Цветок печальной любви

Глава 1: Колодец

Говорят, шиповник — цветок печальной любви. Легенда шепчет, что появился он не из семени, а из капель крови бесстрашной девицы, что предпочла острие кинжала ласкам нелюбимого. Упали те алые капли на скудную землю — и проросли дивным кустом в колючей броне, с цветами нежными, как первый румянец, и ягодами целебными, как память о боли, что не убивает, а закаляет. Красивая сказка. Страшная. Романтичная. Но всякая легенда — лишь отголосок забытой правды, семя, которое может прорасти в самом неожиданном сердце.

***

Последний день в приюте «Рассвет» выдался на удивление щедрым. Солнце, словно расплавленное золото, лилось на поляну у опушки леса, превращая каждую травинку в изумрудный клинок. Вика лежала на спине, чувствуя под собой теплый, дышащий землей ковер, и провожала глазами ватные флотилии облаков. Сегодня — точка отсчета. Восемнадцать, аттестат, дорога в город и место в библиотечном колледже. Страшно? Немного. Но куда страшнее — остаться. Ее мечты витали высоко, в той самой лазури: она видела себя среди стеллажей с древними фолиантами, шуршащими страницами, чувствовала тепло взгляда кого-то, чьи глаза будут понимать ее без слов. Жизнь только начиналась, и она была полна решимости выжать из нее все соки, как из спелой летней ягоды.

Внезапно, резко и сухо, будто ломали кость мироздания, раздался хруст ветки из чащи. Вика вздрогнула, приподнялась на локтях. Глаза впились в зеленую стену леса. Ни шевеления, ни шороха. Только маятник стрекозы мерно отсчитывал секунды в знойном воздухе.

— Воображение, — выдохнула она себе под нос, снова опускаясь на траву.

Но едла она закрыла глаза, чтобы вновь погрузиться в грезы, звук повторился. Теперь ближе. Отчетливее. Внутри все сжалось. «Малыши из приюта, — быстро сообразила она, — нарочно пугают на прощание. Ну уж нет!»

— Эй! — крикнула она, вскакивая. — Это не смешно! Выходите!

Ответом была лишь тишина, густая и насмешливая. Возмущенная, она шагнула под сень деревьев.

Лес принял ее, как принимает всех заблудших — сначала робким солнечным глянцем сквозь листву, потом все более глубоким, изумрудным полумраком. Воздух стал влажным, пахнущим прелой листвой, смолой и тайной. Вика шла, сначала ругая проказников, потом просто бродя, очарованная внезапной, дикой красотой этого места. Скрип вековых сосен, перешептывание берез, луч солнца, пробившийся точно в сердцевину папоротника-орляка, — она заблудилась, и тревога потонула в любопытстве.

И вот, в самой чаще, где свет едва пробивался, она наткнулась на него. Колодец. Не просто старый, а древний, будто выросший из самой земли, а не сложенный руками. Камни, поросшие бархатным мхом, сгнившая деревянная ступа над черным зевом. Подойдя на цыпочках, Вика заглянула внутрь. Глазам открылась бездонная, сырая тьма, от которой веяло холодом забвения. Пустота. Но какая-то… звенящая.

Девушка улыбнулась. В голове сама собой родилась мелодия, простенькая, сиротская песенка. Она наклонилась еще ниже и запела, бросив звуки в эту каменную глотку. И колодец ответил ей. Он подхватил ее голос, умножил его, обернул странным, вибрирующим эхом, будто пела не она одна, а все ее возможные судьбы, притаившиеся в глубине. Очарованная, она потянулась вперед, чтобы лучше слышать это многоголосое эхо своего одиночества.

И в этот миг нога резко подкосилась. Мшистый камень под ней внезапно ушел в сторону. Она вскрикнула, отчаянно взмахнув руками, пытаясь поймать равновесие. Но было поздно. Край скользкого камня боднул ее в бедро, и мир опрокинулся. Мелькание зеленого мха, клочка синего неба и нависающей над ней черной пустоты.

Она успела вцепиться пальцами в скользкий камень, ее тело нависло над пропастью, ноги брыкались, отыскивая опору в воздухе. Паника, острая и слепая, затопила сознание.

