Далекое-далекое море

Далекое-далекое море

(*)

Море далеко… нет, плотью своей оно рядом, Алана могла бы всего каких-то минут десять идти и оказалась бы у самого его берега. Но в море её не ждут. Она дар для сухопутных, а по сути – в ссылке. Не решился брат родной, отцеубийца и узурпатор её впрямую убить, побоялся того, что будет, или того, что противница его – их сестрица Эва на это скажет. А она скажет! Вот и сослал. И красивый жест дружбы, и от неприятной тени при дворе своём избавился.

Море оно рядом, но Алана в нём уже чужая. И на суше как на чужбине. И что-то только бесится в груди, не то остатки моря, не то сухой воздух не даёт покоя – а всё некуда деться!

Царь Витольд, к слову, распорядился, чтобы каждый день морской гостье наполняли ванную морской водою. Дело, конечно, хлопотливое, вызывало среди слуг пересуды и смешки, но Алана и правда почувствовала некоторое облегчение. Оказывается, тело можно было обмануть! Оно, скучавшее по морской воде, довольствовалось жалкими солёными лужами! Это была не жизнь, не то свободное стремление, и каждый вдох по-прежнему приносил Алане некоторой раздражение, а под конец долгого (о, как долги на суше дни!) дня, полную невозможность говорить, так всё пересыхало внутри…

Нет, это была не жизнь, но это было уже не умирание. Не то медленно и унизительное схождение в ничто, которое пророчил ей Сигер, ссылая сюда. Нет, это было уже не оно. Он хотел чтобы она медленно тлела, иссыхала, непринятая морем, чтобы не нашла никакого отклика на суше, чтобы из гордыни своей или из глупости померла в тоске и стала ничем. Но она осталась… выживала изо дня в день, погружаясь в принесённую морскую воду, чувствовала краткое облегчение и понимала, что ещё может протянуть.

Сколько? День? Месяц? Годы? Алана не загадывала. Она пыталась свыкнуться с новым существованием и полной зависимостью от царя Витольда, который мог легко отнять свою волю и запретить слугам наполнять ей каждый день ванную и тогда уж точно смерть. Она пыталась и понемногу это даже стало получаться.

Алана поймала себя на странной мысли. Она поняла, что не боится умереть. Да, теперь ей не стать пеной морской, не слиться в вечности с водой, но и что? Что дало ей море, кроме тоски на суше? Какие такие силы оно в неё влило? Да даже если и влило, то что потребовало? Одиночества? Отречения от прежнего мира?

Нет, что-то в Алане окончательно надломилось и теперь она не боялась смерти. С благодарностью принимала она каждую новую ванну, но не жила весь день мыслями о том, что её может не быть или что будет после… или вдруг Витольд разгневается или забудет её? Она не думала ни о чём подобном. Всё это её не интересовало. До Аланы дошла простая истина: она всё равно не способна повлиять на события! Она – лишь волна. А волна поддаётся течению. И Алана поддавалась своему течению, забыв тревогу завтрашнего дня.

С удивлением Алана воспринимала и перемены в своём теле. Оказывается, а раньше ей и не думалось, сухопутные живут иначе и стареют иначе, и меньше лет отведено им. Там, в водном царстве, Алана могла считаться совсем ещё ребёнком. Здесь же, среди сухопутных, выглядела она невестой на выданье, и кожа её была как бы более зрелой, и руки стали как грубее. Служанка же, привыкшая к своей морской царевне, всё болтала, делилась секретами:

– Ты лицо держи в строгости, царевна, не улыбайся часто, а не то залягут у тебя на лице морщины.

Алана разглядывала своё лицо в зеркало, дивилась переменам в цвете его, и думала, что уж что-что, а вот морщины от частых улыбок ей не грозят. Больше не грозят. С тех пор, как умер её отец и Царь Морской, она и не была счастлива. Эва с Сигером вцепились в трон, начали плести друг против друга сети, а что в итоге? Эва ничего не получила, кроме проблем, и за отца не отомстила…

А Алана на суше. Ей уже в море не вернуться, сестры не увидеть, но о том тоже как-то уже не печалилось Алане. Она почувствовала себя как-то лучше, когда приняла то, что Эве нет до неё никакого дела – ей важен лишь трон, может быть, даже их отец ей уже не важен. Это повод, не так ли?

Алана поняла это, и ей стало легче жить. Ей близкие родственники были мерзкими, властолюбивыми интриганами. И даже Бардо, этот полукровка… он туда же. Они могли бы держаться вместе, могли бы дать втроём отпор Сигеру, могли бы придумать настоящее дело, но Бардо прибился к Сигеру, словно надеясь стать его тенью, Эва борется сама и не признаёт никого, а Алана на суше. Что до других братьев и сестёр, так те либо далече, либо немы, либо пугливы и примут любую волю Морского Царства.

И только Алана на суше. Здесь и умрёт. И не будет ей море могилой…

Дни на суше тянутся невыносимо навроде водорослей – тянутся чего-то, тянутся, а корневищ не видно. Чтобы скрасить тоску, спит Алана, непривычно много спит, и организм её возмущается, но море далеко и на суше взывать ему не к кому. В другие же часы Алана читает в библиотеке. Своею волей за книги села! Кто ж такое придумал бы? Какой насмешник? Алана всегда слышала, что от неё ничего и не ждут, кроме веселья, танцев и песен. Но теперь ей не хочется веселиться, она разучилась танцевать и в уме нет ни одной песни.

Она читает книги! И нарочно выбрала о суше, чтобы поменьше было моря. Во-первых, врут. Все эти сухопутные врут. Они ничего не знают о течениях, не имеют представления о воде, но ведут себя так, словно могут обмануть море, а их корабли… их корабли – это милосердие Морского Царства, и нет среди них ни одного, который победил бы море, если бы оно захотело его потопить. По-настоящему захотело.

Во-вторых, больно. Они же остались там. Они – родные, пусть и гадкие, погрязшие в своих интригах, легко разменявшие между собою её, чтобы только не мешалась под ногами! Но родные. И море… море, которое осталось в самой Алане было ничем по сравнению с тем морем, которое просыпалось внутри её души, когда она была в воде. Оказывается, и море может быть слишком разным.

Приходилось читать про сушу. Алана много узнала о пещерах – прежде она знала только водные и не ведала, что и у сухопутных они тоже бывают, и в них водятся звери. Читала про горы, ведь прежде она видела лишь небольшие уже, ушедшие в воду горы… оказывается, есть горы, которые касаются неба. Алане иногда казалось, что небо – это тоже море. Ведь оно такое же грозное и такое же милосердное, такое же изменчивое и ещё – синее.