Цвет голубики, или Тѝтова вера

Пролог

Nec dues intersit[1]

До и после

– Снова ты?

Голос старика пробудил меня. Он шёл ко мне, а с его пористых, песочного цвета лохмотьев сыпалась золотая пыль. Словно до моего появления ему не приходилось двигаться. Неужели никто не возвращается?

– Кроме тебя, почти никто, – ответил старик, хотя я его и не спрашивал. Видимо так он решил напомнить мне о своём умении читать мои мысли, когда ему вздумается. – Был, правда, недавно один физик. Интересный такой, оранжевый. Должен был изобрести машину времени, но не успел. Времени, сказал, не хватило…

Я не прокомментировал. Мне не было дела ни до каких физиков. Пусть даже и оранжевых.

– И что тебе помешало на этот раз?

Я пожал плечами. Откуда мне знать, не вышло и всё тут.

– Эх, парень, говорил я тебе, что ничего не получится? Говорил! Но ведь ты не слушаешь... – поддерживая левой ладонью позвоночник, старик сел на единственный жёлтый камень и прокряхтел. Прямо как будто бы был настоящим стариком. – Что ж, этого стоило ожидать... А знаешь, почему?

– Мне говорили.

Я прошагал мимо старика к воротам. Он поплёлся за мной. Похоже, до него дошли мои мысли о том, что я не очень-то жажду выслушивать нравоучения. Его дело – открывать ворота, а не удобрять наставлениями мою и без того поедаемую сомнениями душу.

– А я всё равно скажу, – предупредил он мой затылок. – Это всё потому, что ты упрямо считаешь, что знаешь, как должен жить. Но ходят слухи…

– Какие слухи? – я сжал зубы, чтобы подавить раздражение. В местах, подобных этому, раздражаться не полагается.

– Что Он, – старик ткнул пальцем вверх, – не очень-то доволен сделанным тобой выбором.

– Ему бы хотелось, чтобы я имел значение...

– Правда? Ну, между прочим, это говорит о Его расположении к тебе. Не от каждого требуют иметь значение. Это почётно. Тебе должно быть лестно.

Но мне не было лестно. Не той природы моя душа: она не добра и не самоотверженна. Я как большинство - эгоистичен и не слишком умён.

Я остановился перед золотыми воротами. Старик тоже подошел, и стал медленно и бережно отодвигать на них засовы. Когда ему удалось справиться с последним, он кончиками пальцев коснулся их, и они беззвучно открылись.

Я вышел. Уверенно и не оглядываясь.

- И сдалась ему эта голубика… - бурчал старик, закрывая за мной ворота.

[1] «А бог пусть не вмешивается», лат.

Часть первая

Глава 1. 0 лет

Голубика.

Голубика растёт на севере. Преимущественно в лесах с умеренным и холодным климатом. На болоте и в верхнем поясе гор. В Исландии, Германии, Румынии, Португалии, Латвии и почти везде на Евразийском континенте до самого Дальнего Востока. Ещё в Японии, Марокко, Канаде, Мексике и США.

Ягоды голубики съедобны. Из них делают варенье и вино. У ягод голубики приятный прохладный вкус – не очень насыщенный, не сладкий и не кислый. Её употребляют для нормализации обмена веществ, укрепления стенок сосудов и работы сердца…

Сердце.

Каждый миллиметр моего тела дрожит от этого туканья. Оно не прекращается и мешает думать. А я непременно должен думать!

Голубика – это кустарник. Ну или полукустарник… Листья у него плотные, тонкие, продолговатые…

ТУК! ТУК! ТУК! ТУК-ТУК-ТУК!

Почему нельзя это выключить!!!?

Ягоды голубики синевато-чёрные с сильным голубовато-сизым налётом и зелёной мякотью… ТУК! ТУК-ТУК-ТУК-ТУК! ТУТ-ТУТ! ТУТ-ТУТ! Тут я, тут!

Я так напуган и растерян, что начинаю рыдать. Горько, тонко, отчаянно! Мой плач разливается в воздухе и просачивается внутрь земли. Он течёт по узким каменным коридорам, отражается эхом от горячих стен и пропитывает их во всей их рыхлой толщине. Кое-где, в тех местах, где в стены врезаны железные решётки, мой плач слышен сухим пескам и белому раскалённому небу. Но за песками голодный капкан океана, и мой плач тонет в нём.