И тут — голос. Далекий, будто из другого измерения.

— Софи! Софилия!

Пальцы разжались. Камень выскользнул. Она полетела вниз, но не в ожидаемую ледяную воду, а в вихрь ослепительного света и звона в ушах.

****

Свет резал глаза, даже сквозь веки. Воздух пах не сыростью и хвоей, а лавандой, пылью и… воском.

— Софи, родная, очнись, взгляни на меня.

Женский голос, бархатный, полный трепетной тревоги. Вика с трудом разлепила ресницы. Над ней склонялось лицо — незнакомое и прекрасное. Женщина лет сорока, в высокой сложной прическе, с глазами цвета лесного озера, полными слез.

— Слава Богу, ты открыла глаза! Эдуард, иди скорее, она приходит в себя!

В комнату стремительно вошел мужчина, высокий, с проседью у висков и властным, но сейчас смягченным беспокойством лицом. Его одежда — что-то из исторического фильма: камзол, высокие сапоги.

— Наконец-то, — его голос прозвучал как раскат отдаленного грома, но в нем дрожала неуловимая нота облегчения. Он подошел к кровати, взял Вику за руку. Его пальцы были теплыми и шершавыми. — Мы уже думали, ты решила от нас упорхнуть, пташка.

Женщина, не выдержав, обняла его за талию, прижалась к плечу.

— Не говори так, Эдуард. Это была ужасно… Несчастный случай. — Она снова обратилась к Вике, ласково гладя ее по руке. — Ты упала с Агата, милая. Он понес, испугался кролика. Ты уже несколько часов без сознания.

Агат? Кролик? Софи? Мысли Вики метались, как пойманные птицы.

Вика заморгала. Сон, — первая ясная мысль прорезала туман. Очень яркий, очень странный сон. Надо проснуться.

Она лежала не на своей узкой железной кровати в приюте, а на огромной кровати с балдахином из струящегося шелка. Комната… комната была огромной, с резными панелями на стенах, тяжелыми портьерами и массивным туалетным столиком.

— Я… — ее собственный голос показался ей хриплым и чужим. — Я Виктория.

Мужчина и женщина переглянулись. В их глазах мелькнуло замешательство и усилившаяся тревога.

— Доктор говорил о возможной контузии, помутнении рассудка, — тихо произнесла женщина. — Она не узнает нас, Эдуард.

— Софилия, — мужчина сказал твердо, но мягко. — Ты дома. Это твоя мать, графиня Анна Вингерская. А я — твой отец, граф Эдуард Вингерский. Ты в безопасности.

Глава 2: Лунный вальс

Несколько дней спустя Вика — нет, Софилия — сдалась. Сон не заканчивался. Он лишь наращивал детали, как драгоценную оправу вокруг алмаза действительности. Утро начиналось не с гудка грузовика под окнами приюта, а с тихого стука в дверь и горничной с кувшином теплой розовой воды. Платья были неудобными и многослойными, но шелк ласкал кожу, а кружева казались сотканными из морозного воздуха. И семья… ее новая семья была похожа на иллюстрацию из самой прекрасной, самой жалостливой сказки.

Граф Эдуард Вингерский, ее «отец», оказался суровым лишь с виду. Его глаза смягчались, когда он смотрел на дочь, а в библиотеке он часами мог рассуждать о политике и коневодстве, словно пытаясь включить ее в свой мир. Графиня Анна, «мать», была воплощением нежности. Она поправляла непослушные локоны Софилии, ее пальцы, пахнущие фиалковым кремом, бессознательно искали дочкину руку за столом, будто боясь, что та вновь исчезнет в забытьи.

А еще был Лукас. Старший брат. От его присутствия в комнате словно прибывало света и воздуха. Высокий, широкоплечий, с насмешливыми карими глазами и улыбкой, озарявшей все лицо, он был героем из рыцарского романа, сошедшим со страниц. Он действительно состоял в Королевском ордене Серебряного Кленового Листа, занимался фехтованием, и звон его тренировочной рапиры был одним из фоновых звуков поместья.

