Цветы и пули

Глава 1. Вкус воздуха

Весенний вечер опускался на Токио. Тёплый ветерок путался в волосах, забирался под расстёгнутую ветровку, касался кожи — и я мог бы наслаждаться этим временем, если бы во мне ещё оставалась способность чувствовать что-то, кроме пустоты.

Я сидел на скамейке в небольшом парке у станции Накано, наблюдая, как солнце медленно плавится за крышами невысоких домов, окрашивая небо в оранжевое. Где-то рядом смеялись дети, пожилая пара кормила голубей остатками рисовых шариков, а молодой отец учил сына кататься на велосипеде. Обычная жизнь. Та самая, мимо которой я раньше проносился на чужой машине или которую наблюдал из окна квартиры, служившей нам временной базой. Тогда этот мир казался мне картонным, существующим где-то параллельно. Теперь же я сидел внутри него — и не знал, что с этим делать.

Меня зовут Рин. Двадцать шесть лет. И две недели назад я официально стал никем.

— Пап, смотри, я могу без рук! — крикнул мальчишка на велосипеде и тут же, испугавшись собственной смелости, снова вцепился в руль.

— Молодец, Юри! — отозвался отец, и в голосе его было столько тепла, что у меня заныло где-то под ложечкой.

Я тоже когда-то учился кататься. Отец бежал рядом, держал руль, смеялся. Потом перестал бегать. Потом перестал смеяться.

Я отвернулся. Слишком ярко. Слишком по-настоящему. Для таких, как я, этот свет не предназначен.

Решение уйти из группировки созревало долго. Одиннадцать лет я был частью механизма — сначала на побегушках, потом на подхвате, потом дошло и до «серьёзных дел». Принести, передать, последить за объектом, припугнуть должников. Моя физическая форма всегда была в порядке, а умение смотреть так, чтобы собеседник начинал заикаться, вообще считалось талантом. Меня ценили. Я был удобным инструментом: острым, надёжным, не задающим лишних вопросов.

А потом пришёл приказ. Я должен был сделать с человеком то, после чего возврата уже не бывает. Впервые за одиннадцать лет я увидел в чужих глазах не страх, а то же самое, что чувствовал сам — опустошение. И понял, что ещё один такой шаг — и я перестану быть собой навсегда. Если уже не перестал.

Уходить было страшно. В мире якудза это называют «выходом из игры» — звучит почти романтично, как в кино. В жизни это означало: сдать позиции, получить прощальный взгляд старого оябуна, в котором читалось «ты либо дурак, либо трус», и выйти в ночь с рюкзаком за плечами и суммой иен, которую мне кинули «на первое время». Как подачку. Как псу, который больше не хочет кусаться.

Старый босс был человеком старой закалки. Он понимал, что люди уходят. Он не одобрял, но и не мстил. Просто сказал: «Иди, Рин. Если надумаешь вернуться — двери открыты. Но знай: обратного пути не будет. Ты либо наш до конца, либо чужой навсегда».

Я ушёл. И две недели спустя понял, что он был прав. Обратного пути действительно нет. Но и вперёд — тоже.

— Молодой человек, вы не подскажете, который час?

Я вздрогнул, возвращаясь в реальность. Передо мной стоял пожилой мужчина с тростью и добрыми, выцветшими глазами.

— Почти семь, — ответил я, автоматически отмечая, что говорю слишком тихо, почти шёпотом. Раньше я не позволял себе такой расслабленности.

— Спасибо, сынок. Хорошего вечера, — он кивнул и побрёл дальше, а я снова уставился в никуда.

Хорошего вечера. Хорошей жизни. Хорошей попытки начать всё сначала.

За две недели я успел снять крошечную комнату в старом районе — дешевле некуда, с футоном, который пах сыростью, и соседями, которые работали в ночные смены и возвращались под утро, громко топая по лестнице. Купил самую необходимую одежду в универмаге — джинсы, простые футболки, ветровку, которые не кричали бы «бандит» на каждом шагу. И теперь сидел на скамейке, пытаясь придумать, чем заполнить дни, оставшиеся до того момента, когда деньги закончатся окончательно.

Проблема была даже не в финансах. Проблема была в том, что я понятия не имел, кем быть. Потому что оказалось, что кроме физической силы и умения выбивать долги у меня ничего нет.

Отец хотел, чтобы я продолжил его дело. Столярная мастерская, запах дерева и лака. «Ты, Рин, подрастёшь — помогать будешь». Я должен был помогать. Должен был держать доски, пока он их строгает. Вместо этого я научился держать нож.

В школе я учился средне. Да и кому нужен был университет, когда в пятнадцать тебя уже приметили старшие ребята из района, а в семнадцать ты впервые поехал на «стрелку» не просто так, а «по работе». Профессиональных навыков — ноль. Диплома — нет. Опыта работы, который можно указать в резюме, — тоже нет. «Работал в частной охране» — ну да, ну да. А то, что охранял подпольные клубы и коллекторов прикрывал, в трудовой книжке не напишешь.

Я задумчиво крутил в руках телефон, где в заметках был сохранён список вакансий, которые я обводил в газете Hello Work. Продавец в комбини. С людьми я работал. Только методы мои вряд ли устроят управляющего.

Официант в идзакая. Я представил, как подхожу к столику, за которым сидят трое поддатых посетителей, и один из них позволяет себе лишнее. Через минуту он лежит лицом в эдамамэ, а я стою над ним и вежливо интересуюсь: «Чай ещё будете?» До полиции, наверное, не дойдёт, но работу я точно потеряю.

Сотрудник на заправке. «Полный бак, пожалуйста». — «Хорошо». — «И масло проверьте». — «Хорошо». — «Почему так долго?» — «Смотри на меня. Долго?» — «...Извините». Но это опять не то.

Я вздохнул и убрал телефон. Мальчишка на велосипеде наконец уехал с отцом, дети разбежались по домам, и парк постепенно пустел. Тёплый ветер сменился прохладой, и я поёжился, впервые заметив, что продрог. Весна в Токио — обманщица. Сакура отцвела неделю назад, лепестки смыло дождями, но воздух всё ещё хранит эту странную смесь тепла и холода. Снаружи ласково, а внутри всё равно зябко.