Железные решётки – не просто моя фантазия. Сегодня я родился весной. На юго-востоке Бразилии. В городе, который называется Рио-де-Жанейро. В тюрьме.

Моя мать, худая бразильянка, лежит на сыром полу и истекает кровью. Она умрёт. Не сейчас. Через пару часов. А я ничего с этим не сделаю.

Я беспомощен.

Я – младенец.

Кто-то, у кого горячие мозолистые ладони, берёт меня на руки и укутывает в колючую, пропитанную потом простыню. Я открываю глаза, но вижу только тёмные, обведённые светом пятна. Это злит меня. И я снова рыдаю. То, что сразу после рождения людям запрещается видеть, несправедливо. Бессмысленно! Жестоко! Я ведь и так всё забуду. Совсем скоро, как только младенец уснёт, мои воспоминания о том, кто я есть и ради чего родился, исчезнут. Это только пока я всё помню. Это только пока я знаю, что меня ждёт. Хотя какая в этом может быть тайна. Жизнь это будет. Жизнь! Которую я смогу, хочу и должен прожить.

Я успокаиваюсь, и ребёнок успокаивается тоже. Я должен всё обдумать, пока могу. Возможно, всё не так уж плохо. Я родился. Я жив. Я в Бразилии. Нет– хуже вряд ли могло бы быть. Меня засунули дальше некуда. В Бразилии голубика точно не растёт.

Женщина, качающая меня на руках, добрая и тёплая. Она что-то ласково шепчет мне и бережно прижимает к своей груди. Мне даже кажется, что я знаю язык, на котором она говорит.

Покачивание в уютных руках убаюкивает, и мне приходится бороться с собственным дыханием, чтобы не уснуть. Пока рано. Сейчас я должен что-нибудь сделать, чтобы выбраться из тюрьмы. С этой женщиной у меня есть шанс. Хотя и крохотный.

Лицо женщины склоняется надо мной. Замолкнув, я смотрю на неё долгим взглядом чёрных пустых глаз. Тонкий луч солнца больно уколол их в роговицу, но я не заплакал. Даже не моргнул. Я должен делать вид, что смотрю. Именно сейчас в моих зрачках танцует солнце, а эта женщина смотрит на меня и видит, как на чёрном их фоне появляются светлые карамельные блики. Если она их увидит, то полюбит меня. Точно полюбит! Такая, как она, не может не полюбить. Женщина крепче прижимает меня к груди и, наклонившись, целует мой лоб мокрыми губами.

Я дышу очень быстро. Почти так же быстро, как колотится сердце внутри моего совсем ещё маленького тела. Жаль, если ничего не получится, но большего я сделать не могу.

Женщина тихо поёт мне песню. Солнце больше не колется. Время, которое считает необходимым заковывать в свои невидимые наручники всякого пришедшего в этот мир, находит и меня. Вместо благословения оно кладёт на мой лоб свою тяжёлую ледяную ладонь, и я наконец-то закрываю глаза.

Я засыпаю. На целую долгую неизвестную жизнь…

Глава 2. 6 лет

– Алешандри Сантино, вылезай немедленно! – мамин голос звучал так строго, что я чуть было его не послушался. Котёнок же, там, в темноте, жалобно мяукнул.

В канализации было прохладно, но пахло очень плохо. Я шёл на звук, опираясь ладонями на земляные стены. Фонарик выпал из моего кармана почти сразу, как я спрыгнул под люк. Воды было по колено, и мои шлёпанцы застревали в тягучей грязи.

– Эй, ты где? – спросил я шёпотом, чтобы не услышала мама.

– Алешандри!!!

Услышала. И в тоне ещё больше твёрдости. Прямо как у папы.

– Будь уверен, я всё расскажу отцу о твоих выходках!

Я вздрогнул, но сделал ещё пару шагов вперёд. Правый шлёпанец остался в рыхлом дне.

– Вот ты где! – обрадовался я, заметив две звёздочки впереди. У котят глаза в темноте блестят, и они всё видят. – Я скоро тебя спасу. Оставайся на месте! – велел я котёнку.