— Сестренка, ты оживаешь на глазах! — говорил он за завтраком, ловко орудуя ножом и вилкой. — Скоро и на танцах заткнешь за пояс всех этих жеманных графинь.

Танцы. Бал. Эти слова звучали все чаще, наполняя воздух предвкушением и легкой паникой.

***

Однажды за ужином тема всплыла вновь. Огромный камин пылал, отбрасывая трепетные тени на столовое серебро.

— Приглашение от двора получено и подтверждено, — объявил граф, отпивая вина. — Бал в честь дня рождения его величества короля. В конце сезона. Через два месяца.

— И на нем будет кронпринц Кассиан, — графиня Анна произнесла это имя с почтительным благоговением. Глаза ее сияли. — Говорят, юноша редких достоинств. Умен, благороден, красив… и до сих пор не обручен.

Лукас фыркнул, но добродушно:

— Осторожнее, матушка. Вы смотрите на сестру так, будто она уже примеряет свадебный тюль.

— Лукас! — укоризненно сказала графиня, но уголки ее губ дрогнули. — Это событие величайшей важности. Весь свет королевства будет там. Мы должны быть безупречны.

Все взгляды обратились к Вике. Она чувствовала себя рыбой, выброшенной на песок.

— Я… я не думаю, что смогу поехать, — тихо выдохнула она, коля вилкой недоеденный десерт. — Голова еще кружится… да и танцы я не очень…

— Не говори ерунды, Софилия, — мягко, но неоспоримо прозвучал голос графа. — Это не прихоть. Это долг. Наша семья должна быть представлена. Ты будешь там.

В его тоне не было места для возражений. Это был не просто отец, это был глава рода, отдающий распоряжение. Вика почувствовала, как в груди сжимается холодный комок. Бал? Королевская семья? Это был шаг в самый эпицентр этого безумного мира, признание его правил. А она все еще тайно надеялась проснуться.

После ужина, будто спасаясь от духоты ожиданий и чужих планов, она выскользнула в сад. Сумерки были бархатными, пропитанными ароматом ночных фиалок. Блуждая, она вышла к конюшням. Там пахло сеном, деревом и здоровыми, теплыми животными. В одной из больших денников стоял вороной красавец конь с нервным блеском в глазах.

— Агат, моя леди, — пояснил молодой конюх, почтительно козырнув. — Тот самый, что… ну, что скинул вас. Очень горячий, но сердце золотое.

Конь фыркнул, будто слышал, и протянул морду к ее ладони. Вика, затаив дыхание, погладила бархатистую кожу. В груди что-то екнуло — не страх, а узнавание. Тяга. Она захотела оседлать эту мощь, ускакать прочь от условностей, от балов и кронпринцев, навстречу лесу и, возможно, разгадке.

— Я хочу прокатиться. Одна.

Конюх округлил глаза. «Моя леди, это невозможно! Без сопровождения гувернантки или брата…»

Но в ней проснулась не Софилия Вингерская, а Вика из приюта, упрямая и решительная. Она настаивала, тихо, но настойчиво, и в ее глазах горел огонек, которого слуги прежде не видели. В конце концов, ей принесли темно-синий амазонский костюм для верховой езды, помогли оседлать Агата — с особым, очень спокойным седлом.

И вот она была в седле. Лес встречал ее, как старый знакомый. И случилось чудо: тело ожило и вспомнило. Мышцы сами находили нужное положение, руки легли на поводья уверенно, ноги крепко обняли бока коня. Это была чужая мышечная память, подарок настоящей Софилии. И это было упоительно. Ветер свистел в ушах, сбивая непослушные пряди волос, земля мягко отдавалась под копытами. Она смеялась, и смех ее терялся в шелесте листьев.

Она искала глазами знакомые приметы, смотрела в чащу, надеясь увидеть очертания колодца — своего портала домой. Но лес был просто лесом, прекрасным и безмолвным.

И тогда, из-под копыта Агата, с писком метнулась в кусты лесная мышь.

