадцать лет; сначала делаешь, а потом до конца жизни отмываешься, правда ведь? Да и что такое рассудительность в сравнении с опустошающим чувством утраты и призывами не сдаваться, которые Габи, как прописную истину, впитывал с начала средней школы (он как раз научился тогда пользоваться программой для копирования образов с одного диска на другой).

Так получилось, что дедушка Габи — человек добрый, ласковый и в каких-то вопросах — бесполезно самоотверженный — был слаб духом. Его нестойкая воля не позволяла ему сдвигать горы ради близких, останавливать коней на скаку и в принципе существовать без какой-либо зависимости, сменяя одну крайнюю увлеченность другой. Сам Габи застал не все дедовы зависимости. Например, о его пьянстве он был только наслышан, но бабуля, до конца жизни проходившая с длинным шрамом от виска до носа в качестве напоминания, только охала и говорила:

— Да и слава Высшему, что не ты не видел этого, милый. Дед твой пил не просыхая, буянил, да еще и деньги все — до последней глинки — спускал на водку, — она резко замолкала, и фраза оставалась недоговоренной, но маленький Габи всё прекрасно понимал и пристально рассматривал шрам, некрасивый, бугристый и всегда тяготивший бабушку.

Это дедушка в молодости так себя губил — себя и свою семью, из которой в голодные волчьи годы выжили только его жена и двое детей. Из восьми. Они все рождались — если рождались — чахоточными, слабыми и обычно не доживали и до года, а потому, пока бабушка с утра до ночи работала, убирала дом и беззвучно рыдала под бурление закипающего бульона, — дед вовсю предавался спиртовому дурману. Мама Габи — младшая из двух сестер, — те годы предпочитала не вспоминать и всегда резко тему закрывала, если Габи спрашивал. Так и говорила:

— Закрыли тему, всё, — и уходила делать что-нибудь срочное.

Дед же просто каялся. Говорил:

— Дурак я был, Габушка, внучок, — он целовал темные кудри внука и улыбался, сверкая золотыми зубами. — Зато потом исправился, — лгал он, и Габи знал, что это была неправда.

И мама, и бабушка на подобные заявления закатывали глаза, а если у них было плохое настроение, поднимали скандал, потому что ни черта дед не исправился. Он сменил шило на мыло, поставив религию вместо разрушительной тяги к определенным легковоспламеняющимся жидкостям в пирамиде своих потребностей. На самый верх.