Конь вздыбился с резким, испуганным фырканьем. Мир опрокинулся. Вика вскрикнула, судорожно вцепившись в гриву, но Агат, охваченный паникой, уже понесся, сокрушая подлесок, не разбирая дороги. В ушах стоял гул, ветер хлестал по лицу. Она потеряла поводья, ее трясло, как тростинку в потоке. Сквозь пелену страха она думала только одно: «Неужели опять?»

Агат вынесся на лунную поляну и рванул вдоль нее, не сбавляя бешеного галопа. Вика кричала уже не от испуга, а от отчаяния, чувствуя, как пальцы немеют, а силы покидают ее.

И вдруг — топот другого коня, быстрый и четкий. Сбоку, настигая. Чья-то сильная рука ловко перехватило поводья Агата, почти вырвав их из ее ослабевших пальцев.

— Тпру-у-у… Спокойно, красавец, спокойно… — прозвучал голос. Низкий, удивительно спокойный и властный. Он обращался к коню, но эти слова, как якорь, зацепили и ее панику.

Незнакомец, управляя своим собственным великолепным гнедым жеребцом, тянул, направлял, говорил без умолку ровным, убаюкивающим тенором. И Агат, фыркая, замедлялся. Его бешеный галоп перешел в тяжелую рысь, потом в шаг, и, наконец, он остановился, дрожа всем телом, обливаясь пеной.

Глава 3: Стальной клинок

Город, увиденный из окна кареты, был подобен ожившей гравюре. Шпили соборов пронзали низкое, серое небо, мостовые блестели от недавнего дождя, а воздух гудел от гула колес, криков разносчиков и звона кузнечных молотов. Вика прильнула к оконцу, впитывая эту какофонию жизни. Здесь, среди суеты, запаха жареных каштанов и морской соли, мир Вингеров на мгновение показался ей не театром, а реальностью с грубыми, шершавыми краями.

Но целью их визита был не город, а его сокровенная, бархатная суть. Магазин «Ла Флер де Лиль» — узкая, но глубокая лавка, где в полумраке, словка сокровища, лежали рулоны тканей.

Войдя внутрь, Вика замерла. Ее обоняние, еще не привыкшее к изыскам этого мира, было атаковано призрачным ароматом кедра, камфоры и старой пыли, смешанным с тонкими духами самой мадам Флер, владелицы заведения. Женщина в чепце и с лорнетом на цепочке скользнула к ним, как тень.

— Графиня Вингерская, мадемуазель Софилия! — ее голос был шелковистым, как самый дорогой атлас. — Мы ждали вас с величайшим нетерпением.

Началось. Рулоны, один за другим, разворачивались перед ней с почтительным шелестом. Это был немой гимн роскоши. Бархат, тяжелый и глубокий, как ночное небо, вбирающий в себя весь свет. Атлас, струящийся, как жидкая ртуть или лепестки пиона. Кружево, воздушное и сложное, словка морозные узоры на стекле. Шелк — десятки видов шелка: чесуча, шифон, парча, расшитая призрачными серебряными нитями.

— Для бала в честь его величества… — размышляла вслух графиня Анна, проводя рукой по переливающемуся лиловому муару. — Что-то светлое, невинное, но с достоинством. Небесно-голубой? Или, может, слоновая кость?

Мадам Флер тут же подхватывала, предлагая образцы вышивки, жемчуг, стразы. Вика чувствовала себя марионеткой. Ее мнение спрашивали, но взгляд графини уже светился определенной идеей. И тут Вика увидела его. В углу, чуть в стороне от парадных расцветок, лежал рулон шелка цвета пылающего заката — не кричаще-алого, а глубокого, теплого, с золотистыми переливами, как у спелого абрикоса. Цвет смелости. Цвет ее тайного, никем не виданного чувства к незнакомцу в лесу.

— А этот? — ее голос прозвучал тише, чем она хотела.

Графиня и мадам Флер обернулись. Наступила пауза.

— О… необычный выбор, мадемуазель, — осторожно произнесла владелица лавки. — Очень… жизнеутверждающий. Не для дебютанток, обычно. Но на ваших волосах и глазах… — Она профессионально оценила Вику взглядом. — Это могло бы быть ослепительно.

Графиня Анна смотрела на дочь задумчиво, будто впервые видя в ней эту искру.

— Это смело, Софилия. Очень смело. Ты уверена? На балу все будут в пастельных тонах.

Вика встретила ее взгляд. Внутри все дрожало, но она кивнула.

— Я уверена.

Решение было принято. К ткани цвета заката добавили тончайшее кружево цвета слоновой кости для отделки и серебряные нити для легкой вышивки в виде вьющихся побегов шиповника. Фасон выбрали классический для этого времени: узкий лиф, подчеркивающий талию, и пышная юбка с фижмами, но с более открытыми, чем обычно, плечами — еще один дерзкий шаг по меркам графини. Пока с нее снимали мерки холодными, уверенными пальцами помощницы мадам Флер, Вика думала не о бале, а о том, как этот цвет напоминал ей последние лучи солнца на темных волосах Алена.

***

Вечером, вернувшись в поместье, Вика не могла усидеть на месте. Мысли о нем, о его улыбке, о тайне, которой он себя окружил, жужжали в голове навязчивым роем. Рассказать брату? Родителям? Немыслимо. Это было ее единственное, сокровенное, вывезенное из того леса вместе с испугом и благодарностью.

Она вышла в западное крыло, откуда доносился знакомый, ритмичный звон — шип-скреб, шип-скреб. В тренировочном зале, освещенном факелами, Лукас отрабатывал приемы с теневым противником. Он был без камзола, в простой льняной рубахе, насквозь мокрой от пота, и кожаных штанах. Его движения были не просто упражнением; это был смертельный танец. Сталь рапиры сверкала, выписывая в воздухе сложные, геометрически безупречные арабески. Каждый выпад — молниеносный и точный, каждый париж — скупой и эффективный. Он не фехтовал, он мыслил клинком.

Вика притаилась в дверях, завороженная. Здесь не было и тени от того брата-шутника, что подтрунивал за завтраком. Здесь был воин. Рыцарь Ордена. И в этой суровой концентрации было что-то невероятно притягательное и… родственное.

Он закончил комбинацию, сделал шаг назад и заметил ее. Вместо раздражения на вторжение, его лицо озарила улыбка.

— Подглядываешь, сестренка? Хочешь, научу тебя сражаться? Бал — это, конечно, хорошо, но умение постоять за себя еще лучше.

Он говорил это шутя, но в его глазах светилась искренняя готовность.

— Мне… интересно, — честно сказала Вика, делая шаг вперед. Ее собственный голос в этой зале с высокими потолками звучал тихо. — Это выглядит как искусство.

— Искусство выживания, — поправил он, подбирая с пола вторую, учебную рапиру. Он взвесил ее на ладони и протянул ей рукояткой вперед. — Попробуй. Просто почувствуй вес.

Клинок был на удивление легким и живым в руке, будто жаждал движения. Вика неуверенно попыталась повторить одну из стоек, которую только что видела.

— Локоть ниже, — его голос прозвучал прямо у уха. Он встал сзади, не прикасаясь, но направляя ее взглядом и короткими указаниями. — Колено согнуто. Представь, что корень твой — в земле, а острие — продолжение твоей воли.

Она попыталась. Было неловко, непривычно. Но под его спокойным, уверенным руководством дрожь в руке постепенно утихла.

— Почему ты этим занимаешься? — спросила она, опуская рапиру. — Ты же уже рыцарь.

Лукас откинул со лба мокрые волосы, его лицо стало серьезным.

— Потому что долг — не титул на бумаге. Это уверенность в том, что твоя рука и твоя честь защитят то, что дорого. Семью. Дом. — Он посмотрел на нее прямо. — Тебя.

В этих словах не было пафоса. Только простая, стальная правда. И в этот момент пропасть между Викой-сиротой и Софилией-сестрой стала чуть меньше, чуть мельче. Здесь, в зале, пахнущем деревом, потом и сталью, не было места условностям бала или тайнам прошлого. Было только настоящее: брат, предлагающий силу, и сестра, начинающая понимать, что значит иметь такую защиту.